Михаил  Юдсон Ревизор-с

Выпуск 55

Содержание:

Елена  Клещенко Призыв

Юрий  Лопотецкий Мудрый совет

Михаил  Юдсон Ревизор-с

Радий  Радутный Холодный резерв

Давид  Шраер–Петров Дом Эдгара По

Михаил  Павлов Дом на болоте

Владимир  Кузнецов Ликвидатор

* * *

Елена  КлещенкоПризыв

    Казенный конвертик в колонке новых писем, на самом верху. Сердце ухнуло в пятки, но правильный порядок действий сам высветился, как напоминалка из записной книжки: «Ни в коем случае не кликать на него — запустить ту программку, быстро, пока не сгенерилось и не ушло уведомление о получении».      …Так, вроде успела. Марго для верности сразу закрыла почтовый клиент и выключила эском. Пальцы крупно дрожали. Ничего, повестки больше нет, пропала повестка, я ничего не получала. Теперь еще есть пара дней или даже неделя. Сколько они будут ждать, прежде чем пришлют вторую? Или сразу сами придут?      Марго не курила, но в такой отчаянной ситуации это было просто необходимо. Сигареты, пепельницу и зажигалку пришлось стырить у мамы. Неумело щелкнула раз, другой, пламя подросло, обожгло пальцы. Марго расплакалась.      Ну и что, я ведь этого ждала, сказала она себе — и соврала. То есть она вроде как соображала, что деньрожденьице было в июне, что стукнуло ей, Марго, восемнадцать, а последний тест на интеллект показал 120, что дизайнерский колледж отсрочки не дает и вообще никаких отмазок у нее нет. Повестка из военкомата, уведомляющая о необходимости явиться для прохождения вычислительной службы, была неизбежна. Все это Марго помнила и понимала, даже пыталась говорить с матерью, и все равно проклятый зеленый конвертик на официальный «паспортный» адрес упал как кирпич с ясного неба.      Почему я такая легкомысленная дура? Потому что все плохое случается не со мной, даже если это плохое записано в законе. Потому что экзаменационные тесты я прошла на ура, в десятке лучших, и препод на архитектуре сайтов сказал, что я перспективная. (Зачем они все так говорили, как будто не знали о призыве?! Наверное, просто не сомневались, что я сумею откосить, как умная.) Потому что осень и желтые листья. Потому что Родион заплатил за меня в кофейне и проводил до метро… Самому-то Родиону родители сделали справку о каких-то эпилептоидных симптомах. Он говорил, что это верняк на двести процентов, что для армейских компьютеров его теперь нет, а никакого отношения к настоящей эпилепсии эти симптомы, даже если бы они по правде были, не имеют.      Хорошо всем, у кого предки хоть что-то соображают! Вспомнив материно «там из тебя человека сделают», Марго возрыдала с новой силой. Интересно: из-за всякой ерунды она прямо ну так переживает — на полчаса телефон в эскоме выключишь, потом неделю дуется и попрекает! А где любой нормальный человек своего ребенка бы спас… Или она специально хочет от меня избавиться хоть на два года, чтобы со своим гошей тут жить, и я бы перед глазами не маячила… Нет, стыдно так про маму. Ну почему все-таки, когда реально нужна ее защита, то ни фига и все приходится делать самой?!      Сама для себя Марго пока что сделала немного: два месяца назад отыскала в Сети портал «Коси, коса — Girls Vs. Army». Поизучала, что там лежало — выдержки из законов, образцы заявлений и каких-то исков (вообще ничего не понятно), ответы на часто задаваемые вопросы (да-а, у меня — никаких уважительных причин ни по медицинской, ни по семейной линии), погуляла по форумам и чатам. Хотела посоветоваться, с чего лучше начать, но тут экзамены, потом Родион…      Так или иначе, про то, что делать с первой повесткой, Марго узнала как раз на «Косе», оттуда и программку «Letter-eater» скачала, чтобы потерять из почты повестку. Стоп реветь, ну-ка, где там закладочка? Может, чего подскажут? Не первая же я!      Окошко шустро оплелось по краям золотистыми, русыми и черными косами. Ага, вот и тема «призыву нет?». Десяток посетителей, среди них пара знакомых по прошлым визитам. Одна, с самокритичным ником Крыска, снова доводила до общего сведения, что она твердо решила косить через беременность и осталось только определиться с выбором отца. Ту же песню она пела в июле — видно, с кандидатами в отцы было негусто. Хотя какой-то Вуглускр отвечал Крыске двусмысленно и кокетливо. Но, может, он жил далеко от нее и ничем не рисковал. Или сам был девушкой.      Кстати, мама потому сама и не служила, что у нее уже была в проекте Марго. Она-то не специально это сделала, просто иногда такое случается. А что, было бы круто: мам, хорошая новость, ты бабушка… Некоторое время она злорадно представляла, как это могло бы быть. Просто чтобы душу отвести. Может, Марго раньше и думала про Родиона в этом смысле (никого не касается, думала или нет), но уподобляться Крыске не хотелось абсолютно. И потом — тогда, наверное, придется повторить и мамину, с позволения сказать, карьеру, а это выглядело в целом не менее мрачно, чем армия.      Марго застучала по клавиатуре.      — систерс энд бразерс, меня высветили! (Плачущая рожица.) поможи-ите! в генпаспорте есть предрасположенность к сердечно-сосудистым заболеваниям, с этим можно что-то сделать?      В ответ высыпала стая кривых смайлов с высунутыми языками.      буа-ха-ха!      Margooo, вы делаете мне смешно      у меня вторая степень инвалидности, опо-двига, и то скоро поеду голову брить      Девочка, предрасположенность — еще не болезнь. Тем более к мозгам отношения не имеет. Им вообще пох, если что-то болит или не шевелится. Им головы нужны.      — поняла, поняла. спасибо всем      да ладно, не плачь. всюду жизнь, как говорил писатель Ярошенко      Крыса, шла бы ты в свою клетку! Марго, надеюсь, время у тебя еще есть?      Спрашивала Поляница — дама авторитетная и справедливая. Имелся в виду «Letter-eater».      — а то! — гордо ответила Марго.      молодец! теперь главное — спокойствие. учишься?      — дизайн      мдя. деньгами богата?      — как все      еще раз мдя. мама-папа?      — только мама. сисадмин в гипермарке      со здоровьем у мамы как?      — ОК      это в любом случае хорошо. а голову брить очень не хочешь?      — ну!      внимание на монитор: ОЧЕНЬ не хочешь?      — очень, систер. я там подохну.      сама откуда, если не секрет?      — мск      ну ты, главное, не грусти      И затем почти минуту от Поляницы ничего не было, только от Крыски упало три истерических вопля. Но ведь не просто так она спрашивала? Не лишь бы разговор поддержать?.. Надо подождать… Да! — в личке мигнуло приглашение в приват.      Марго, для москвичей есть одно решение. На крайний случай. Если найдешь любой другой выход, этим не пользуйся. Лови ссылку. Там голосовой чат, назовешь меня. Объяснять ничего не надо, они поймут. Это сообщение не забудь удалить по-умному.      — спасибо!!!      Не за что. Удачи!      Ссылка выглядела странно, ни на что не похоже — цифры с буквами вперемешку, мелкая складочка в Сети, которая сегодня есть, а завтра разгладилась без следа. Марго навела курсор, но кликать не стала. «Если найдешь любой другой выход, этим не пользуйся». Криминал, значит.           ***      С другими выходами, однако, было не очень. Марго прилежно облазила всю «Косу», вверх и вниз по прядям, то бишь по тредам. Толку ноль. Зашла в «Улисс». (Этот сайт назвали в честь легендарного героя, который впервые в мировой истории пытался откосить по кризе. Хотя злые прапора героя раскололи, доказали его вменяемость и пришлось-таки ему воевать с троянцами — прецедент был создан.) Хозяин ресурса, сам выступавший под ником Улисс, человек хороший, но бестолковый, поощрял рассказывание анекдотов и историй из армейского быта. Может быть, конечно, здесь и была полезная информация по части выживания с наименьшими потерями, но анекдоты и ужастики превалировали.      * Вычислительная служба — это тупо. Следующий шаг — землю кирками мотыжить вместо спецтехники. Я все понимаю, компьютеры денег стоят, а мозги призывников бесплатные…      * Старшина у нас зверь. — Это что, вот у меня старшина баба. — Злобная? — Не приведи бог. Одни наряды на уме.      * Это, по сути, не электроды, это транзисторы. В нервных клетках поток положительных ионов, в металлических проводниках — электронов, сигналы, секи, напрямую не могут перетекать…      * Рота! Шире шаг! Почему зад не поет?      * Башку бреют каждую неделю. От электродов болячек нет, не верьте, кто будет говорить, они совершенно инертные. Зато мазь противная, не липкая, но склизкая…      * В армии все, что ниже электродов, считается ж.пой. И правильно!      * Шесть часов в день, не считая строевой подготовки. Потом думаешь, че ж я делал-то? и полный ноль. Главное ощущение — отсутствие смысла. А больше делать все равно нечего.      * Ты чем тут занимаешься? — Рисую заставку для ротного сайта, товарищ прапорщик! — Ну-ну, рисуй… Моцарт.      * Подключают посменно. Подъем по гудку, завтрак растворимый, в диализных пакетах. Потом бла-бла-бла: виртуальные звездные войны, […] гражданская ответственность, каждое […] боевое действие, отработанное в виртуале, спасает тысячи жизней в реале, миллионы военных операций против потенциального противника, не претворенные в жизнь именно потому, что вашими силами… […] Потом промывка мозгов уже в прямом смысле — подготовка к боевым действиям […] Объяснять бессмысленно, с кем не было, тот не поймет. Память не совсем отшибает, но около того. Помнишь какую-то тетку, но не уверен, то ли это твоя мама, то ли не твоя, а дружбана, то ли вообще воспитательница из детского садика. Некоторым даже вставляет, ржут как кони…      * Сынок, ну как там, нормально? — Да нормально, мама. — А по сравнению с ребятами ты как, на уровне? — Да там одни идиоты. — Так ты еще и лучше их?! — Ну… так тоже нельзя сказать… Но я на уровне!      * Насчет секса — брехня, что нельзя. Можно и даже рекомендуется, как бы для здоровья и снятия эмоциональной напряженности. Есть специальные комнаты, стены красно-розовые. Ненавижу розовый!!! Как договоришься с парнем, надо отметиться у дежурного, потом тебе и ему занести в личные графики, кто сколько раз […]… А вот самое пикантное: у нас в конце месяца тех, кто мало внимания уделяет эмоциональной половой жизни, загоняли по двое в эти комнатки, кого с кем придется, и сиди, пока не отчитаешься. Кто поумнее, в следующий раз уже сами…      * У нас армия на контрактной основе — кто не заключил контракт с военкомом, тот и служит.      * Почему это некоторым нравится? Мне не понять, но если бы не нравилось, не оставались бы на сверхсрочную. Вообще у нас в части была одна, Светой звали. Сразу после призыва ревела, собиралась бежать (куда и как??? Не знаю), а через месяц и ничего. Сначала не любила пылесос, а потом втянулась. И родине служила, и снятие напряженности выполняла регулярно…      * Если вам пришла повестка из военкомата, не расстраивайтесь. Скопируйте ее 40 раз и разошлите друзьям. И БУДЕТ ВАМ СЧАСТЬЕ!!!      На этом месте Марго выскочила из «Улисса». И нырнула в ссылку, которую дала Поляница.      «ЗДЕСЬ ЖИВЕТ СОЛО», возвестила заставка. Вокруг сидели мультяшки: рыжий наглец-капитан из «Звездных войн», ворона, кокетливо обернувшая крылья страусовым палантином, Двуглавый Юл с бокалом ртутного коктейля… Марго торопливо сунулась в свою базу аватар. Анимированных не так много, меньше десятка. Мышь — нафиг, еще примут за Крыску, если они в курсе дел на «Косе». Лохматенькая бисёдзё с гигантизмом глаз и в юбочке короче трусов — глупо. Медведик — подумают, что она парень… Ладно, пусть буду диснеевская Красавица без Чудовища. Сойдет для сельской местности.      Марго поместила Красавицу в разговорное окно, надела наушники и подтянула к губам микрофон:      — Эй! Есть кто живой?      Мультяшка с запозданием повторила в наушниках эти слова. Довольно-таки жалким голоском, если честно.      Секунда… Пять…      Соло шевельнулся, повернул пилотское кресло, пригладил волосы, выдал нахальную улыбку:      — Какие люди и без охраны, — голос был знаком по «Звездным войнам», а нарисованный рот в виде лежачей D двигался не совсем в лад. — Здравствуй, Бэль. Боюсь, тут нет твоего принца, но нет и Гастона. С чем пожаловала?      — Я от Поляницы. Мне сказали, можно сюда. Если больше никак. А у меня…      — Мине-у-миня, — перебила ворона хриплым цыганским контральто. — Опять она за свое. Благотворительностью занимается за наш счет.      — Каррр! — отозвался Соло. — А разве мы не вместе это решили?      — Юл, а твое мнение? Юл! Алё, в танке!      — Юл-Два, опять отмолчаться хотите?      — Да ушли они.      — Ладно, беру огонь на себя! — Соло поставил локти на подлокотники, поднял сжатые кулаки. — Бэль, по-детски звучишь?      — Э-э, децл… — Никаких сложностей с сетевым жаргоном у нормальных адаптированных людей, в общем-то, не бывает. Кроме одного случая: если из десяти слов непонятным именно тебе окажется ключевое.      — Лови стрелу: сегодня с шести до семи, три три — сто пятьдесят четыре, под Карнуминасом. Втыкаешь?      Встреча на станции метро, цифры — линия и станция, по кодам автоматов, а кто такой Карнуминас… «Красная крепость», квэн., Толк.» — услужливо подсказало окошко транслятора. Ну, охота была дуру строить, выясним.      — Да. Как я вас узнаю, капитан?      — Я думал, моя физиономия известна в этой части Вселенной! — Соло весело хохотнул. — Не бойся, не перепутаешь. А ты в офлайне какая, если коротко?      Марго изложила свои приметы.      — Понял. До приятного свиданья, Бэль!           ***           Когда Марго вычислила станцию метро (в Сети можно найти все, лишь бы знать, что ищешь), сразу прояснился и Карнуминас — кирпично-позолотное панно в тупиковом конце вестибюля, изображающее Кремль. Кто скажет, что это не красная крепость, пусть первый бросит камень! Как раз под Кремлем располагался удобный каменный бордюр. Здесь сидели и стояли всякие разные — в самом же деле, идеальное место для стрелок.      К шести она еле успела. Ни школьник в клетчатой куртке, с бананами в ушах, ни дедуля, похожий на индюка, очевидно, не могли оказаться Соло. Марго уселась на бордюр, на собственную сумку. Полосатый сине бело-оранжевый шарф свесился до полу, но Марго не стала его подбирать: пусть болтается, чтобы издали было видно. А то мало ли девчонок в белых джинсах и курточках, с русыми косами и в синих линзах!      Капитан не спешил. Марго уже начала думать, что придется торчать тут до семи, а потом уходить ни с чем, как прямо над ее головой прозвучал хрипловатый баритон:      — Бэль, не меня ждешь?      Атласные черные брюки. Френч с воронеными металлическими застежками. Улыбка в черно-седой бороде. Старомодные очки узкими полосками. Несколько выбивается из стиля картинка на майке, между полами расстегнутого френча: STAR WARS — и Соло на фоне Чубаки.      — Вас.      Марго думала, что «черный доктор» — специалист по уклонению от призыва — будет моложе. Ну, не ее лет, конечно, но до тридцати. А этому дядечке наверное, все сорок. И на вид вовсе не маргинал, а среднее звено из умников, какой-нибудь веб-дизайнер высшего класса, адвокат, копирайтер или журналист… Обращение на вы принял как должное. Присел рядом.      — Молодец, все правильно сделала. Теперь слушай совсем внимательно. Помочь мы тебе попробуем, но если ты соглашаешься, дальше будет так: ты отправляешься со мной, к нам на квартиру, причем адреса не называешь никому. Родным рассказываешь любую байку на твое усмотрение. Тебе придется провести у нас дня три, максимум пять.      — А-а… — Всё, что Марго подумала, отразилось на ее физиономии. Соло устало улыбнулся.      — Бэль, наше занятие — это риск. Для меня тоже. Ты спрашиваешь, как я докажу, что мы не пустим тебя на мясные консервы и не продадим в Туркмению. Честно — никак. Ты веришь мне, а я верю тебе. Или хоть сейчас дави ближайшую полицейскую кнопку и говори, что вон тот человек обещал отмазать от призыва и делал непристойные предложения.      Марго замотала головой.      — Ну спасибо. Сразу скажу, чего не будет: ничего неприличного и чересчур вредного для здоровья. Даже никакой медицины. Просто поживешь у меня в гостях, в отдельной комнате. Кое-чему поучишься. А потом вернешься домой. Кредитка с собой?      — Да, но…      — Много не понадобится. Только на прокорм лично тебе на эти самые три дня. Гонораров мы не берем, но и кормить за свой счет всех, кто вписывается, не можем.      — Три дня, а потом?      — А потом едешь домой. И от души надеюсь, что армия к тому времени перестанет в тебе нуждаться.      — Это точно?!      — Бэль… ох, прости, как тебя зовут по реалу?.. Марго, я не стоматолог, гарантийных талонов не выдаю. Сразу предупреждаю: может ничего не получиться. Бывали прецеденты. Сама смотри, будешь с нами дело иметь или расстанемся случайными знакомыми.      Марго подняла шарфовый хвост и обернула вокруг шеи. Ленка подтвердит, что я у нее, если моя мама спросит, — я же ее прикрывала, когда она осталась у своего Вадима и чуть не спалилась… Гарантий никаких. Но повестка-то ведь снова придет…      — Буду дело иметь. А вас как по реалу зовут?      — Пока пускай будет Соло, — невозмутимо ответил «черный доктор», поднимаясь и застегивая френч. Картинка на майке почти погасла, последние рыжие пятна таяли в черноте, как сахар в кофе.      Проехав несколько станций, они вышли в подземный переход. Не поднимаясь наверх, прошли сквозь модный магазин. Марго сюда никогда не заходила, чтобы попусту не расстраиваться — цены не для них с мамой, да и охранники злые, могут сразу выгнать. Остановилась бы поглазеть на соблазнительные плакаты в витринах «Распродажа летней коллекции!!!» и «Скидка 90%!!!», но Соло ровной деловой поступью шествовал мимо, пока они не оказались около неприметной лесенки наверх. За стеклянной дверью маячил уличный свет. Соло мазнул пальцем по индикатору, усатый охранник кивнул ему, а с ним пропустил и Марго.      Они оказались во внутреннем дворике. Четыре старинных дома срослись углами, оберегая кусок пространства, как будто перенесенный в помпезный центр из тихого спального района, где нет дресскода, фейс-контроля и коллекционных распродаж, дворники ленятся убирать листья, женщины выходят с ненакрашенными глазами, а в аптечных киосках можно купить этиловый спирт «для наружного употребления», зато хорошей «марки» или чашечки кофе стоимостью в целый обед днем с огнем не найдешь…      Липы и красные клены стоят хороводом вокруг облезлой детской площадки. На воротах в подземный гараж изображено марсианское море, оно бурлит и дымится изо всех сил, а в пурпурном небе среди спутников и глайдеров чернеет неизбежное «Мишка лох». Печальные рыжие фонари млеют в вечернем свете, самодельная скамейка, крытая клеенкой, на ней и вокруг нее сидят и лежат кошки. За аркой мигают рекламы, мелькают машины, но что это за улица, Марго не сообразила.      Десятый подъезд, четвертый этаж (спохватилась и стала замечать дорогу). Соло давит круглую кнопку, вызванивая затейливый ритм. Лязгают старомодные замки.      — Привел?      — Вот, прошу любить.      — Добрый вечер.      — Добрый.      Если Соло можно было принять за адвоката, то женщина, открывшая дверь, на супругу адвоката была не похожа совсем. Худое бледное лицо, русая челка до середины лба — ровная, как по линейке отрезанная; мужская клетчатая рубаха с закатанными рукавами, ноги в черных спортивных колготках с рекламными лейблами. Холодно улыбнулась, прищурилась, отсканировала Марго глазами, будто школьный гинеколог, — сто срезов в минуту…      — Это Бэль, ее зовут Марго, — сказал Соло.      — Лара. Ужинать будете?      — Чуть позже. Сначала посмотримся.      Марго стащила с ног бегунки. Вешалка была высоко, с множеством маленьких крючков, шарф удалось повесить с третьей попытки. Лара неподвижно стояла под аркой, ведущей из коридора в кухню. Увидев, что шарф побежден, стукнула по двери слева: «Руки помыть и нос попудрить — вот здесь, потом проходи туда».      Точно, как у частного врача. Только секретарша грубоватая.      «Туда» оказалось большой странной комнатой. Высокий потолок с белыми лепными гирляндами — какие-то листья, туго перевитые лентой. Диковинная люстра, сделанная, кажется, из настоящих золотисто-коричневых кружев. Круглый черный стол посредине. Чудное окно выступает наружу углами, как старинный фонарь, — эркер, вспомнилось слово. На подоконнике огромный, чуть не до потолка, фикус и желтые яблоки выложены в ряд. Картина: две собаки ждут кого-то у крыльца. Противоположная стена превращена в стеллаж, занятый наполовину бумажными книгами, наполовину дисками и накопителями, рядом лесенка на роликах. Соло нигде нет.      Вытертый паркет под пятками казался теплым. Марго подошла к столу, неловко отодвинула тяжелый стул — и ойкнула. Что-то красное живо метнулось от блестящей поверхности в глубину. Далеко, однако, не ушло, зависло, растопырив лучи. Шестилучевая морская звезда пушистилась нежными алыми иголочками, а в центре у нее был любопытный птичий глаз. Марго осторожно положила палец на стол, надавила — пластик чуть-чуть подался. Палец начертил кружок. Звезда снова поднялась, однако совсем близко не подошла: накренившись, наблюдала искоса. Палец дернулся в ее сторону — звезда шарахнулась, но тоже словно бы не всерьез, не испугалась на самом деле…      — Маська пришла? — спросил Соло. Подошел, встал рядом, положил на стол ладонь с растопыренными пальцами. Маська так и бросилась к нему, подсунула лучи под пальцы, радостно зашевелилась, будто старалась пощекотать. — Привет-привет, бандитка. Кто троих новеньких за неделю слопал? Маська слопала, умница. А кто у нас биоразнообразие будет создавать, Чарльз Дарвин? Иди, проглотка! — Соло шлепнул ладонью, Маська улепетнула уже по-настоящему.      — Мое произведение, — сообщил он. — Вроде бы простая звездочка, а вот поела всю придонную фауну и реактивно плавать наловчилась… Я тебе потом покажу, что тут к чему. Захочешь — своего зверька нарисуешь, или смотреть за ними будешь. Тут и статистика есть, и функция поиска, всё про всех можно знать!      — Это вирт-эволюшн?      — Первый в Москве, — так же гордо, будто восьмиклассник, ответил Соло. Все свои понты он, похоже, снял вместе с френчем. — Двадцать три года без перезагрузок, несколько сот авторов. По большей части зверики, конечно, не выживают, зато остальные… Тут тако-ое плавает! Нервным и нетрезвым лучше не смотреть! Маська среди них еще дуська. А ты ловко ее подманила.      — Я случайно.      — Случайностей не бывает. — Соло посерьезнел. — Пойдем, Марго, проведем один маленький тестик, а уж потом откушаем.      Шлем был как в школьном медицинском кабинете, и программа тоже показалась знакомой — по такой проверяли мозги перед экзаменами, чтобы исключить занижение результата по случайным причинам. Только были в ней какие-то другие кнопки, и что делал Соло, оставалось непонятным.      Считать он ее не заставлял, воображать геометрические фигуры — тоже. Вместо этого сунул в руки толстую бумажную книгу, раскрыл посередине:      — Читай здесь. Вслух.      — Провинция справляет Рождество, дворец наместника увит омелой… — забубнила Марго. Над ухом кликала мышь, «черный доктор» то втягивал носом воздух, то хмыкал. Марго хотелось взглянуть на экран, но смотреть и читать одновременно не получалось.      — Хорошо, спасибо. Теперь давай играть в ассоциации. Я говорю слово, ты другое, какое приходит в голову, но связанное по смыслу, например, «яблоко — компот». Дерево?      — Листья.      — Дом?      — Подъезд…      Дурацкая игра продолжалась долго, она даже устала и стала вместо существительных называть подходящие, по ее мнению, прилагательные. Зато Соло становился все веселее и веселее, слышно было по голосу.      — А-атлична! Снимай каску!      Марго стащила шлем с головы, помотала косой.      — Ну и что?      — Все путем. Я берусь с тобой работать. Верней, работать будешь ты. А мы все здесь будем тебя развлекать по мере сил и возможностей! Пойдем, покажу твои апартаменты.      Апартаменты оказались маленькой комнаткой, узкой, как чехол от эскома. Через высокое окно проникал свет фонарей. Соло щелкнул выключателем, потом другим, и два желтых круга легли на паркет. Дешевые лампы-прищепки располагались над столом и над топчаном в углу. Люстры под потолком, кажется, не было. Зато был помпезный стул с круглой спинкой, табурет и стеллажи с книгами и дисками. Ни компьютера, ни видеоцентра, ни музыки… хотя нет, проигрыватель — вон он, на полке: гнездо для накопителя, захватанное пальцами табло и ситечко динамика.      — Вот, — сказал Соло и плюхнул на топчан сумку Марго.      — И чего? — в тон ему осведомилась Марго.      — Тут будешь жить. Столоваться будешь с нами, про деньги тебе Лара скажет. Все, что тебе надо для личного счастья, можешь заказать, тут узел доставки рядом, буквально под нами. Кстати, эском не забыла дома?      — Не забыла.      — Дай на минутку.      Соло взял ее синенькую «ладошку», и не успела Марго протестующе пискнуть — открыл заднюю панель и вытащил какую-то маленькую штучку.      — Спокойно, спокойно. Все функции у тебя останутся, и телефон, и даже навигатор будет работать. Только в Сеть ты с него не зайдешь. Потом обратно поставлю.      — Чтоб я не могла новую повестку получить?      — Это во-первых и в-главных. А во-вторых и в не менее главных, я как твой доктор на эти дни тебя от Сети изолирую, — значительно произнес Соло, этакий, и в самом деле, рекламный детский доктор. — Вопросы, возражения?      — А что я делать-то тут буду?      — Ты тут будешь писать стихи.      Марго несколько секунд подождала продолжения, какого ни есть нормального ответа. Потом сказала:      — Смешно, хе-хе.      — Ничего смешного. Твоя задача — написать стих. Хоть шесть строчек, хоть четыре. Но настоящий.      — Как это?      — Настоящий, — повторил Соло. — Не «с днем рожденья поздравляю, счастья в жизни вам желаю». Не «спасибо, Марья Алексевна, вам говорит девятый «бэ». Не «люблю тебя, а ты меня не любишь». Настоящий. Понимаешь?      — Нет… А зачем? Стих — зачем?!      — Затем, что меня надо слушаться, если хочешь откосить, — ласково сказал «черный доктор».      — Но я же не поэт! Я не умею стихи писать вообще-то!      — В этом и проблема. Теперь нужно научиться.      — Но… — Марго неуклюже плюхнулась на низкий топчан. — Ведь это же надо, чтобы талант был. Ведь поэты, они… ну…      — Такие с крыльями, кудрявые и глаза выпучили? — подсказал Соло и коротко рассмеялся. — А знаешь ли ты, Марго, что в позапрошлом веке в хороших учебных заведениях всех детей заставляли складывать стихи на заданную тему? Ничего, справлялись. Кто лучше, кто хуже, но — справлялись. Располагайся, а я пока узнаю, чем нас употчуют.      И вышел. И дверь за собой бесшумно затворил.      — Умеешь ли ты, девочка, играть на скрипке? — басовитым полушепотом осведомилась Марго у самой себя. Писклявым полушепотом ответила: — Не знаю, не пробовала.      Снова оглядела стены, противные книжные корешки, все какие-то темные, местами драные и, сразу видно, негигиеничные. В темном окне сквозь кроны деревьев светились другие окна, разноцветные, как леденцы. Внизу, наверное, был двор с кошками и марсианским пейзажем. Подходить к окну Марго не стала — сидела на топчане и пялилась в одну точку. Ничего кроме «с днем рожденья поздравляю, счастья в жизни вам желаю» в голову не шло.      Ладно. В конце концов, к дурацким заданиям нам не привыкать. Когда надо написать программку для подсчета числа букв любым шрифтом на квадратном дюйме или создать архитектурный портрет Парижа, не используя Эйфелеву башню, это тоже не подарочек. Подумаешь, стихи.           ***           — А не хотите ли, девочки, сыграть в буриме?      С этим вопросом обратился Соло к Марго и Ларе, когда тарелки с вилками были сгружены в посудомойку и в заварочный чайник залит кипяток. Употчевала их Лара какими-то картофельными оладьями, кривыми и лохматыми, но зато поджаристыми и неописуемо вкусными, и вареными сосисками. За едой говорили о понятном: о том, что в супермаркете опять дали новую скидку, что сосиски ничем не хуже алтуфьевских, а дешевле на два рубля, что средство для мытья посуды кончается. Марго стеснялась вставить реплику и только улыбалась шуткам.      — Легко, — ответила Лара.      — А как в нее играют? — спросила Марго. Слово было смутно знакомым: какая-то настольная игра, то ли пазлы, то ли с кубиком и фишками. Но когда Соло объяснил про стихи по заранее придуманным рифмам и уточнил, что «не хотите ли» есть просто фигура речи и от Марго отрицательного ответа ни в коем случае не ожидается, короче…      — Торнадо?      — Надо, — откликнулась Лара. — Бутылка?      — Ну что ж ты? — покровительственным тоном осведомился Соло после паузы. Марго молчала и краснела. Почему-то ей стало дико стрёмно. То ли стыдно играть в такую совсем детскую игру. То ли стыдно не справиться.      — Она не поняла, — сказала Лара. — Рифму давай на бутылку. Любую.      — Вилка.      — Хорошо! Теперь твое слово.      — Доска.      — Куска, — немедленно отозвался Соло. — Чего? — куска. Джем!      — Совсем. И хватит на первый раз.      Три листка бумаги, три ручки, три столбика по восемь слов. Соло со своим листочком отвернулся к широкому подоконнику, Лара забралась с ногами на угловой диванчик, положила на колено книжку, а на нее бумажку, сразу начала писать, улыбнулась, задумалась. Соло почесал ручкой за ухом, медленно вывел несколько слов.      Ёшки, они уже пишут. А мне чего писать? Торнадо-надо… любой размер, любой порядок рифм, облегченные, блин, правила… Слова какие-то ерундовые, никакой связи… Чушь получится, как ни старайся.      Когда ревет торнадо, чего-нибудь мне надо. Или не надо?.. Сгорая со стыда, Марго вывела две строчки. Дальше пошло легче. Хотели чушь — будет вам чушь. В пушкинских лицеях не обучались, что можем, то и выдаем.      Что-то в этом было такое… занятное. Похоже на размещение заданных гиперссылок в тексте. Дурацкие слова неожиданно нашли свои места, и смысл откуда-то взялся. Она даже успела раньше всех. Впрочем, хозяева отстали ненадолго.      — Младшая первой, — серьезно сказала Лара.      Еще и это! Марго вдохнула поглубже и каким-то странным, не своим голосом зачитала:           — Когда ревет торнадо,      Ходить во двор не надо.      Есть для резьбы доска      И сала два куска.      И полная бутылка,      И ножик есть, и вилка.      А если есть и джем,      То счастлив я совсем.           Вот, хотели чушь — получите, повторила она про себя, но щеки буквально горели. Красная, наверно, как свекла. Насчет «во двор» это я зря, сейчас будут издеваться… Да еще почему-то от мужского лица, а что делать, если «счастлива я совсем» не лезло в размер, да еще и полная бутылка?..      Соло и Лара улыбались. Лара похлопала в ладоши, совсем не издевательски.      — Песни Дикого Запада?      — Ага! — восторженно подтвердил Соло. — Молодца, молодца. Для первой пробы совсем недурно. Кто теперь?      — Ты.      — Ну, я уступаю дамам.      — Обойдешься. Читай.      — Я стесняюсь!      — Читай!!!      Соло развел руками и печально продекламировал:           — Судьба поставила вилку,      А нет бы добить совсем.      Сейчас принесут бутылку,      Сидите, слушайте джем.      Ром-кофе — коктейль «Торнадо»,      А сахару ни куска.      Ведь пешке того и надо,      Чтоб накренилась доска.           — И-их, как кудряво, — Лара, улыбаясь, покрутила головой. — Есть такой коктейль?      — Есть! — гордо сказал Соло. — Только по науке он называется «Хвост дьявола». Но это то же самое, ром с кофе без сахара. Жуткая дрянь. Горький очень.      Марго молча восхищалась. На те же дурацкие рифмы — и совсем-совсем настоящие стихи! Ну дает «черный доктор»! Что такое джем, который можно слушать, она представляла смутно, кажется, что-то вроде джаза. А поставить вилку — это в шахматах. И поэтому пешка и доска. Во дает!..      — А сбой ритма в последней строчке у тебя зачем?      — Для надрыва! Дорогая, а мы теперь тебя ждем.      Лара пожала плечами с таким видом, что ей, мол, все равно и ломаться, как некоторые, она не станет. Глаза ее прищурились, голос стал как яд и мед:           — Не ври, дорогой, не надо!      Какое еще торнадо?      Сама сломалась доска,      Внезапно, на три куска?      Сидишь с огурцом на вилке,      А что у тебя в бутылке?      Конечно-конечно, джем.      Ты думаешь, я совсем?!           — На меня-то зачем при этом смотреть? — картинно возмутился Соло. — Я практически непьюший, уже три дня! И никогда я так тупо не отвирался!      — В самом деле? А когда ты сказал, что к тебе приехала…      — Ларочка, деван лез-анфан!      — Ладно, ладно. Это был художественный образ.      На этом и порешили, и больше уже не говорили о поэзии. Картофельные лепешки закончились, служба доставки принесла для Марго зубную щетку, дешевую рубаху, чтобы в ней спать, и упаковку с бельем. Соло выдал Марго книжку, велел перед сном почитать. Но прочесть удалось не особенно много. Стихи были интересные, однако на третьей странице, Марго поняла, что глаза у нее закрываются, захлопнула мягкий от старости том и вдавила кнопку выключателя. Кнопка щелкнула, комнату заполнила жидкая городская темнота, по потолку поползла световая трапеция от фар автомобиля. Не получится из нее знатока поэзии?..           ***           Марго проснулась от собственного испуга — проспала в колледж, будильник не запищал, белый день на дворе! — и тут же вспомнила, где она, и еще сильнее испугалась. Вот ёшки-матрешки, во что ты вчера влипла, родная?! «Черный доктор» и его жена, квартира в центре, нужно сочинить стихи, «а если есть и джем, то счастлив я совсем». Бре-ед.      По узору лепнины на недосягаемо высоком потолке было ясно, что это не целая комната, а угол от большой, только выгороженный стенками. Значит, и странный коридор с поворотом вокруг нее — не совсем коридор, а часть той же комнаты.      Пока она спала, на спинку стула поверх ее одежды кто-то набросил медно-золотой халатик с драконами. Мама такие называла «чио-чио-санами» и презирала, но судя по отражению в дверце шкафа, получилось даже прикольно, особенно если распустить волосы. А можно еще сделать узел на затылки и вставить в него палочки, как у японских гейш. Только палочек нет.      Все время хотелось проверить почту и пробежаться по любимым ссылкам. Марго напоминала себе, что Соло ее отключил, а через минуту в голове опять выплывал баннер: «Посмотреть почту?» Это… не то чтобы мучило, а доставало, как болезненный заусенец у ногтя. Ничего страшного, без Сети вполне можно прожить полдня и даже больше — когда, например, у провайдера сбой. Потом же снова включат.      В зале никого не было, только по полу, тихонько жужжа приводом, ползал робот-уборщик. Не новая модель, но дорогая, крабик с клешнями — одна как раз застряла за ножкой стула. Марго хотела помочь животному, но он резко сдал назад и освободился сам. Крабик был в очках, таких же, как у Соло, но без одного стекла; кто-то прикрепил их прозрачной резинкой к антеннам глазок. Очки придавали маленькому роботу грустный и серьезный вид, и Марго деликатно уступила ему дорогу.      Умываясь, она слышала голоса на кухне: Соло и Лара уже встали, кажется, завтракали. Пахло вкусно.      — Доброе утро, — Марго застенчиво остановилась в проеме двери. Ее поприветствовали, поманили за стол. Соло, в отглаженных брюках и френче, отодвинул ей табуретку.      — Горячие тосты, овсянка на молоке? — спросила ее Лара.      — Спасибо, — ответила Марго, покивала, чтобы не началось обычное взрослое: «спасибо — да или спасибо — нет?». Тут же у Лары в руке оказался пакет с молоком, она привычным движением наклонила его над маленькой стеклянной кастрюлькой для микроволновки, придвинула странную металлическую коробку, в которой оказалось что-то похожее на овсяные хлопья, только белое. Отмерила три ложки, добавила сахар, зачем-то легонько тряхнула над кастрюлькой солонку. Классно, как в кулинарной передаче.      Загудела микроволновка, под ее пение Лара подхватила небольшую, но глубокую тарелку, выложила перед Марго ложечку и столовый нож. Ни компьютера, ни телевизора на кухне не было, кажется — совсем не было, а не просто выключены. От этого кухню наполняла тишина, и все звуки казались как-то по-особому значительными. Будто прямо здесь играется спектакль или идет авторский фильм.      Соло допил чай, промокнул салфеткой усы:      — Ладно, девушки, я вас покидаю, пора на службу. Тебе на первую половину дня задание простое: пойдешь погулять, потом опишешь прозой, что видела.      — Как?..      — Солнышко, объясни. — Соло встал и деловым шагом направился из кухни. Не к входной двери, а в залу и потом, кажется, в кабинет.      — А что сложного? — Лара вытащила кастрюльку и принялась выкладывать кашу в тарелку. — Шоколадной крошки насыпать?.. Держи, размешивай… Ну просто сходи погуляй, куда захочешь.      — Как это — куда хочу? А если я никуда не хочу?      — Ох. — Лара вытащила из тостера два белых кусочка хлеба с коричневыми подпалинами, положила на тарелку, поставила перед Марго, сама присела напротив. — Ладно, ты ешь, а я сейчас соображу, как сформулировать. Сыр, масло… Варенье к чаю.      Каша была вкусной, словно теплый десерт в ресторане. Гораздо вкуснее растворимой овсянки из пакетика, только очень вязкая, приходилось запивать ее чаем. Варенье в одной банке — кажется, клубника, а в другой — яблочное пюре. На яблочном — облезлая этикетка с огурцом. Лара, что ли, сама варит варенье? Как старая провинциальная бабка? Не может быть…      — Ну вот, например, — ты когда-нибудь путешествовала во время каникул?      — Да, мы с мамой летом были в Симфи.      — И что там делали?      — Ну, сначала записались на экскурсию на пароходике. Потом ходили на пляж. А вечером гуляли, шопились… ну, не то чтобы прямо шопились, так, сувениры.      — Шопились, — повторила Лара. — Бери масло, намазывай на хлеб, пока теплый. Хорошо. Представь себе, что ты попала проездом в незнакомый город. Ты не собираешься брать никакую экскурсию, у тебя самолет через три часа, но эти три часа тебе нечего делать. И ты идешь смотреть город сама. Идешь по бульвару, на бульваре — памятник. Тебе интересно, кому он поставлен, сходишь с дорожки, читаешь надпись. Потом видишь необычный дом в глубине переулка, поворачиваешь туда, посмотреть на него поближе… Представляешь, о чем я?      — Ну, вроде да. А зачем?      Лара подняла брови и сжала губы, сдерживая смех.      — Низачем! Просто — гуляешь. Ради удовольствия.      — В чем удовольствие, я не поняла, — буркнула Марго. И чего смешного, тоже не поняла, нашли себе бесплатный сборник анекдотов…      — А ты пробовала? (Что я, дура, хотела сказать Марго, но грубить малознакомому человеку, который кормит тебя завтраком, неловко.) Попробуй, тогда узнаешь. А потом опиши, что видела. Как? — очень просто. Представь, что пишешь в блог о своем путешествии и у тебя нет фотоаппарата. Примерно так. Только не старайся писать коротко. Допустим, у тебя терпеливые читатели, это пост только для друзей. Или ты пишешь личное письмо другу — он очень хотел побывать в этом городе, но не может, а ты пытаешься ему рассказать, как тут. Теперь понятно?      — Гулять по Москве, будто я в нее впервые приехала и через три часа уеду, а потом написать об этом путешествии в блог, в который у меня нет доступа. Будем считать, что теперь я все поняла, — сказала Марго, как ей казалось, убийственно-иронично, но Лара только серьезно кивнула и придвинула ей банку с вареньем.      Решившись наплевать на манеры, Марго положила в блюдечко сразу оба — и прозрачно-красное, клубничное, и яблочное, белого янтаря. Лара тем временем заглянула в кастрюлю, из которой летел под вытяжку пахнущий мясом пар, сняла с плиты другую — в ней оказались крутые яйца. Автоматическая печка тоже над чем-то трудилась, и еще на столе лежал кочан капусты.      — Может быть, вам помочь? — неуверенно поинтересовалась Марго.      — Пока не нужно, доедай спокойно. А вот вечером, часов в пять, — не откажусь. У нас сегодня гости. Когда выполнишь задание, поможешь мне пирожки лепить, ладно?      Гости?.. Марго не стала переспрашивать, только кивнула. Лара вроде бы совсем нестрашная, вежливая и доброжелательная, но проглядывало в ней что-то такое, что возражать надо было еще решиться. «Поможешь мне пирожки лепить», несмотря на вопросительный довесок, прозвучало распоряжением. Хозяйка неторопливо, но как-то очень ловко поворачивалась на кухне, что-то снимала с полки, что-то помешивала, между делом в кастрюлю упала очищенная половинка лука, а блестящая красная шелуха — в ведро для органики. Шагов в коридоре по-прежнему не слышалось.      — Соооо… лё… вой кон ми пэна, — Лара запела вроде бы негромко, но как раз под размер кухни, и Марго забыла донести до рта ложку с вареньем. — Сооо-ла, ва ми кондена, корере ми дестино… — мелодия покачивалась, будто упругий стебель под порывами ветра, опять и опять возвращаясь к основной ноте. Языка, итальянского или испанского, Марго не знала, но одно могла сказать точно: это была и не попса, и не опера. Короткие строчки, печаль и вызов. Пауза, и потом каждый звук, как бусину, точно на свое место:      — Пер… ди… до… эн эль корасон — де ля гранде Бабилон… — прорезался ритм, и Лара подмигнула Марго, — ме дисен эль кландестино, пур но йевар папель…      Язык чужой, но понятных слов много, тем более, куплеты повторяются. И осеннее солнце за темными кронами делается ярче и теплее, вон какой зайчик на стене. Голос у Лары низкий, но гибкий и чистый:      — Пан сьюдад дель норте, йо ме фьи а траба-хар…      Каррр, вспомнила Марго.      Нет, ворона говорила другим голосом. Но ведь и Соло тоже… А непререкаемые интонации те самые. «Опять она за свое. Благотворительностью занимается за наш счет». Значит, Лара не хотела, чтобы Соло меня отмазывал?..      — Что? — Лара, заметив ее взгляд, обернулась с улыбкой. — Это песенка нелегалов, африканцев и латинос. Начальство сказало, мне жить запрещено… Ты чего, эй?      — М-м… А Соло не опоздает на службу?      — Куда?.. А, нет, он работает в виртуальном офисе. Позавтракал, встал и пошел на службу, к себе в кабинет. И никто его не беспокой, пока рабочий день не кончится.      — Понятно. — От ее веселого тона Марго опять расхрабрилась и задала светский вопрос:      — А кем он… ну, то есть что он делает?      То есть что он делает законно, помимо того, что спасает всяких дурынд от призыва… кажется, вопрос получился не очень светский. Но Лара ответила спокойно, с гордой улыбкой:      — Игровые программы для производств он делает. Соло очень крутой, правда.      И, заметив ее недоумение:      — Ну, например, программа для оператора литейного производства. Игровой интерфейс, или почти игровой. Показания приборов создают игровую среду, а человек, пока играет, контролирует подготовку формы, заливку металла… И надо так делать, чтобы было информативно, удобно, интересно, и глаз не привыкал, — в общем, не то что мыльные пузырики для офисов. Ты его спроси, если хочешь, мужчин хлебом не корми — дай поговорить о работе… Допила? Собирайся.           ***           За дверью подъезда — солнце и новый осенний воздух. Такой же, как запах первого снега или первого ручья, хотя не было, конечно, ни снега, ни ручьев. Застывший сок в замерзающих листьях; алый и желтый на синеве; флоксы и астры — кэрри с корицей и озон. Пока ты сидела дома, пришла осень, говорил этот запах.      Кленовый лист падал в колодец двора, неторопливо выводил петли, росчерки и крючки. Невероятно, чтобы простой лист мог двигаться так осмысленно — словно в прозрачном воздухе обозначается и тает, символ за символом, строка японского стихотворения, которую некому прочитать. Другие листья, какие-то длинненькие (ива? откуда в городе ива?..) лежали на тротуаре, и там, где через арку светило солнце, блестели неожиданно ярко, будто белые зеркальца. Тротуар тоже блестел. Старый человек вел на поводке лохматую длинную собачку, вполголоса увещевая: «Фу я сказал, значит, фу. А если ты это съешь, тебе опять будет плохо».      Итак, приказ: пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что. Где я вообще-то? Марго включила карту в эскоме (Лара сказала, это можно и даже нужно, чтобы потом найти дорогу обратно). Прочитала названия улиц вокруг жирной синей запятой, означающей ее саму. Названия знакомые: «Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой» — когда в школе был проект про войну, учительница принесла им файлы песен. Ни одно из этих названий не ассоциировалась с конкретным местом. Она была в курсе, что есть такие улицы, но то ли она никогда на них не бывала, то ли бывала, но не знала, что они так называются. Центр, чего тут ходить особенно. Тут все для богатеньких.      Марго забросила за спину концы шарфа, вздохнула и зашагала через арку — гулять по незнакомому городу.      Сначала она очень парилась, как же без фоток и коротких постингов в снизер запомнить все, что видит. И потом никак не могла вспомнить, что видела первые сто метров. Да и не было ничего прикольного — машины, толпы на тротуарах. Потом решила запоминать только то, что понравится, и сразу стало легче.      Вот провал между высокими домами — низенький домик с каким-то кафе и крона дерева за ним. Похоже на окно в стене. А в нескольких шагах, возле платной стоянки, прямо под ее бегунками, на лоснящемся тротуарном покрытии что-то написано. Не реклама — неразборчиво и много, не пожалел человек широкого светло-голубого маркера. Стихи, только в строчку.      «Я боюсь, что слишком поздно стало сниться счастье мне, я боюсь, что слишком поздно потянулся я к беззвездной и чужой твоей стране. Мне-то ведомо, какою ночью темной, без огня» — дальше колесо и борт наглой япономарки, взгромоздившейся на тротуар.      Пешеходный светофор засветился зеленым и тоненько запел, Марго свернула в переулок. Там сразу тишина, машины проползают осторожно, и слышны голоса прохожих. «У м-ня бар-булька на складе, она ж дорогая…» — толкует небритый и не очень трезвый дядя кому-то невидимому. Псих? Нет, вот она — гарнитура в ухе. Барабулька у него на складе. Кажется, морская рыбка. Поэтому и дорогая, наверное. И никому не нужна? Или, наоборот, до того нужна, что необходимо срочно приставить охрану? Мы, москвичи, такие…      Все еще размышляя о барабульке, Марго увидела впереди деревья и между ними зеленое зеркало воды. Карта сообщила, что она на Малой Бронной. Под ногами среди рекламных баннеров — нелегальная надпись, уже не маркером, а краской, если поймают — штраф в размере минимального оклада: «НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ». Спасибо, но предупреждение опоздало. Вчера надо было.      Старые, могучие каштаны и липы. Листья каштанов уже побило ржавчиной по краям. Марго пошла вдоль невысокой решетки, разглядывая тех, кто гулял по дорожкам у пруда. Они на нее совсем не обращали внимания, как будто она глядела сквозь стену. Мальчик сосредоточенно учится ездить на электроскейте, тренирует равновесие и нажим стопы (и почему, интересно, ты не в школе, юный инфринджер? Вот так и начинается: сначала уроки прогуливаем, потом от армии косим…). Чернокожий красавец с дредами нежно поправляет дреды на голове у белой подруги. К фонарному столбу прилеплен лист:      «КОТ!!! В миру примерно год. Дрессурой не замучен, но к ящику приучен. И стол, и стул хорош, возьми его кто хошь».      И фотография полосатого Кота на чьих-то джинсовых коленях. Сколько поэтов в Москве, аж плюнуть некуда. Одна Марго не поэт.      Сквер кончился, на углу кирпично-красного дома открылась дверь, из которой запахло кофе и плюшками. Кофейня «Маргарита», ха! Дальше началась скука: магазинчики винные, цветочные, подарочные, бутики, деловые центры, банки, шикарные безымянные конторы «кому-надо-тот-знает» с чугунным литьем у подъезда и тонированными стеклами в окнах… Всё гладко оштукатуренное, покрашенное в приятные цвета и, как Марго усвоила с детства, абсолютно ненужное им с матерью, кроме, может, аптеки и продуктового магазина. Но есть Марго не хотела, а лекарства от призыва в аптеке не купишь.      Справа опять потянулся парк, но уже реденький, неухоженный и за высоким забором из чугунных прутьев. По тротуару впереди идут девочка с белой косичкой, ее мама или бабушка. Одинаково шагают ноги в черных брюках. Голос девочки, немного слишком громкий, немного странные интонации. «Мы вмефьте и не ффоримся, значит, все хорошо. Правильно я фказала? — Правильно», — у мамы голос хрипловатый от усталости, но ласковый.      Направо переулок, вдоль проезжей части тянется широкий газон, и на нем, как на стрелке посреди реки, цоколь памятника. Колонка, увенчанная семисвечником, а над ней маленький человек в широком и длинном сюртуке молча всплеснул руками — левая воздета к небу, правая сердитым взмахом ладони указывает вниз. («Господи, Ты видишь это, или Тебе показать?!» — как говорил учитель физики в школе, Борис Ефимович, когда проверял контрольные.) Внизу, на площадке из полированного гранита, уютно поджав колени, спит другой человек, живой, — потрепанный, краснолицый, в теплой одежде. Посмотреть, кому памятник, Марго забоялась.      Напротив дом с глухой стеной, почти без окон, на ней мозаика. Странная — никакого смысла, будто взбесилась облицовочная плитка, и никакой рекламы. Театр — точно, это и есть Театр на Малой Бронной, видела в Афише. Рядом — «Мода и стиль для кошек и хорьков». Ну вот зачем так, клиентов надо уважать, хотя бы на словах. Или это спектакль, а не услуга?      О, а вот Тверской бульвар, наверное, он ведет к памятнику Пушкину, только бы сообразить, в какую сторону… По бокам особняки, черное кружево балконов. Марго побрела по ровной дорожке между изумрудными газонами. Липы, клены, тополя такие толстые, что хочется их обнимать. Вместо Пушкина почему-то оказался Есенин, а внизу лежал, подогнув тонкие ножки, жеребенок пегаса, крылатый, бронзовый с золотыми пежинами там, где его гладят. Здесь Марго поняла, что устала. Села на скамейку, задрала вверх голову, чтобы глядеть на небо и ветви — а мимо кришнаиты понесли сине-золотую хоругвь: «Харе Кришна, ха-аре Ра-ама…»           ***           «Осень пахнет озоном», — набрала Марго. Отхлебнула крепкого мясного бульона из кружки. «Солнце» — а что солнце? Светит? Это тупо. Ладно, про природу потом. «Здесь люди пишут стихи на тротуаре» — посмотреть, чьи это стихи, может быть, выйду на поэта… ах да, посмотреть нельзя. Есть библиотека на накопителе, но в ней поиск какой-то кривой, вместо кнопки «найти» почему-то «листать». Глупо. Хорошо, пусть просто стихи. «И даже объявление на столбе написано в стихах» — и стол, и стул хорош, возьми его кто хошь. Кажется, именно такое Соло имел в виду, когда говорил о «ненастоящих стихах». Ладно, плевать, оставим стихи на тротуаре.           много людей, и все они      у меня барабулька      ветер кружит осенний лист, который      обрывки слов и случайные лица складываются           Первая строчка снова и снова принималась робко расти, останавливалась, потом черные буквы на белом фоне делались белыми в черном прямоугольничке, и небытие поглощало их. Стоп, родная, так ты далеко не уедешь. Начни с начала, продолжай до самого конца, в конце остановишься.           кленовый лист, во дворе старичок с собакой, осеннее солнце, маленький домик среди больших, стихи «я боюсь что слишком поздно стало сниться счастье мне», барабулька на складе, никогда не разговаривайте с неизвестными, пруды за деревьями           — бессвязица росла гораздо увереннее, скоро получился целый абзац. И если проглядеть его весь сразу, довольно… интересный, типа, несмотря на бредовость. Были в нем и осень, и солнечный свет, и загадки.      А теперь берем каждый пункт и расписываем внятно. Как будто это у меня облако тэгов, а теперь надо прописать, куда они ведут. Нормальные люди делают наоборот, но если тексты не в файлах, а у меня в голове — по-другому не выйдет.      Марго попыталась рассказать, как сверкают листья на солнце. Стерла всё, начала снова, стерла еще раз. Перешла к дедушке с лохматой собачкой, как он разговаривал с ней по-человечески, потом решила ненадолго прилечь и подумать.           ***           — Хватит спать, — сказал веселый голос, и кто-то потряс ее за плечо. — Пошли пироги лепить.      Марго подскочила на топчане, помотала головой, убирая волосы с лица. Только что она бродила по трехмерному виртуальному городу, читала на стенах и тротуаре заумные подсказки от Соло и собирала призы, а очки ей начисляла медкомиссия из военкомата и какие-то странные люди с полосатым котом на плечах.      — Пироги лепить пошли, — повторила Лара. — А то не успеем.      — Ой, а я еще не сделала, — сипло сказала Марго и откашлялась. — Это, ну… что видела.      — Ну хоть начала? Покажи.      Лара без спроса взяла эском, отцепила клавиатуру, ткнула в экран, посмотрела.      — Нормально, для начала годится. Пойдем, а то пышки перестоят.      На кухне был раздвинут стол — почти во всю кухню, и на нем, как шашки на доске, выстроились ровненькие шарики теста, каждый величиной с небольшое яблоко. Лара двумя быстрыми движениями упаковала Марго в фартук и набросила ей на голову косынку:      — Завязывай, а то испачкаешься в муке, и в пирогах волосы будут. Смотри: твоя задача — делать из пышек лепешки. Посыпаешь стол мукой, кладешь пышку и потом так…      Восемь пальцев легко простучали, будто набирая срочное сообщение, и под ними вместо пышки оказалась лепешка, покрытая ямочками.      — Поняла? Лепешку переворачиваешь и отдаешь мне. Вперед.      Пышки оказались неожиданно мягкими — под тонкой подсохшей корочкой был как будто один теплый воздух. Изготовив несколько кривых овалов, Марго приноровилась. Так быстро, как у Лары, не получалось, но в этом и не было необходимости: заклеивать в пирожке начинку — дело небыстрое.      Гости, значит. Наверное, надо сказать…      — Ты чего угрюмая?      — У вас будет… вечеринка?      — Будет. Человек восемь, не считая нас с тобой.      — Лара…      — Ну?      — Я еще никогда не была на вечеринке для взрослых, — выговорила Марго и отчаянно покраснела. Сейчас начнется. «Не-е-ет?! — Нет. — Сколько тебе лет, девочка? — Восемнадцать, а что? — И как же это ты? — А какое ваше дело? — И все-таки? — А я считаю, что поздний старт не дефект…»      — А кого это волнует? — беспечно откликнулась Лара. Пальцы Марго замерли. А чего ты хотела, дура, когда связывалась с преступниками? Бежать, срочно бежать…      — Эй, ты что? — Лара опустила на стол пирожок с капустной начинкой, забыв перевернуть его заклейкой вниз. — Мар-го! Перестань думать ужасы. Если ты называешь вечеринкой для взрослых медленные парные танцы и пьяный секс — этого не будет. Никогда не понимала, почему секс считается сильно взрослым занятием, ну неважно — можешь хоть весь вечер просидеть у себя. Замок в двери есть, ключ я тебе дам. Или в любом сомнительном случае бегом ко мне. Меня-то ты не боишься?      — Не боюсь, — вежливо соврала Марго. — А что у вас будет? Кино будете смотреть?      — Вряд ли, — Лара усмехнулась. — Сядем за стол, поедим. Будем разговаривать, музыку слушать. Общение — слышала о таком занятии?      — Общаться и в Сети можно, — рассудительно сказала Марго, и Лара засмеялась. Ага, значит, будут говорить такое, о чем по Сети нельзя. Все-таки я влипла. Ладно, если начнут про свое, черно-докторское, за что могут отключить или посадить, — сразу уйду в свою комнату и ничего не буду слышать.      Пироги пеклись быстро: Марго еще дотаптывала пальцами последние лепешки, а две первые порции уже лежали в глубоких мисках, прикрытые полотенцами. А на плите, на самом маленьком огоньке стояла странная кастрюля, тускло-блестящая, длинная и узкая, как субмарина. Кастрюля называлась «казан», и был в ней плов. Плов Марго не любила, но ее мнения никто не спросил, и вообще, в гостях не привередничают. После пирожков они с Ларой быстро порубили крупными кусками огурцы и помидоры — не стали делать никаких салатиков, а просто выложили на огромное блюдо со свежими пряными травами, и Лара взялась мыть яблоки и виноград, а Марго отправила подкрасить глазки и переплести косу.      Когда она вышла, Соло был в зале, стоял у стола с вирт-эволюшном, дразнил пальцем свою морскую звезду, а может, еще какого-то зверя. Спросил об успехах, затребовал у Марго наладонник с текстом, но Лара закричала из дальней комнаты, чтобы он не рассиживался, а закрывал свою склизкую пакость белой скатертью, которая в шкафу, и ставил тарелки. Марго стала помогать и даже подсказала, что вилки кладут зубьями верх — мама всегда на этом настаивала.      Первым явился какой-то толстый, радостный и наглый, с усами как обувная щетка.      — Лариса батьковна, мое почтение! Все так же божественна? — он по-старомодному склонился к Лариной руке. Лара была уже не в футболке, а в длинной темно-синей тунике из глянцевой ткани.      — Проходи, Паша, — эти два слова она произнесла так спокойно, что Марго, которой гость не понравился, от души позлорадствовала. Но толстого Пашу это не смутило.      — Когда песню любви запоют соловьи, выпей сам и подругу вином напои! — театрально провозгласил он, проходя в залу и воздымая над головой бутылку. Соло в ответ сделал ему ручкой. — Видишь, ро-оза раскрылась в любовном томленьи? Утоли, о влюбленный, жела-анья свои!      — Пошляк, — сказал Соло.      — На минуточку! Это Омар Хайям!      — И Хайям твой пошляк. Розу ему… Садись, рассказывай, как твои дела.      Паша уселся и начал излагать про какую-то свою «вещицу», но тут снова раздался условный звонок.      Гостя звали Майк, он был вежлив, тих и неприметен, зато с гитарой на плече. С ним была девушка, на вид однолетка Марго и в такой же, как у нее, белой куртке от «Бертинки», но красивая, словно десять шемаханских цариц — черные шелковые волосы, брови как нарисованные, огромные глаза и точеный носик. А за спиной у нее — скрипичный футляр, как маленький рюкзачок. Паша тут же разлетелся принимать у нее инструмент и усаживать за стол, но оказалось, что Айша не говорит по-русски, хотя с удовольствием послушала бы рубаи Хайяма на фарси. Тут Паша запнулся и что-то пробормотал о своем плохом произношении, а Лара принесла блюдо с пирожками, и упрашивать его не стали. Один пирожок с капустой Марго уже съела на кухне, так что теперь цопнула с мясом.      Пришел Евгений — высокий, лохматый, в очках и с усмешкой как диагональ в дроби. Лара с первых же слов, «пока все трезвые», протянула ему маленький накопитель. «Уже сделала? — восхитился Евгений. — И детализацию?» — «Угу». Евгению представили остальных, и Марго показалось, что на Пашу он поглядел с неприязнью. Впрочем, он тут же уселся рядом с Соло, и они заговорили о сетках и полигонах, и о том, что аварийный параметр не должен выглядеть привлекательно. Паша пытался делать комплименты Айше, обращаясь к Майку.      Следующую гостью звали Аня. Молодая, но взрослая, явно старше двадцати, серьезно накрашенная, и на темных волосах — очень красиво! — еле заметный перламутровый лак, наверное, дорогущий. Она поздоровалась почему-то смущенно и сразу начала оправдываться, что ненадолго.      — Соло, ты тут? — заглянула в залу, не снимая плаща. — Здравствуй.      — Привет. Заходи скорей.      Аня на полсекунды замерла в дверях, будто о чем-то задумалась, прежде чем вернуться к вешалке. Лара тихонько хмыкнула.      — А я тоже выпивку принесла! — войдя окончательно, Аня предъявила обществу нарядный подарочный пакет. — Специально для тебя, именную.      — Что, так и называется — «Соло»?      — Хм… еще версии?      — Описательное что-нибудь… — протянул Евгений. — «Хозяин притона»?      — «Старый Хрен»? (Майк).      — «Седина в бороду»? (Паша).      — Идите нафиг! Соло, что они обзываются? — Аня вытащила за горлышко бутыль ноль-семь, в которой качалось что-то густое, непроглядно-черное. Соло глянул на черно-алую этикетку и раскатисто захохотал.      — «Черный Доктор» — эким кара! Не знал, что его еще делают. Спасибо, Анечка. Кстати, познакомься: Маргарита.      Аня пробормотала «оч-приятно» и уставилась на нее огромными глазами. Сначала на нее, а потом на Соло. Что, это действительно так опасно? Ну и не связывались бы со мной, подумала Марго.      Потом пришел парень, которого называли Антоном, а за ним старик и старушка, похожие на королевскую чету в изгнании, а потом еще кто-то, и Лара принесла еще один прибор, и к тому времени все уже выпили по одной за хозяев. Плов оказался совершенно непохожим на тот, что продается в ларьках. «И спал бы — ел бы», — смешно сказал про него Паша. Золотисто-желтый, он благоухал травами и жареным мясом, и еще Марго попались настоящие ягоды, две красных и одна черная, которые она из осторожности есть не стала.      Потом еду и тарелки расставили по боковым столикам, снова открыли вирт-эволюшн, и Евгений с Майком принялись рассказывать про него Айше. Включили нырялку, стали показывать слои — кто плавает наверху, кто в толще воды, а кто ползает по дну. Плавало и ползало многое — были тут и змеи с плавниками, и челюсти с хвостиками, и крабы с хвостом как у скорпиона, и обычные, но изумительно нарядные рыбки, и черные, глубоководные, со светящимися пятнами. Буйная ли фантазия друзей Соло или компьютерная эволюция создала все эти чудеса виртуальной природы, но, действительно, попадалось такое, что могло отразиться на психике. Например, лилово-оранжевый слизняк величиной с ладонь Марго, весь покрытый, будто мехом, тоненькими подвижными стебельками с бусинками глазок. Айша посмотрела, как меняется погода (насколько поняла Марго, в соответствии с реальными параметрами где-то в Карибском море), как колеблется численность отдельных тварей и их групп, и принялась делать собственную рыбку. Марго постояла рядом, но ей не удавалось вклиниться ни с каким вопросом — кажется, ее просто не замечали.      Соло и Паша сидели в креслах под картиной с собаками. Паша что-то увлеченно рассказывал, судя по повторяющимся «тут у меня любовная сцена», «он у меня решил», «она у меня такая» — пересказывал содержание своей «вещицы». Соло качал на ладони рюмку коньяка с видом кротким и терпеливым.      Аня с королевской четой устроились в эркере, у окна. Старички беседовали, Аня слушала.      — Почему-то нам трудно представить повествовательное предложение без подлежащего и сказуемого, — звонким голосом говорил старичок.      — Леша, а не потому, что это естественный способ описания природы вещей? Предметы — «что», их действия или действия, производимые с ними — «что делают».      — Я не в состоянии, ручка моя, небо синее, собака — животное…      — Россия — наше отечество, смерть неизбежна. Ты на что намекаешь?      — Только на то, что не все сказуемые непременно обозначают действия. Что касается самого понятия о подлежащем и сказуемом — точнее, о существительном и глаголе, — они обусловлены структурой человеческого мозга.      — Ты сам понимаешь, что говоришь? — насмешливо спросила старая женщина. — Анечка, вы его понимаете?.. И я тоже не совсем.      — Объясняю, милые дамы. Был пациент, назовем его Джоном. После операции — удаления аппендикса, кажется, — оторвавшийся тромб повредил небольшой участок его мозга. Симптомы были причудливыми. У него полностью сохранилась речь — говорил нормально, слова не забывал, и со зрением тоже все было в порядке, но он больше не мог идентифицировать объекты. Не узнавал близких. Когда ему показывали морковку, говорил: может быть, это кисточка? Козу не мог отличить от собаки, хотя догадывался, что это животное. При этом, если его спросить, что такое морковь, подробно рассказывал, что это оранжевый корнеплод конической формы, с зелеными листиками — а, так сказать, в лицо ее не признать не мог.      — Ужас какой.      — Да, неприятно. Но к чему это я говорю: фактически, у него отключилась способность отвечать на вопрос «что?». В мозгу есть два пути обработки зрительной информации. Один отвечает на вопрос «что это?», другой — на вопрос «как и где?» — фактически, «что оно делает?» тоже. У бедняги Джона сломалось подлежащее. Вот тебе, Юлечка, и всё. Прошивка мозга, ничего более. Чисто программная вещь.      — Леша, а не может быть так, что мозг приспособлен для отражения реальности, а тем самым и язык? Как бы ты ни изощрялся, но в мире существуют объекты и изменения во времени — отсюда существительные и глаголы, вот тебе и все.      — Понимаешь, какая штука — мы не можем вообразить себе нечто другое, оставаясь внутри вот этого, — старичок постучал пальцем себе по лысине.      Марго угрюмо сидела над своим стаканом минералки, положив локти на стол и сцепив пальцы. Никто не вел никаких противозаконных разговоров, но было в этом сборище что-то неестественное. Все говорили такими длинными фразами, слишком сложными и правильными, так старались поразить друг друга… ну, не старались, а как будто нарочно что-то изображали. Как в кино, точно. В реальной жизни так никто не разговаривает. Нормальные люди говорят коротко. Привет, есть будешь, классная лазанья, посмотри, какой пост в ленте… А когда хотят показать интересное, никто же не будет его пересказывать словами, когда можно прочесть и посмотреть?! Или там, послушать, если ролик с музыкой. Садишься рядом, открываешь «ладошку», говоришь: зырь, что я нашел, человек смотрит, вы вместе смеетесь или что-нибудь говорите про это. А когда сам что-то важное хочешь сказать, то постишь в свой блог, и все, кого ты пометишь, это увидят, и ответить можно всем по очереди, никто никого не перебивает, не перекрикивает, вот как сейчас Евгений с Майком. А так что — для всех, кто не услышит твое интересное, придется еще раз повторять? Наизусть, что ли, выучить и изображать из себя перезапуск файла? Это только в кино бывает, когда человек говорит, а все вокруг его слушают. На самом деле все всегда отвлекаются, мало ли кто чем занят. И зачем весь этот театр?      Наверняка это они для чего-то делают, не просто так. Такой флешмоб или чудацкое хобби вроде исторической реконструкции. Или нет? Может, Соло их всех от чего-то лечит?..      Вообще-то в детстве люди подолгу говорят друг с другом, и это бывает очень весело. Ну, там, в дошкольном возрасте, пока эскомов ни у кого нет. Или мы с Ленкой в восьмом классе ходили в «Лавку чудес», на сэкономленные от завтрака деньги брали себе кофе, сидели там и трепались. Ничего больше не делали, только разговаривали. Даже не помню про что — про актеров, музыкантов, учителей — но хохотали так, что однажды к нам подошел унылый старый тип и спросил: «Извините, девушки, а вы что заказали? Я тоже хочу так смеяться!», и Ленка тогда по правде упала под стол от смеха… Значит, они тут в детство впадают? Или… или у них нет Сети? Они все отключенные?      Пока на нее никто не обращал внимания, Марго потихоньку пробралась в коридор. Выйдя из ванны, услышала голоса на кухне.      —…И в любом случае не раньше, чем через год. (Это Антон)      — Ну и что? Ты не можешь пока работать у Сергеева? (А это Лара. Только без обычного властного спокойствия, в голосе волнение и насмешка — как сегодня утром, когда она пела.)      — Это как? Поступаю сейчас к нему, он мне отдает ставку, отсевает других, учит меня, планирует работу, а через год я ему говорю, шеф, дэсэвэдэ, еду в Страсбург? Извини, мам, но я так не могу!      — Слушай, что ты выдумываешь проблемы на пустом месте? Скажи прямо, что тебе неохота, Емелюшка.      — Мне неохота, — с готовностью подтвердил Антон. Ответом был металлический лязг, будто целая горсть ножей и вилок разом рухнула в раковину.      Марго на цыпочках вернулась в залу, стараясь не делать глаза пузырями. Что удивительного, если у них есть сын? Они вполне респектабельные граждане. Не считая некоторых нюансов.      — Чай мы поставили, — из коридора появилась Лара. — Майк, вы инструменты просто так принесли? Ты споешь нам сегодня?      — А? — Майк обернулся от вирт-эволюшна. — Как скажешь, хозяйка. Но у меня только старенькое. И чужое.      — Давай. Юлия Николаевна, мы вам не помешаем?      — Нет-нет, Ларочка, пожалуйста. Я люблю, когда Миша поет.      Петь он начал не сразу, вот это уж точно не как в кино. Снял чехол с гитары, Айша вытащила свою скрипку, и потом едва ли не полчаса скрипка подмяукивала гитаре, а Майк вертел колки, и оба переговаривались на ломаном английском, что-то рисовали в воздухе руками. Наконец Майк принялся выстукивать на струнах лихой латиноамериканский ритм, а скрипка повела мелодию. Вывела, уступила место, и Майк запел, к удивлению Марго — по-русски:           — Возьмите остров у края света,      Немного флирта, немного спорта,      Включите музыку, вот как эта, четыре четверти, меццо-форте…      ______      * «Школа Танцев», Михаил Щербаков.           Аня тут же очутилась в середине залы, переступила вправо, изогнувшись, переступила влево, для равновесия подняла руки, будто паркетный пол качался туда-сюда под ее туфельками и нужно было не упасть. Марго… а что Марго? Клубными танцами она занималась в прошлом году и что-то такое похожее на сальсу или кумбию без партнера изобразить могла, но еще никогда не пробовала проделать это на глазах у людей…           …Прибавьте фрукты и пепси-колу,      в зените солнце остановите,      и вы получите нашу школу, во весь экран, в наилучшем виде!      Но в лабиринтах ее цветочных,      Все обыскав, осмотрев, потрогав,      Вы не найдете программ урочных и никаких вообще уроков…           Очередной наклон палубы вынес Марго из кресла, а рядом с Аней уже плясал Антон, но она словно не видела его протянутой руки, а посматривала, отбивая каблучками ритм… посматривала на… у-у, так вот оно в чем дело! Толстый Паша громко хлопал в ладоши, Соло посмеивался. Бедная Аня. Нет, счастливая. Ну покружись с парнем, люди же смотрят… или хотя бы со мной, и перестань так смотреть на того, большая ты дура!..           — Мы только там не шутя крылаты,      Где сарабанда, фокстрот и полька,      Но если нас вербовать в солдаты, мы проиграем войну, и только.      Сажать не надо нас ни в ракету,      Ни за ограду к тарелке супа:      Такие меры вредят бюджету, и наконец, это просто глупо!           Марго рассмеялась так, что сбилась с ритма, Соло тоже смеялся, когда она выпрямилась и посмотрела на него. Плохо только, что конец у песни был печальный и непонятный. Вот зачем это нужно — к веселым песням приделывать грустные финалы? Чтобы выглядеть умнее?      Майк и Айша перемигнулись, и сразу, без подготовки, завели другую, медленную, про какую-то липу у перекрестка, — Айша положила скрипку и подпевала нежным вокализом, без слов. Но Лара позвала Марго принести чай и сладости.      Пока они собирали чашки, в коридоре послышались шаги, голос Ани.      — Нет, я лучше пойду. Знаете, мне в Твери предлагают работу. Я, наверное, уеду на месяц-другой.      — Хорошая работа, Анечка?      — Нет. Неважно… Соло!..      — Ну-ну, что ты…      Марго чуть не поставила чашку мимо подноса, но вовремя подхватила. Осторожно взглянула на Лару, та печально усмехнулась, подняв бровь.      Когда они вернулись в залу с подносами, Соло сидел рядом с Пашей, оба опять с коньячными рюмками. Марго, налив себе чаю, пристроилась у столика в эркере. Соло и Паша были буквально в двух метрах от нее. Паша говорил полушепотом, но с большим чувством, и Марго совершенно нечаянно переключила на него слух, перестав слышать гитарные переборы, вот как ловят нужную радиостанцию.      —…Старик, ну я же не прошу тебя писать мне панегирики, я же…      — Еще бы.      — Не прошу! Просто напиши, что ты прочел Богдановского. Только это. Правду и ничего кроме правды. Ну?      — Паша. Если я напишу о тебе правду и ничего кроме правды, это… не поспособствует твоей литературной карьере. Извини. Вот тебе встречное предложение: я о тебе промолчу, договорились? Хотя, может, и стоило бы эту карьеру прервать, у тебя столько нераскрытых потенциалов…      — Соловьев, ты — меня — достал! — торжественно прошипел Паша. Соло молча отсалютовал ему рюмкой. Марго уткнулась лбом в колени, сдерживая смех. Соловьев. Может, у него еще имя с отчеством есть?      — Кстати, я давно хотел тебя спросить: не страшно заниматься этим?      — Чем? Литературной критикой?      — Нет, ты знаешь, о чем я, — Паша разгорячился от выпивки и насмешек, усы его встопорщились, и восточная сладость из голоса исчезла.      — А-а. Нет, не страшно. Мы осторожны. И на то, что я делаю, еще статьи не придумали.      — Ну допустим, хоть это и не так. Тогда спрошу по-другому: не стыдно? Все-таки ты, если называть вещи своими именами, снижаешь обороноспособность страны?      — «Нет» на оба вопроса.      — Не понял тебя.      — Не стыдно и не снижаю. Я ее повышаю. Точнее, повышал бы, если бы мог сделать больше.      — Ты что хочешь этим сказать?      — Я ничего не хочу сказать, Паша. Допиваем?      Звякнуло стекло. Потом Паша встал и сухо сказал, что ему пора.      На Марго вдруг накатила такая грусть, что захотелось свернуться клубочком и заплакать.      Чего ты развеселилась, лошара? Ничего ведь нет хорошего. Это они веселятся, а ты здесь чужая, и в почтовом ящике уже наверняка ждет новая повестка. А Соло на тебя наплевать, он и не обещал ничего. Если бы он мог сделать больше, ага…      На столике среди крошек и винных пятен остались бумажки от конфет. Марго подобрала несколько, смяла в рыхлый комок, покатала в ладонях. Получилось красиво: яркий серебряный с матовым золотым пятном.      Фольга как пластилин, только это не все знают. В детстве Марго ее собирала (или отрывала от кухонного рулона, но перестала после того, как влетело от мамы), и лепила… всякое. В основном животных. Змеи — серебряные, золотые, изумрудные и рубиновые — самые простые, но можно и лебедя, и уточку, и котенка, только сидячего, чтобы длинные лапки не делать, а то они оторвутся. Этих котят у нее одно время было целое стадо. Кругленьких, как клубки, и длинношеих, как египетские кошки.      Пальцы сами вылепили круглому комку два острых уха. Ногтями Марго обмяла шейку, сделала хвост морковкой и передние лапки, потом мордочку — щеки и хитрый нос, и на нем как будто тут же блеснули короткие усы. Глаза я делала из металлических бисерин-самоцепок, синих и зеленых, но где же их взять теперь — может, их вообще больше не продают… Она оторвала два кусочка от золотого фантика, скатала в твердые шарики. Вот — отличные желтые глазки. Кончиком стила поставила на места, получилось не сразу, и потом пришлось поправлять голову. Брать котят под подушку нельзя было — расплющатся. Они сидели рядком на столе и меня охраняли. А теперь он сидит, серебряный зверь, и не понимает, что мне нужно. Легонький, шуршит под пальцем. Может он быть моим защитником? В детстве они иногда помогали, только нужно заклинание.      Спохватившись, огляделась: никто на нее не смотрел, вообще никого не было в зале, только кто-то разговаривал на кухне. Марго включила эском, быстро вытащила клавиатуру.           у меня в руке серебряный зверь      может быть я сегодня уеду в тверь      может быть я уйду из дома пешком      ты чего молчишь оловянный ком?      в эту темную ночь ты мне помоги      мой серебряный зверь из чужой фольги           Это стихи, вдруг подумала Марго.      Нет. Да. Да!      Плохие, просто ужасные. Это полная глупость. И детство в заднице.      Надо показать Соло.      Лучше повешусь.      Но это стихи…      — Молодец! — сказала у нее за спиной Лара, и Марго подпрыгнула в кресле, обеими руками вцепилась в эском:      — Ёшки, вы чего?! Нельзя так пугать! Ой, извините…      — Соло!      — Нет! Они ужасные! И вообще, это нельзя… это как чужую почту… Я сказала, нет!      — Спокойно, спокойно, — Лара погладила ее по плечу, Марго щелкнула на нее зубами и рыкнула, как маленькая. Лара засмеялась, Соло — нет. Он уже стоял перед ней, и от него немного пахло коньяком.      — Я не буду читать вслух, — веско пообещал он, и Марго почему-то сразу отдала ему «ладошку».      — Спасибо. — Соло опустил глаза на одну секунду, Марго даже не успела начать переживать. Потом опять взглянул на нее, улыбнулся во всю бороду, глядя поверх очков, и у наружных уголков его глаз собрались веера морщинок, будто павлиньи хвосты. — Ну вот! Завтра с утра можешь идти домой. Все будет в порядке.      — Как? Уже?      Лара и Соло рассмеялись.      — Если понравилось у нас, приходи в гости, — сказал Соло. — Потом. Когда образуется.      — Но эти стихи… не очень хорошие. Мягко говоря.      — Э-э, — Соло сделал хитрое лицо. — Я говорил, что научу девушку писать ХОРОШИЕ стихи? Я этого не говорил. Это, может быть, со временем, не так быстро. Но в армию тебе уже не попасть. Забудь об этом. Даже и не мечтай, Маргаритка.      — Откуда вы знаете? — недоверчиво спросила Марго.      — Откуда я знаю… Богатый жизненный опыт, надежный базис. Если есть сомнения, могу проверить шлемом, но это — только для твоего спокойствия, не для моего. А потом сразу спать.           ***           — Волос-то сколько отрастила, — беззлобно проворчала женщина в зеленом халате. Взялась за шлем на голове у Марго, покачала из стороны в сторону, глядя куда-то в свою аппаратуру. Внутренние упоры на пружинках проскребли затылок и виски, как подпиленными коготками, и по спине пробежал озноб. — Есть. Теперь смотрим на монитор и в уме выполняем задания. Вслух говорить ничего не надо, вводить числа не надо, просто считай в уме. Вот движок для перемещения объектов. Все понятно?      Марго молча кивнула. Она больше не боялась. Устала бояться. Левая рука в кармане куртки сжимала комок фольги.      Такой программой ее проверил Соло, после того, как прочел ее «стихи». Но там заставка была немного другая, более яркая.           ПРИЗЫВНАЯ КОМИССИЯ      МЕДИЦИНСКОЕ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЕ ГРАЖДАНКИ РФ…      ВНИМАНИЕ! ПРОТОКОЛ И РЕЗУЛЬТАТЫ ОБСЛЕДОВАНИЯ КОПИРУЮТСЯ В ЛИЧНОЕ ДЕЛО…      НАЧАТЬ? (Да/Нет)           Провинция справляет Рождество, в отчаянии прошептала Марго — про себя, конечно. Дворец наместника увит омелой…           ВЫЧИСЛИТЕ 42+14 36-25           Наместник болен. Лежа на одре, покрытый шалью, взятой в Альказаре…           РАСПОЛОЖИТЕ В ПОРЯДКЕ ВОЗРАСТАНИЯ…           — Что за ерунда, — пробормотал женский голос рядом.      Едва ли он ревнует. Для него сейчас важней замкнуться в скорлупе болезней, снов… — дальше Марго не помнила, да и некогда было.           РАЗМЕСТИТЕ БЛОКИ КАК МОЖНО БОЛЕЕ КОМПАКТНО…           — Остановись пока.      Пока ходили за другим шлемом, Марго сидела неподвижно, стараясь ни о чем не думать. И опять началось.           РАЗМЕСТИТЕ БЛОКИ КАК МОЖНО БОЛЕЕ КОМПАКТНО…      НАЙДИТЕ ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЛАБИРИНТ…      ВЫЧИСЛИТЕ…           — Ну всё. Категория «дэ».      Монитор перед Марго погас. У нее все сжалось внутри, она не могла даже вспомнить, что это значит — категория Д, хорошо это или плохо. Шлем чем-то зацепился за волосы и дернул — больно, до слез.      — Рада небось? — брюзгливо поинтересовалась докторша. — По глазам вижу, что рада. А я бы на твоем месте подумала, есть ли тут повод для радости. У тебя в мозгах такое творится, что даже в армию не берут, а ты еще молодая, тебе жить, детей рожать… Все эти ваши снизеры-шмизеры, не понимаю, куда Минздрав смотрит. Висите в Сети круглые сутки, нет бы книги почитать, Пушкина или Толстого. Сиди пока, напишу заключение.           ***           «У люб — ви как у пташ — ки крыль-я…» — вызвонила Марго.      — Привет, — заговорщическим полушепотом спросила Лара. — Ну что, как оно?.. А вроде ничего? — эй, погоди обниматься, дай дверь закрыть! Соло! Ты где?! Меня душат!!!      Сияющая Марго выпустила Ларину шею и прошлась по коридору в чечетке. Соло в домашних брюках и выгоревшей камуфляжной майке вышел из гостиной, улыбаясь.      — Вижу, есть результат?      — Есть! Есть! Есть! — восклицала Марго, бешено вертя длинным концом шарфа. — Не годна к вычислительной!      — С формулировкой?..      — Усиление альфа-ритмов во лбу! Височные бета и гамма! Синхронизация передних с задними! И пэ-бэ-тридцать два! Соло, я вас люблю-у-у-у!      — Может, десинхронизация?      — Да, точно! И еще межполушарное что-то такое!      — Ну, значит, все в норме, — констатировал Соло, и кружащаяся Марго с хохотом рухнула ему на руки. — Стой, не падай.      Ладони у него были теплые, и он ловко придал ей вертикальное положение. Марго покосилась на Лару и вдруг застеснялась.      — А я шампанское принесла… Вот.      — Замечательно! — ответила Лара. — А у нас есть сыр и папайя.      Шампанское пили в зале, и бледное осеннее солнце так же кипело, вспыхивало и переливалось через край. Сверкали хрусталики на люстре, золотом горели книжные корешки, блестели навощенные листья на подоконнике, кружилась в своем вечном хороводе веселая живность в вирт-эволюшне, и мелькали отражения рыбок и змеек в высоких бокалах. Каждый миг был полон смысла.      — За тебя, Маргаритка!      — Соло, за вас и Лару!      Полбокала еще добавили радости, хотя, казалось, уже некуда.      — Соло, я сейчас подумала — какие же стихи вы сами пишете? Я имею в виду, по-настоящему, а не в буриме? Вы, наверное…      И что-то оборвалось, только слышно, как оседает пена от шампанского.      Соло коротко хохотнул, будто закашлялся. И сказал очень мягко:      — Я, Маргаритка, стихов не пишу. Совсем. Не пишутся у меня.      Не верю, хотела сказать Марго, и даже рот открыла. Но тут же поняла, что верит. Что это правда.      — После армии, Марго, — так же мягко сказала Лара. — После армии — не пишет. Раньше-то писал.      Рогатые рыбы, колючие шары, змеи с плавниками неслись друг за другом в черноте под стеклом. В маленькой лужице лопались пузырьки.      — На самом деле это замечательная история, — спокойно и с улыбкой заговорил Соло. — Как-нибудь, но лучше не прямо сейчас, посмотри в Энциклопедии так называемый Брянский инцидент. Ошибочный запуск по несуществующей цели… ну неважно. А важно то, что главным героем этого инцидента был твой покорный слуга. Тогда молодой и на вид безвредный. Шуму было… Собственно, этот инцидент и создал… прецедент. С тех пор такие, как мы с тобой, почему-то считаются негодными к вычислительной службе. А до того пытались как-то скорректировать, чтобы нам было проще выполнять гражданский долг. Никакого вреда нам от этого не было — то есть ничего такого, что поддавалось бы диагностике. А стихи… стихи такая штука, которую к медицинской карте не подошьешь.      — Соло… я…      — Ой. Ну ты что? Стихи — не единственный способ, знаешь ли.      — Хватит ужасы рассказывать девушке. Давай-ка еще по одной?      — Да, — сказала Марго. — Давайте.           ***           Она плохо помнила, как забрела в кофейню. Перед ней поставили белую чашечку с черным эликсиром, и шампанское наконец перестало щипать в носу, отступило от глаз.      Марго вынула эском, быстро набрала несколько слов. Отправила. Посмотрела немного на экранчик и принялась размешивать сахар. Проклятье, губы все равно расползаются в стороны, как у маленькой, и подбородок дрожит… Хорошо, что я написала ему. Но он же все равно не ответит, ну и что?      Кофе оставалось на четверть глотка, когда эском звякнул. Письмо. Наверняка ерунда какая-нибудь, реклама…      50/09/29. Solo. Письмо пустое! Нет: с музыкальной прицепкой. Марго сунула в ухо банан и кликнула на квадратик с нотой.      Гитара и скрипка… и голос:           …А наши дети — о, наши дети! —      Больших протекций иметь не надо,      Чтобы занять в мировом балете таких мартышек, как наши чада.      Они послушны тому же звуку,      Они умеют поставить ногу,      Расправить корпус, направить руку, они танцуют — и слава Богу!..           И всё, конец фрагмента. «Перезапустить?» Нет.      Цитата должна быть ясна с первого повторения.      «Расслышать бурю за плясом дробным не доведется не нам, ни детям». Но ведь можно все слышать и делать вид, что не слышишь, и продолжать танец, потому что так нужно. Чтобы встретиться потом.      Она вытащила из кармана клавиатуру, расправила ее на столике, подключила и открыла предпоследний файл.           Кленовый лист неторопливо падал в колодец двора, словно вычерчивал вертикальную строку японского стихотворения. Человек за окном     

Юрий  ЛопотецкийМудрый совет

    …Когда фильм закончился, Мишка молчал целую минуту. Обычно он вообще не молчит — сразу же вскакивает, словно ужаленный, и вероломно навязывает своё мнение о просмотренном всем, кто на беду оказался рядом. Энергия бьёт из него фонтаном, и никакого спасения от этого нет. Но сегодня его видимо по-настоящему проняло: целую минуту он сидел, как пришибленный. Признаюсь, меня и самого от этого фильма накрыло. С головой. И всё же он опомнился первым:           — Слушай, Вадик, а давай тоже будем всем давать советы?      — Точно! Давать советы — это здорово! Получается, что когда ты помогаешь кому-нибудь советом, люди становятся приветливыми…      — И весёлыми!      — И в ответ делятся своей радостью с другими людьми!      — И с нами! Ура! Идём давать советы!           И мы с Мишкой пошли давать советы.           Выскочив на улицу, мы тут же увидели водопроводчика. Водопроводчик как раз вылезал из канализационного люка, где выполнял какую-то хитрую работу. Вылезши из колодца, он трижды сплюнул, и принялся методично шуровать в своих подземных владениях какой-то гибкой штукой: то ли шлангом, то ли толстым тросом. Внизу, в люке, что-то смачно хлюпало, зловеще фырчало и загадочно булькало. Наподобие того, как бывает, когда бабушка Сулико варит суп харчо. Только суп харчо у неё всегда вкусный и пахнет очень здорово, а из люка пахло… как-то не особенно аппетитно. Мы с Мишкой тут же зажали носы и подумали, какой же он у нас геройский, дядя-водопроводчик! Даже гораздо героистее космонавта, который летает в собачьем космическом холоде вокруг земного шара. Потому что не только я и Мишка, но и даже отмороженный космонавт — мы все упали бы в обморок от огорчения, если бы нам довелось сидеть в колодце и шуровать кишкой, когда там такой чумовой запах.           — Смотри, Вадька, какие у него грязные сапоги! Наверно мама не научила его в детстве тщательно следить за своей обувью.      — Точно! Обувь необходимо как можно чаще протирать, особенно если выходишь из дому на люди. Или тем более, когда идёшь на работу или в школу.      — Идём, дадим ему совет, как надо ухаживать за обувью.           — Здравствуйте, дядя! Я — Вадик, а это — Мишка. А вас как зовут?      — Привет, пацаны. Меня зовут дядя Митрофан.      — Понятно. А что Вы делаете?      — Работу работаю.      — А как называется ваша работа?      — Моя работа называется… — тут водопроводчик как-то по особенному крякнул, вероятно потому, что кишка зацепилась за что-то постороннее, и, ухнув, с усилием протолкнул свою штуковину дальше. — Она, паренёк, называется… у-у-ух, э-э-эх, ООО «МУП СпецГорВодоКаналЛивнеОчист…-тьфу», — в общем, малец, тебе лучше не знать, как она, ёшка-кочерёшка, называется.      — Почему?           Водопроводчик насупился, сделал важное лицо, затем грозно нахмурил брови и сказал зловещим шёпотом:           — Опасное это дело. И вообще, парень, это секретная организация.      — Да? А знаете, дядя Митрофан, мы хотели бы подсказать одну умную мысль.      — Да ну?      — Обувь необходимо как можно чаще протирать, особенно если выходишь из дому на люди, — авторитетно заявил Мишка, неторопливо почесав веснушчатый нос.      — А чтобы ваши сапожки всегда имели шикарный вид, их нужно раз в неделю смазывать специальным водоотталкивающим кремом. И тогда они будут блестеть! — веско добавил я, заложив руки за спину.      — Чего-о-о?           В этот момент в глубине колодца что-то зловеще чмокнуло и недовольно утробно забурчало. Причём бурчание было такое угрожающее, что нам с Мишкой стало немного боязно. Потом мы услышали ещё один особенно сильный чмок, следом за ним — всхлип, и… Вдруг из колодца хлестанул мощный фонтан чего-то коричневого; затем фонтан исчез, но взамен него как-то вызывающе и нагло полезла бурлящая грязно-жёлтая пена, наподобие той, которая бывает у бабушки Сулико, когда она проглядит убегающий суп. Только харчо у бабушки Сулико пахнет вкусно и завлекательно, а от пены из колодца хотелось сейчас же куда-то убежать, и желательно — подальше. Разумеется, зажав на всякий случай нос.           И не успели мы с Мишкой до конца додумать, какая же героическая секретная работа у нашего водопроводчика, как его, дядю Митрофана, сразу же по самые колени залило злобно бурчащей жижей. Потому что дядя Митрофан сидел, свесивши ноги в люк, и, развесив от удивления рот, убрать их не успел. Наверно, ему сильно понравился наш мудрый совет.           — Етицкая сила!— выкрикнул в сердцах водопроводчик. Лицо его почему-то побагровело, и, бросив свою кишку, он бросился наутёк. — Брысь отсюда, шпана! — на прощание крикнул он, скрываясь в хлюпающих сапогах за углом соседнего здания. Наверное, побежал за технической подмогой.      — Сдаётся мне, ему не очень понравился наш совет, — пробормотал Мишка.      — Сдаётся мне, не такой уж он и герой. Только время на него зря потратили.      — Точно! Идём ещё кому-нибудь мудрый совет дадим? — нашёлся Мишка.           И мы пошли искать, кому бы ещё дать мудрый совет.                ***           Шли мы, шли, и вдруг по дороге нам попался кинотеатр «Сатурн». Судя по афишам, там опять крутили «Хоббитов».      — Айда на «Хоббитов»! — с энтузиазмом предложил Мишук.      — Подожди! Мы ведь уже видели «Хоббитов»?      — Мы-то видели, а все эти несчастные люди пока ещё нет. И наш долг — помочь им добрым советом на тот ужасающий случай, если им чего-то в «Хоббитах» будет непонятно.      — Думаешь?      — Конечно! Вспомни сам, как мы мучились, когда смотрели эту трынду в первый раз? Ничего не разберешь: кто идёт, куда идёт, чего несёт, зачем прячет и почему всё время босиком… Просто сплошная засада.      — Точно! Особенно мы возмущались, что у хоббитов такие большие ноги.      — Ага! Мы ещё свистели киномеханику, что у него плёнка бракованная.           Едва в зале погасили свет, как Мишка сразу сделался важным-преважным. Он картинно сложил руки на груди и презрительно выпятил нижнюю губу. Я тоже последовал его примеру, но лишь отчасти: сложил руки на груди, но выпячивать губу не стал, а взамен этого напустил на лицо кривую ироническую ухмылку. Папа не устаёт мне повторять, что каждый уважающий себя человек должен иметь определённую индивидуальность — дабы не уподобляться массе. Что он понимает под словом «масса», мне спросить всё время недосуг, но, в любом случае, я догадываюсь, что это нечто позорное. Причём совсем не то, о чём толкует учитель физики. Яков Альбертович, в отличие от папы, массу ничем предосудительным не считает. Более того, он уже не первый год регулярно её перемножает в своих залихватских формулах то с квадратом скорости, то с плотностью или, хуже того — с объёмом. В любом случае, чтобы чем-то отличаться от Мишки, я никогда не выпячиваю губу, как он, а, взамен этого, если требуют суровые жизненные обстоятельства, напускаю кривую ироническую ухмылку. Уж не знаю, как это смотрится со стороны, но, в любом случае, думаю никому не придёт в голову умножать меня на плотность, или, того хуже — на квадрат скорости.           Примерно на пятнадцатой минуте фильма мужчина с большущей коробкой из-под пылесоса наклонился к своей спутнице, и вкрадчиво произнёс:           — Я что-то не пойму: что у этого парня с ногами? Он урод, или мне так индивидуально кажется?      — Не думаю, — ответила спутница — женщина в пенсне, увешанная котомками, пакетами, коробками и коробочками. Если бы он был урод, то это обязательно обозначили бы в сюжете особым кинематографическим образом. Понял? По научному закону жанра не может быть у персонажа уродства, если это его уродство не задействовано в сценарии специально для запланированного развития сюжета.      — Ты прекрати умничать. Просто скажи: он урод, или мне индивидуально кажется?      — Тебе это кажется. Из-за специфического угла зрения, традиционно свойственного первому месту первого ряда, что, в свою очередь, косвенно характеризует твою индивидуальную бережливость, называемую в просторечии «жабой». Тем более, что второй паренёк тоже с огромными ступнями, как у пожилого кенгуру.      — Ну и что?      — А то, что не может быть в кинематографическом фильме сразу два форменных урода с одинаково идентичным дефектом специфического уродства, — авторитетно заявила тётенька в пенсне, увешанная котомками, пакетами, коробками и коробочками. — Тем более что на мордашку — они довольно милые.      — Да? Если они не форменные уроды и даже напротив — милые симпатяги, то это мне только индивидуально кажется? Логично?      — Логично.      — А если мне это только кажется, то, разумеется, — только мне, мне одному, и именно — мне. Логично?      — Логично.      — А если это кажется только индивидуально мне, значит — об этом знаю только персонально я. Как ты, в таком поразительном случае, определила, что у второго парня ноги тоже как у кенгуру? Ведь я об этом предусмотрительно умолчал?      — Определила. Это… специальная логика. Женская. Вам, мужланам, недоступная.           Тут Мишка толкнул меня в бок, и многозначительно покивал головой: «Вот, мол, видишь, я же говорил?» Мне и самому уже казалось, что пора вмешаться, пока они не перессорились из-за пустяка. Я собрался духом и, деликатно постучав мужчине с коробкой от пылесоса по плечу (он сидел в соседнем ряду, впереди нас), прошептал:           — Дяденька, вы не ссорьтесь! Вам это не кажется. У них на самом деле очень большие ступни. Невзирая на спефици… сфеципи… фический угол зрения.      — Да? Правда? Значит эти симпатяги всё-таки объективно инвалиды? — мужчина с пылесосом заинтересованно обернулся через плечо, чтобы посмотреть, кто из соседнего ряда даёт такой мудрый совет. И, самое главное, даёт — вовремя.      — Нет, не инвалиды, и не уроды. Так было задумано!— веско дал свои ценные разъяснения Мишка. Ещё больше выпятив нижнюю губу.      — Дело в том, что все хоббиты от рождения такие, — продолжил я. — Если хотите, большие ступни — их отличительный признак, фирменная фишка хоббитянской… хоббитинской… тьфу, хобботовой расы. У них от природы жесткие кожаные подошвы и густой, теплый, бурый мех. Прямо как на голове. Вот!      — Хоббиты даже башмаков не носят. Они им без надобности, — подхватил Мишка.      — Фишка? Меховые подошвы? И башмаки не нужны? Гениально. Ну ладно. Спасибо, мальчики, за актуальные комментарии. Совершенно очевидно, что вы нам здорово помогли.           Услышав похвалы мужчины с пылесосом, мы с Мишкой буквально раздулись от гордости. Что интересно, даже в темноте было видно, что Мишкины руки, сложенные на раздувшейся груди, выпятились вперёд ещё больше. Так же как и его знаменитая губа. Чу! Неожиданно я обнаружил, что на его презрительно оттопыренную губу теперь ещё накладывается и кривая ироническая ухмылка.           Моя ухмылка!           Ну и пусть! Зато теперь я имею полное моральное право презрительно оттопыривать нижнюю губу. Так, как это имеет обыкновение делать Мишка. Правда, добавить к своей кривой иронической ухмылке элегантно отвисшую губу почему-то не получилось. И тогда я решил это делать поочерёдно: ухмылка — губа, губа — ухмылка.                ***           — Эстетически весьма красивая девушка… Только вот гипертрофированные уши всё дело портят, — негромко пробормотал дядька с пылесосом, когда на экране, верхом на белом коне, появилась эльфийка Арвен. Затем, наклонившись к своей спутнице, добавил: — Ей бы эти специфические уши, если уж они так доминирующе торчат, под причёску затопырить. Не находишь?      — Не нахожу! — резко ответила спутница и почему-то чувствительно пихнула дяденьку с пылесосом локтём под рёбра. Дядя как-то сдавленно ойкнул, а мы с Мишкой многозначительно переглянулись. Что и говорить, вероятно им опять потребовалась не только наша помощь, но и мудрый совет.      — Ничего подобного! — вскричал Мишка, и принялся трясти дядю с пылесосом за плечо. — Вы ничего не понимаете! Остроконечные уши — признак эльфийской расы!      — Куда уж нам, лапотникам! — ядовито ответила тётенька в пенсне, увешанная котомками, пакетами, коробками и коробочками. Дядька же ничего не ответил, только тяжело сипел, съёжившись и втянув голову в плечи. Возможно потому, что тётушкины пенсне как-то нехорошо и многообещающе блеснули в свете кинопроектора. Многообещающе — в смысле обещающие хоть и много, но ничего хорошего…      — Я говорю, — ещё громче и ещё настойчивее принялся за разъяснения Мишка, что мир Средиземья вообще населён самыми разными существами и расами. Вот, например, тролли. Их отличием является кровь чёрного цвета, которая на солнечном свете превращается в камень.      — Какой ужас! — кто-то сдавленно ужаснулся в конце ряда.      — Не говорите… — поддержал кто-то испуганный возле плафона «Выход».      — Послушай, малыш, — угрожающе молвил Мишкин сосед слева, худощавый лысый тип в очках металлической оправы, — я бы не советовал тебе пересказывать всё кино. — Очень не советовал! — очки зловеще блеснули в темноте зала, отразив череп из изображения на экране.           Не знаю, что почувствовал Мишка, но мне от его кошмарного, словно из преисподней голоса, стало не по себе. Да и вообще, внешний антураж не прибавлял дружелюбия его внешности: сухощавая, жилистая фигура, бликующая золотая фикса на огромных, лошадиных зубах, чёрная майка со скелетом, распятым на мачте пиратского парусника…           — Да я что? Я ничего, я только помочь хотел! — хорохорился Мишка.      — Вот помогать как раз и не надо, угу? Очень не советую.           Мишка сидел затравленным воробышком.           — Не слышу ответа! Угу?      — Угу… — согласно прохрипел раздавленный обстоятельствами Мишка.                ***           — Не пойму, чего этот уродец бормочет? «Прелесть, прелесть…» Где тут прелесть? — хихикнула девочка с пачкой чего-то вкусно хрустящего. Возможно, это были вафли, а может и какие-нибудь печенья.      — Может, девушку свою вспоминает. Или природой любуется, — возбуждённо прошептал ей в самое ухо мальчишка, сидевший рядом с ней. При этом он поёрзал, и, в конце концов, вероломно притиснулся ближе. И даже коварно приобнял. Бьюсь об заклад: во время глупых объяснений негодяй касался уха бедняжки своими липкими губами.      — Какую ещё девушку! — возмутился Мишка. — Какой ещё природой! Это же Горлум! «Моя прелесть» — это и есть кольцо! Просто он слишком долго его носил, и кольцо сильно его испортило. То есть почти совсем развратило. А когда-то, в далеком детстве…— громовой голос Мишки креп и героически вибрировал, отражаясь от стен зала. И даже от экрана.      — Какой ужас! — кто-то сдавленно ужаснулся в конце ряда.      — Не говорите… — поддержал некто испуганный возле плафона «Выход».      — Правда? — девочка из соседнего ряда игриво обернулась, и проказливо стрельнула глазками в нас.      — А хотите, мы пересядем к вам, и всё подробно объясним?      — Нет, не хотим! — угрожающе сквозь зубы прошипел мальчик, сидящий рядом с оккупированной девочкой. При этом он выпрямился в кресле и оказался намного выше ростом. Нам стало понятно, что он вовсе не мальчик, а взрослый парень, почти дядька, и, что самое печальное, намного крупнее нас с Мишкой. Как бы невзначай, он положил свою гадкую руку поверх спинки девочкиного кресла, демонстративно сжав ладонь в кулак.           Кулак был увесистый. С якорем и обвитой вокруг него русалкой.           — Да мы что? Мы — ничего. Просто хотели, чтобы вам было понятнее. А то вдруг неправильно всё поймёте.      — Действительно… — испуганно поддержали возле плафона «Выход».      — Видите ли, у них… — попытался продолжить Мишка.      — Видим! И всё поймём правильно, усёк, комментатор? — парень, который почти дядька, недвусмысленно поёрзал ядрёным кулаком по девочкиному креслу. Русалка вильнула хвостом, а девочка хихикнула.      — Какой ужас! — кто-то опять запаниковал в конце ряда.      — Да он, похоже, недоумок! — лысый в очках с фиксой и скелетом чувствительно сдавил Мишкино плечо. Почему я думаю, что это было чувствительно? Да потому что иначе Мишка бы не хрюкнул. А он именно хрюкнул. Отчётливо хрюкнул, как-то странно засопел и перестал подавать признаки жизни.      — Чего вы злитесь? — вступился за Мишку я. — Если люди не понимают, что тут с этим фильмом, то наш долг — помочь!      — Да кончится это когда-нибудь! — пронзительно заверещала тётенька в пенсне, увешанная котомками, пакетами, коробками и коробочками.      — Какой ужас! — кто-то сдавленно заскулил в конце ряда.      — Не говорите… — поддержал некто наглухо запуганный возле плафона «Выход».      — Точно! Кто сюда пустил этих говорунов? — возопил гражданин в шляпе из мелкой сеточки. — Дадут нам, в конце концов, кино смотреть? То ноги, понимаешь, у них большие, то уши острые, то кольца не туда надевают. Гнать их!      — Зачем же гнать? — зловеще вопросил лысый в очках с фиксой и скелетом. Мы их культурно попросим. И всё отрегулируем. Ага?      — Ага… — торопливо подтвердил я. А что мне оставалось, если он и меня ухватил за плечо, так, как недавно Мишку? Рука у лысого была охватистая и жилистая. Сильная рука. В плече что-то нехорошо хрустнуло, перед глазами поплыли круги, а на экране рядом с гномом Гимли появились ещё три таких же гнома-близнеца. И они — все четверо — водили хороводы, хотя это не предусмотрено кинематографическим сюжетом.      — Точно! Ходят сами не знают зачем! — поддержала всеобщее негодование девочка с пачкой чего-то вкусно хрустящего. Возможно, что это были не вафли, а обычные сушки.      — Какой ужас!      — Да выведут их когда-нибудь! — продолжала верещать тётенька в пенсне, увешанная котомками, пакетами, коробками и коробочками. При этом она обозлилась на нас с Мишкой так, что размахивая коробочками, угодила тяжёлой котомкой дядьке с пылесосом по голове.      — А вот я сейчас индивидуально разберусь! — дядечка отложил свой пылесос на соседнее кресло и принялся вытягивать в проход своё тучное тело.      — Давно пора! — язвительно заметил гражданин с мелкой сеточкой. — И вообще, остановите фильму и включите свет! Мы их, подлецов, сейчас определим на чистую воду!      — Действительно… — робко поддержали возле плафона «Выход».      — Вы только посмотрите, какие рожи они нам корчат: у одного губа до подбородка, у другого ухмылка до правого уха! Хамы!      — Какой ужас!      — А тебя, малыш, — протяжно прошипел лысый в очках с фиксой и скелетом, — когда-нибудь подвешивали за ухи, а?      — Грамматически следует говорить не «за ухи», а «за уши», — на всякий случай уточнил Мишка. Но это не помогло. И вообще, тут началось такое…                ***           Мишка выглядел очень смешно: его важно оттопыренная губа так комично гармонировала с правым ухом, которое после кинотеатра стало похоже на спелый баклажан, что удержаться от смеха было почти невозможно. Ухо набухло, налилось чернильным цветом и оттопыривалось так вызывающе, что если бы я не знал Мишку с самого детства, то обязательно решил, что он герой фильма ужасов. Заплывший левый глаз изумительно гармонировал с правым баклажановым ухом, и потому я сдерживался из последних сил. Когда стало совсем невмоготу, я, чтобы не обидеть Мишука, сделал вид, что разглядываю витрину. За витриной лениво плавали сомы, забавно кругля губы.           А ещё с витрины на нас смотрели два клоуна. У обоих вместо ушей торчали спелые баклажаны. Только у того, что стоял напротив Мишки, баклажан был справа, а у его причудливого товарища с глупой кривой ухмылкой, — того, что расположился напротив меня — баклажан оказался слева. Оба клоуна издевательски теребили подбитые глаза. Мишкин напарник, субъект с презрительно отвисшей губой, всё время трогал левый глаз, а тот, что стоял в витрине напротив меня — правый. Потом клоуны одновременно рассмеялись. Уничтожающе и заразительно.           В этот момент к магазину подъехал фургон. Скорее всего, водитель привёз в магазин новый товар и собирался устроить разгрузку. Мы с Мишкой, хоть и были инвалиды по зрению, всё же сразу определили, что водитель неопытный. Ну, по крайней мере, в нашем районе города он впервые. Водитель всё время лихорадочно дёргал рычаг переключения скоростей и отчаянно вертел рулевым колесом. Но у него мало что получалось. Когда он хотел направить машину задним ходом, чтобы подъехать к грузовым дверям магазина, у него из этой затеи ничего не выходило. Наверно потому, что фургон загораживал водителю задний вид. В машине что-то фырчало, утробно вздыхало, хрюкало, надрывно вибрировало, водитель с хрустом дергал за рычаг, но фургон упорно не хотел попадать задней стенкой к дверям.           — Давай-давай-давай! — уверенным голосом опытного лоцмана взялся командовать Мишка. — Влево руль! Ещё круче влево! Ещё! Ага! Так держать! Теперь ещё назад! Давай-давай-давай! Ещё давай, я крикну, когда «стоп»!           Растерявшийся водитель, парень лет двадцати, заметно повеселел, и, слушая Мишку, принялся вертеть баранку гораздо увереннее. Машина сразу же перестала хрюкать, а лишь аппетитно мурчала где-то там, в глубине утробы. «Вот какой у меня бывалый и опытный друг!» — с удовольствием подумал я, и волна гордости поднялась к самому горлу, распирая грудь.           Но тут у Мишки зазвонил телефон. Мой друг элегантным жестом выхватил мобильник, и принялся кому-то что-то энергично втолковывать. Грудь его вздымалась от важности, губа солидно оттопыривалась, и даже баклажановое ухо выглядело уже не так позорно, а скорее даже — солидно.           Пока Мишка любовался собой на витрине магазина в позе солидного бизнесмена, а я любовался Мишкой, раздался пронзительный хруст, затем звон, и витрина с Мишкиным двойником куда-то исчезла…           — Етицкая сила! — закричал кто-то, стремительно выбегая из магазина. — Опять эти клоуны с ушами!           Перед нами стоял разъярённый дядя Митрофан с обрезком водопроводной трубы, а под ногами у него копошились сомы, забавно кругля губы. Свои сапожки он так и не почистил.           Из кабины фургона осторожно вылез водитель и, на негнущихся ногах, угрюмо побрёл к бывшей витрине, опасливо переступая через сомов, которые норовили хлобыстнуть его хвостами. Только вот беда: недолго его ноги были негнущимися:           — Йех! — раздался залихватский рык дяди Митрофана, когда он протянул водителя поперёк спины водопроводной трубой. Ноги водителя безропотно подогнулись, и он обессилено уселся в лужу с сомами, забавно кругля губы, словно зачем-то дразнил засыпающих великанов.           — Мальчик… Ты же сказал, что крикнешь, когда «стоп». Уже, наверно, стоп? — убито вопросил несчастный водитель Мишку.      — Так это… Всякое в жизни бывает… — виновато пробормотал Мишук. — Скажи, дядя Митрофан?      — Я тебе, паренёк, всё скажу! Я тебе, паренёк, сейчас уж так всё скажу-растолкую! Я этот аквариум неделю монтировал! И такая у меня, паренёк, теперь радость несусветная к тебе и твоим родителям, что… — поигрывая трубой, Митрофан направился к Мишке. Да вот беда: нечаянно наступил на скользкого сома…      — Сдаётся мне, им опять не по душе мой совет, — пробормотал Мишка.      — Сдаётся мне, нам нужно делать ноги, — ответил я и начал медленно пятиться. Да вот беда: под пятку попало нечто скользкое и извивающееся…                ***           — Как же вас так угораздило? — улыбаясь, вопрошал папа, созерцая два Мишкиных баклажана.      — Мы советы давали… — потерянно пробубнил Мишук. — Понимаете, дядя Фёдор, мы хотели как лучше, стремились людям помочь.      — А люди, значит, ваши старания не оценили? Да? Что молчишь? — отец иронически посмотрел на меня, надевая китель.      — Понимаешь, па, многие люди сами не знают, чего хотят, и не понимают, как правильно поступить. Поэтому им нужна помощь.      — А вы, значит, лучше самих людей знаете, что и когда им полезнее? Так выходит? Вы, значит, глубже них вникли в тонкости их работы и добросовестно изучили их обстоятельства?           Я тяжело вздохнул, и тоскливо погладил свои баклажаны. Сначала левый, а потом — правый. Разумеется, мы и сами уже начинали понимать, что делаем что-то не совсем то. Не хватало только последнего толчка. И вот папа, мой мудрый и справедливый папа, сразу же расставил все мои мысли по соответствующим полочкам.           — Помогать людям советом — это большая ответственность. А тем более — вмешиваться в чужую судьбу. Запомните это, ребята. Иначе любое, даже самое доброе дело может принести вред. Согласны?           Мы с Мишкой виновато переглянулись, и согласно кивнули. На душе заметно полегчало.

Михаил  ЮдсонРевизор-с

    

(Ревизор-сад, пьеса Николая Васильевича Гоголя в театре Колумба)

          Комедия в пяти действиях           «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».      (Народная пословица)           ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ           Комната в доме городничего (см. Гоголя). Прибавление с хозяйской стороны – на стене портрет Николая I во весь рост.           Явление I           Городничий и все, все, все (см. Гоголя) – в хитонах и сандалиях, бородатые. Сидят синедрионом на каменных скамьях. При разговоре чрезвычайно много помогают жестами и руками.           ГОРОДНИЧИЙ (значительный чин, суровый крючковатый Нос; на груди висит самоцвет первосвященника). Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пре… э-э… приятное известие (потирает руки). К нам таки едет ревизор. Тот самый.      АММОС ФЕДОРОВИЧ (жовиальный здоровяк, эдакий Ноздрев). Как ревизор? Уже? Э, не морочьте голову…      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ (в ермолке, несколько похож на П.П.Петуха, одутловат). Как ревизор… Как бы, навроде… (поясняюще крутит пальцами). Ревинзон…      ГОРОДНИЧИЙ. Вы будете смеяться, ревизор из Петербурга, инкогнито. И еще с секретным предписаньем.      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Вот-те на! Тот еще смех… сквозь невидимые миру слезы… Кышь мир ин тухес…      АММОС ФЕДОРОВИЧ (ухарски щелкает себя по кадыку). Вот не было заботы, так поддай! Ой-вэй!      ЛУКА ЛУКИЧ (старичок-начетчик, пуглив). Господи Боже, барух ата еси на небеси! Еще и с секретным предписаньем! Он появился! Се он – грядет!..      ГОРОДНИЧИЙ. Главное забыл! Я как будто предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные (внезапно картавит) к’ысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, как сажа или грач, неестественной величины – бегемоты! пришли, понюхали – своим пахнет, чесноком – и пошли прочь. Вот я вам прочту письмо, которое получил я от Андрея Ивановича, не к ночи… (чихает) Чмыхова… (Чихает. Галдеж.)      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ (Степан Ильич Уховертов, старый служака). Здравия желаем, господин наш, господин един!      ЛУКА ЛУКИЧ. Сто двадцать лет и куль червончиков!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Пошли Бог на семь сорок сороков! Черт бы взял твоего батьку!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Шоб ты пропал, а я так жил!      ГОРОДНИЧИЙ. Покорнейше благодарю! И вам того же цимеса желаю! Вот что Чмыхер единокровный пишет (разворачивает свиток): «Любезному другу, куму и благодетелю, да сияет светоч его! Поспешаю немедленно, уф…» (Бормочет вполголоса, проползая с трудом глазами.) Буквы эти квадратные, двадцать два несчастья, писания отцов… «…уфедомить тебя, беса, аминь…» А! вот: «…уведомить тебя без заминки, что приехал мессия с предписанием осмотреть всю провинцию и особенно наш уезд – по именному (значительно поднимает палец вверх) повелению…» Шма, Исраэ́ль, слушай сюда!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Эк куда хватили! Еще и умный человек (тоже тычет пальцем вверх и потом крутит им у виска). Все проще. Во-он откудова ноги растут (показывает на портрет Николая I), да святится имя его! Николай Первый, Адонáй Эхáт, государь-император… Портретик-то засиженный, как водится – повелитель мух!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Николай Палыч… Николай Палкин!      ЛУКА ЛУКИЧ (загибая пальцы). Палкин, Малкин, Чалкин, Галкин, Залкинд… Династия царей Израилевых!      АММОС ФЕДОРОВИЧ (иронически). Цар-р цар-рей адонай Николай!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. На зеркало неча пенять – Коли рожа крива (корчит рожу).      ЛУКА ЛУКИЧ. Вот этак (делает гримасу).      АММОС ФЕДОРОВИЧ (прищелкивая пальцами). Николай, давай закурим, ведь у нас сегодня Пỳрим…      ГОРОДНИЧИЙ. Чш!.. Чш!.. Распелись, как сирены! Поди только послушай! и уши потом воском заткнешь. В Сибирь законопатят, рукавицы шить… Господа мудрецы, не лезьте на рожон, а позвольте дочитать письмо (нараспев, раскачиваясь): «И вот, я узнал это от самых правоверных людей, хотя он представляет себя частным лицом, так как… Я знаю?.. Так как я знаю, что за тобою, как за всяким, водятся грешки, потому что ты человек умный, дай мне хоть половину мигрени такой золотой головы, и не любишь пропускать того, что плывет в руки…» (берет письмо в зубы, умывает руки) ну, здесь все свои – на балконе, в саду, на помосте! (Все радостно перемигиваются и тоже потирают руки.) «…то советую тебе – немножко взять предосторожность, ибо он может въехать во всякий час, если только уже не приехал на белом осле через Красные ворота и не живет где-нибудь на Садовой ин коган… инкогнито… Вчерашнего дня… э-э… уже нет, а будущий еще не наступил – живи днем нынешним…» Ну, тут уж пошла философия, о природе вещéй… «сестра (хэкает) Ханна Хириловна приехала к нам с своим мужем; Иван Кирилович очень потолстел и все играет на скрипке… на крыше…» И этот туда же… Ой, страх! Горький народ – от сытости не заиграешь! (Сворачивает свиток.) И прочее и прочее – кари очи из Кариот!.. Так вот какое обстоятельство.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да, обстоятельство такое, мама не горюй… необыкновенно, просто необыкновенно. Что-нибудь недаром (выразительно потирает большой палец об указательный).      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Мда, вейз мир, Зверь в мир! А говорили, что из моря выйдет… А он, вишь, посуху… подкрался…      ЛУКА ЛУКИЧ. Зачем же, Каифа Антонович, отчего это, ребе? Зачем к нам ревизор едет?      ГОРОДНИЧИЙ. Правильно, что едет – ехать надо. Так уж, видно, судьба!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Или!.. Мы едем, едем, едем…      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (доктор Гибнер, издает звук, отчасти похожий на букву «и» и несколько на «е»). Ие…дем да с зайном!      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Это правда, братцы, что едет левизор… Енерал – из рода левитов! Всю провинцию йудейскую осматривать, храм истины воздвигать…      ГОРОДНИЧИЙ. До сих пор подбирались к другим укрепленным городам. Теперь пришла очередь к нашему, (поднимает глаза к небу) благодарение Богу!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Э, теология, овна-пирогá, козла-молока! Я вот все пять книг прочитал – та на х!.. (Машет рукой.) Я думаю, Антон Антонович, что здесь тонкая и больше политическая причина. Это значит вот что: Имперья… да… хочет вести войну, и министерия-то, вот видите, и подослала архангела, чтоб узнать, нет ли где измены маккавейской.      ГОРОДНИЧИЙ (с горечью). Какая в уездном Ершалаиме измена! И рады бы… Что он, пограничный, что ли, не сглазить бы? Да отсюда хоть три года скачи, ни до какого приличного государства не доедешь…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Нет, я вам скажу, вы не того… Я вам не скажу за всю, но вы не… Начальство имеет тонкие виды (кивает на портрет Николая I): даром, что далеко, а оно себе мотает на пейс.      ГОРОДНИЧИЙ. Мотает или не мотает, а я вас, хевре, предуведомил. Смотрите, по своей части-шмасти я кой-какие распоряжения сделал, советую и вам не хлопать ушами. Особенно касаемо вам, Артемий Филиппович. Без сомнения, угодный Богу посланник захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения – и потому вы сделайте так, чтобы все было худо-бедно прилично в вашей психушке. Колпаки были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецов из дома скорби, у которых слюна течет и ходят они обыкновенно по-домашнему (разводит руками) – хочешь жни, а хочешь куй…      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Ну, это еще ничего. Не под себя же ходят. Колпаки на этих клоунов, пожалуй, можно надеть и чистые, переколпаковать.      ГОРОДНИЧИЙ. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом каком языке, только не по-арамейски… это уж по вашей части, Христиан Иванович, – всякую болезнь, когда кто заболел, чумка там, холерка, свинка не приведи, которого дня и числа… И чтоб рецептеры под носом, градусники во рту, этцетера всякое… Нехорошо также, что у вас больные такие крепкие «косяки» курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б вообще этих доходяг в больничке было меньше: тотчас отнесут к дурному гуманизму или к вредительству врача.      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. О, насчет врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры: чем ближе к натуре, тем лучше, в натуре; лекарств дорогих мы не употребляем, разве что отвар хвойный. Человек зверек простой: если умрет, то и так умрет, сактируем, бирка ему да колышек; если выздоровеет, то и так выздоровеет, на свежем воздухе, на общих работах. Да и Христиану Ивановичу затруднительно было б с ними изъясняться: он по-нашему не рубит, не фурычит. Нумера разбирает, цифирь наколотую – и на том спасибо.      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…тов!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Он говорит – будет хорошо!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Без тебя знаем. Небось в хедер бегали – засранцы с ранцем… В салазки Жучку посадив… Сами с усами (поглаживает бороду).      ГОРОДНИЧИЙ. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там над самым шкапом с бумагами, рядом с охотничьим арапником висит плакатец: «Я иду с мечем, судия!» Я знаю, вы любите этакое возвышенное, но все на время лучше его принять, а там, как проедет ревизор, пожалуй, опять его можно повесить.      АММОС ФЕДОРОВИЧ (гордо). Всех мыслей не перевешаешь! «Я иду с мечем, судия» – трактуй хучь справа налево – закон что дышло, не придерешься… Арапникам обуха не перешибить! Выживет народ жестоковыйный! Много ль нам надо –лишь истины неба с манной… В книге священной каббалы «Зоар» сказано: «Ша! Проедет ревизоар – и это пройдет».      ГОРОДНИЧИЙ. Также заседатель ваш, чубарый такой… он, конечно, человек сведущий и сведений нахватал тьму, но от него такой запах, как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода и уже повсюду открыл корчму. Я хотел давно ему об этом сказать – эпоха Судей кончилась, опохмелись! Держись скромней… Он вечером на четырех ногах – и то спотыкается… Кабацкий заседатель! Можно ему посоветовать есть чеснок или что-нибудь другое. Не распинать же – гвоздей не напасешься… В крайнем случае может помочь разными медикаментами Христиан Иванович – противостолбнячными!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…шуа…      ГОРОДНИЧИЙ. Насчет же того, что называется в донесении грешками, я ничего не могу сказать. Да и странно таки говорить. Нет человека, который бы за собой не имел пары грехов – это уж так Единым устроено. А рублевским художеством даже утроено!.. (В зал.) Кто из вас без грешка – пусть первый бросит в меня камешек!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Э, не шутите всуе с камнями – время побивать!.. (По-свойски.) Однако ж что вы полагаете, Антоша Антонович, грешками? Грешки грешкам рознь – вершки (показывает на городничего) и корешки (обводит рукой кругом). Я говорю всем открыто, что беру взятки – в очередь, сукины дети! – но чем взятки? Борзыми щенками (делает движение, словно поглаживает собаку). Все чинно-благородно. Не по чину берешь, а по совести! Это совсем иное дело. Тут псиной и коррупцией не пахнет, за это не прижучат.      ГОРОДНИЧИЙ. Ну, щенками или чем другим, всё взятки сладки. Ишь, любовь пчел трудовых – на лужку!.. Роевой инстинкт – жужжи да тащи до кучи! Зна-аем мы вас – и с женой этого жучка Добчинского шашни водите, и с заседателем, между нами, вдвоем соображаете на троих… Аммос, уж простите великодушно, Красный Нос!      АММОС ФЕДОРОВИЧ (гордо). Аммос на древнем языке значит «бремя». И я, хоть и малый пророк, а все как у больших – несу бремя Судии! Потому что отвергли закон Господень и постановлений его не сохранили… И кое-кто совсем оборзел, Антон Антонович, – например, ки́пка стоит пятьсот рублей, да супруге шуба натуральная…      ГОРОДНИЧИЙ. Ну, а что мне с того, что вы берете взятки борзыми щенками – тяп-ляп? Зато вы в Бога нашего не веруете; вы в Дом собраний никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и скамью арендую… А окромя того, каждое воскресенье бываю в церкви, держу свечку.      АММОС ФЕДОРОВИЧ (ехидно). Известно, зачем вы туда шляетесь – мышь под стекло пускать… Там иконка Скотопригоньевской Ливерской под стеклом-то, так вот бесов и тешите…      ГОРОДНИЧИЙ. Он будет меня учить! Хвост вертеть собакой!.. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о крещении мира, просто волосы дыбом поднимаются.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да ведь сам собою дошел (показывает пальцами, как он шел), собственным горбом (сгибается, будто несет крест) надыбал.      ГОРОДНИЧИЙ. Ой, бросьте мне тут руками молоть! Эти разговорчики, библия для бедных… Да я ведь так только упомянул об уездном суде – туда вряд ли кто заглянет и в Судный день: это уж такое завидное местечко, сам Судья Небесный ему покровительствует, своих тянет – за ушко да в игольное ушко!.. А вот вам, Лука Лукич, как смотрящему училищ, нужно позаботиться, и особенно насчет учителей. Они люди, конечно, ученые, всю химию превзошли и воспитывались в разных хитрых шарашках, но имеют очень странные поступки, натурально неразлучные с ученым званием. Один из них, например вот этот… не вспомню его фамилии, мейн-штейн, никак не может обойтись, чтобы, взошедши на кафедру, не скривить рожу (взлохмачивает патлы, высовывает язык наподобие известного изображения Эйнштейна). Кривизна николаевского пространства, кричит, как хотите, а для науки я жизни не пощажу! Конечно, если он ученику сделает такую рожу на вечéре, то оно еще ничего, может быть оно там и нужно так, но если он сотворит этакую шмазь посетителю – таки плохо: господин ревизор или сам цезарь (показывает на портрет Николая I) может принять это на свой счет. Из этого черт знает что может произойти… счета заморозят…      ЛУКА ЛУКИЧ (жалобно). Да, он горяч. Что ж мне, Игемон Антонович, с ним делать? Вот еще на днях, как зашел было в класс предводитель наших, так он скроил такую рожу, какой я никогда еще не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца – а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются нашему юношеству.      ГОРОДНИЧИЙ. То же я должен вам заметить и об поучителе по исторической части. Он ученая голова – это максимально видно, чердак с арбуз, чтоб не соврать (показывает руками), с кавун! И разливается, что твой кобзарь на баштане, но только объясняет с таким жаром, что не помнит себя. Я раз слушал его: ну, покамест говорил об ассириянах и вавилонянах, плен колен, башни-башли, туда-сюда – еще ничего, а как понес о россиянах и евреянах, как добрался до Александра Исаевича, то я не могу вам сказать, что с ним сделалось. Я думал, что пожар. Гевалт, ей-Богу! сбежал с кафедры, как носорог, и, что силы есть, хвать стулом об пол. Погром! И оне-с, конечно, Александр Исаич – герой, но зачем же стулья ломать? Абсурд! От этого убыток казне и обустройство страдает.      ЛУКА ЛУКИЧ. Да ему хоть в ухо кричи – как в дупло… Я ему несколько раз уже замечал – так до «белочки» недалеко допрыгаться, шишки набить… Завтра начать читать справа налево… заутреню на ночь…      ГОРОДНИЧИЙ. Да, таков уж неизъяснимый закон судеб: умный человек или пьяница, дрова уже, или рожу такую состроит, что хоть святых выноси и в поленницу укладывай.      ЛУКА ЛУКИЧ. Не приведи Бог предвечный служить по ученой части, всего боишься. Частицы элементарной пугаешься, от любой реакции шарахаешься – а вдруг цепная, да еще сыпная! И Вассерман не спасет… Всякий мешуга мешается, все свою образованность хочут показать и пишут, и пишут о непонятном. И ставят, и пляшут… Мешанина, шурум-бурум вместо музычки…      ГОРОДНИЧИЙ. Главное забыл! Протоколы ведутся? Записывают старательно, досконально?      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Тютелька в тютельку, Антон Антонович, в доску. Как в аптеке.      ГОРОДНИЧИЙ. Это бы еще ничего, не сглазить бы… Инкогнито поганое! Так и вижу кувшинное рыло в окошке! Вдруг заглянет, голубчик с пятачком: опа, а что вы здесь делаете, люди добрые? Попались, цепни ползучие, глистопёры! А кто, скажет, друзья, здесь судья? – Ляпкин-Тяпкин. – А подать сюда (стучит пальцем себе по ладони) об это место Лайкина-Тявкина! А кто у вас в попе читель богоугодных заведений? – Земляника. – А подать сюда, зямы, Зямлянику! Вот что худо, чудо-юды.           Явление II           Те же и почтмейстер.           ПОЧТМЕЙСТЕР (явно тайная стража – входя, откидывает капюшон «афраньки», добродушная улыбка). Мир вам. Городничему здравствовать и радоваться, синедриону мудрствовать и дрючить. Здоровéньки, мудрецы!      ГОРОДНИЧИЙ. Здравствуйте, начальник Третьего почтового отделения.      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ (приподнимая ермолку). Шалом!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Бьем челом!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Объясните, господа, что? какой чиновник, точней, паломник едет? того гляди побегут за ним с пальмовыми ветками, петь осанну… несанкционированно…      ГОРОДНИЧИЙ. А вы таки не слышали?      ПОЧТМЕЙСТЕР. Ну как же. Слышал от своего… э-э… Петра Ивановича Бобчинского. Он только что был у меня в Конторе.      ГОРОДНИЧИЙ. И как? что вы себе думаете об этом?      ПОЧТМЕЙСТЕР. А что думаю? Война с чурками будет.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. В одно слово! с языка снял! я сам то же думал.      ГОРОДНИЧИЙ. Окститесь! Век-то какой на дворе! Оба двадцать первым пальцем в небо попали!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Право, война с чурками. Это ведь знамо кто гадит, Америки не открою.      ГОРОДНИЧИЙ. Какая, не к ночи помянута, война с чурками! Просто нам чахохбили будет, а не чуркам. Это уже ежу известно: у меня письмо (показывает свиток).      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). А если так, то – не будет войны с чурками. Эх, пить будем, гулять будем, чачу гнать будем – рубай ее, хлопцы-мóлодцы!      ГОРОДНИЧИЙ. Хорошо, хорошо, дело говорите. Ну что же, Иван Кузьмич, как настроение в городе, что говорит народ, эти архиплуты и протобестии? Это архиважно.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Народ не безмолвствует, наливает. О чем говорить, когда не о чем говорить? Небось, говорит, прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа! Весь пьяный базар у нас подробно записан – чиновники для письма, эдакие крысы (разводит руками – огромные, мол), пером только: тр… тр… Тела ради обычный треп – кто что, на ком кто, кого с чем смешали, ну, вслух не буду. Я лучше вам потом распечаточку. Там есть один загиб – преинтересное чтение… Смешно… А как вы, Антон Антонович?      ГОРОДНИЧИЙ. Да что я? страха-то нету иудейска, а так немножко жутко… поджилки в желудочках этак, желудочное трясение (прикладывает руку к сердцу). Зачем же в самом деле к нам ревизор – наши сети притащили или это он невод забрасывает? Эх, хотелось бы мне его обчистить, как селедочку, отчихвостить. Господи Боже, как бы хотелось – как Бог черепаху!.. Просто рука дрожит (показывает, как дрожит рука, и внезапно сжимает кулачище и грозит). У-у! Купечество да гражданство меня смущает, все это студенчество да человечество, гуманитарии подколодные, гнилая лавочка… Говорят, что я этим сахарам-медовичам солоно пришелся, а я вот если и взял одного или беру с другого, то, право, без всякий ненависти, с любовью к ближнему… Я даже думаю (берет почтмейстера под руку и отводит в сторону), не было ли на меня какого-нибудь доноса. Сдался нам именно этот ревизор – по именному повелению, по щучьему хотению! Ты его, понимаешь, хвать распинать, а тебя за шкирку – шапка горит! Расхватают – и давай швырять в волны! Лучше пусть себе едет подобру-поздорову – скатертью дорожка…      ЛУКА ЛУКИЧ (встревает благостно). Благолепие и недеяние, Антей Антонович, поближе к родной землице, я всегда про это заикался. Сиди себе терпеливо на бережку, перебирай травинки – и мимо тебя рано или поздно проплывет бревнышко-крестушко с ревизором – топляк…      ГОРОДНИЧИЙ. Ай, идите вы с вашим недеянием! Зна-аем – опустить хвост в прорубь и ждать!.. Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо из ящиков, входящее и исходящее – знаете, этак немножечко распечатать и по экземплярчику показать товарищам (обводит рукой присутствующих): не содержится ли в нем какого-нибудь донесения или просто переписки… из двух углов в середину… А, Иван Кузьмич?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Иван Кузьмич, постарайтесь!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Иван Кузьмич, выручайте!      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Хоть я Кузьмич, а ты не тычь! Не учи отца – и баста! Я это, сынки, и так делаю – и не то, чтобы из предосторожности, а по должности – радея за государство. Как я сам есть Сын Звезды, исконно, сызмальства – желтый карлик (стучит себя в грудь) – в хорошем смысле, конечно… Холодная голова, золотые волоски… Мал серебреник да дорог! А всякую дешевку – на дилижанс и под зад коленкой!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ (в сторону). Назидательность какая! Лучше, чем в «Московских ведомостях почтовой полиции». Слова откуда-то выбирает – дилижанс…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Припечатаем так, что мало не покажется!      ГОРОДНИЧИЙ. Неужели все печати есть у вас?      ПОЧТМЕЙСТЕР (подмигивает). Иначе не может быть, городничий.      ГОРОДНИЧИЙ. Ну что ж, наш тайный страж, скажите: ничего не начитывали о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?      ПОЧТМЕЙСТЕР. Из Петербурга? Это, кажется, где-то на Миссисипи… Хижина дяди Тома Сойера… И тети его Полли… Постойте, да, да, да, беленький домик… с палисадничком… А кота звали, естественно, Питер.      ГОРОДНИЧИЙ. Эти ваши шутки… Балаган… Характеристику ревизора можете дать – хотя бы примерно, на первый взгляд? Жадный старик?      ПОЧТМЕЙСТЕР. О нет, городничий. Ревизор – молодой человек, лет 23-х.      ГОРОДНИЧИЙ. Тридцати трех?      ПОЧТМЕЙСТЕР. 23-х, городничий, на червонец меньше. Да у меня в кармане есть приметы этого разбойника.      ГОРОДНИЧИЙ. А! Прочтите-ка, а мы послушаем.      ПОЧТМЕЙСТЕР (разворачивает свиток). «От роду 23 года, тоненький, худенький, роста середнего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые до плеч, нос прямой. Уроженец местечка Назарета…» (Напевает.) На заре ты меня не буди… Деревня! Галилеянин. Не пьющий.      ГОРОДНИЧИЙ. А вот посмотрим, как пойдет дело после горячей закуски да бутылки-толстобрюшки! Да есть у нас уездная табуретовка-бурдашка, не казиста на вид, а Голиафа повалит с ног.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Галилеянин… А должно быть, в этой самой Галилее теперь жарища – страшное дело! На берегу пустынных волн… Я себе представляю! Град Петров – бобчинских да добчинских, добра из глупых книг и бобра на воротник… Битва за шинель – (внезапно) шнель, шнель, Христиан Иваныч! (Общий смех.) Эрзац-армагеддон, тень на плетень! Ну, а тут тебе человек молодой, ученый, начитался запрещенного, ревизских сказок – и готов ревизор буонапарте, поехал, конечно. Вот и едет, бродяга…      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ (хриплым басом). Это истинно, братцы – едет Ешуа на ешуаке. Маленький такой ешуачок, а говорливый – пять книг оглашает, пять пудов поднимает, пятью хлебами насыщает…      ГОРОДНИЧИЙ. Ну вот вам, пожалуйста – уже и частный пристав Уховертов сделался сочинитель… (Показывает почтмейстеру на чиновников.) Вы мне малых сих не соблазняйте, побойтесь ревизора!      АММОС ФЕДОРОВИЧ (грозит пальцем почтмейстеру). Смотрите, Иван Кузьмич, достанется вам когда-нибудь за это – спустят полканá, покажут кузькину мать во благовременье…      ПОЧТМЕЙСТЕР (хмыкает). Ах, батюшки! Не шей ты мне, матушка… А что, братие, ведь это дело семейственное – так не создать ли вам свободно ячейку прямо на дому, небольшую группку «Алеф» – Антон, Аммос, Артемий. Это, братие, Сила, Верность, Слава – триада каббалы!      ГОРОДНИЧИЙ. Не баклань, не баклань… Швобода! Братие! Накличете вервие простое, петлю на шею…      ПОЧТМЕЙСТЕР (увлеченно). Да чего там триада, мелочевка на четвереньках – «пятерку», господа, «пятерочку» заговорщицкую! В профиль, господа, в профиль! А там и ложу – со всеми шестёрами и семисвешниками!      ГОРОДНИЧИЙ. Батюшка, не милы мне теперь ваши ложи… Знаю как облупленных – семеро с ложкой, последнюю осьмушку изо рта!.. У меня инкогнито проклятое сделало дырку в голове. Так и ждешь, что вот судьба постучится в дверь – бух, бух, бух, бух – и шасть… И – в пасть!      ПОЧТМЕЙСТЕР. И впасть, как в ересь… Сгоревши, как печатный пряник… Уездная инквизиция – ночное, костерок, печеная картошка – а что, очень, очень хорошо. Смешно.           Явление III           Те же, Бобчинский и Добчинский (несколько похожи на крыс) – оба входят запыхавшись, нюхая воздух. Подбегают и обнюхивают городничего.           БОБЧИНСКИЙ. Чрезвычайное происшествие! Достойное чрезвычайной комиссии!      ДОБЧИНСКИЙ. Неожиданное известие! Благая весть!      ВСЕ. Шо? шо еще стряслось?      ЛУКА ЛУКИЧ. Спаси, Господи, заранее и помилуй! Угодники! Ох, дурно, дурно! Дух святой захватило!      ДОБЧИНСКИЙ. Непредвиденное дело: приходим мы, как всегда, в гостиницу…      БОБЧИНСКИЙ. Проникаем с Петром Ивановичем в отель…      ДОБЧИНСКИЙ (перебивая). Э, позвольте, Петр Иванович, я расскажу, без этих ваших аллегорий и екивоков.      БОБЧИНСКИЙ. Э, нет, позвольте уж я… позвольте вольно литься звукам… вы уж и слога такого не имеете…      ДОБЧИНСКИЙ. А вы собьетесь и не припомните всего дотошно.      БОБЧИНСКИЙ. Припомню, видит Бог – в деталях. Небу станет тошно! Уж не мешайте, пусть я расскажу. Скажите, господа, чтоб Петр Иванович не мешал.      ГОРОДНИЧИЙ. Да говорите скорее, что вы тут расёмон развели! У меня сердце не на месте (хватается за живот). Садитесь, господа! возьмите стулья, не все доломали! Петр Иванович, вот как раз свободный стул! (Все сидят на каменных скамьях, а Бобчинский и Добчинский на садовых стульях.) Ну, что, что такое?      БОБЧИНСКИЙ. Позвольте, позвольте уж: я все по порядку, шаг за шагом, буквально разжую-с. Как только я имел удовольствие выйти от вас, да-с… (Внезапно.) Вас ис дас, Христиан Иваныч! (Общий смех.)      ПОЧТМЕЙСТЕР (толкая Христиана Ивановича). Не спи, замерзнешь! Русь, брат!.. Ревизор Мороз!      БОБЧИНСКИЙ (ритмически). Уйдя, Антон Антонович, от вас – после того как вы изволили смутиться – полученным письмом – тогда ж я забежал к Коробкину – а не застав Коробкина-то дома – я к Растаковскому сей час заворотил – а не заставши Растаковского, раз так – то двинулся к Ивану Кузьмичу – чтоб доложить полученную новость – да идучи оттуда, на беду – я встретился с Петром Ивановичем вдруг…      ДОБЧИНСКИЙ (перебивая). Возле будки, где продаются пироги.      БОБЧИНСКИЙ. Такие пироги. (Внезапно.) Ну и будка у Степана Ильича! (Общий смех.)      ПОЧТМЕЙСТЕР (пихая частного пристава). Что, брат, разъел держиморду? Ворчи не ворчи – а казенные харчи!      БОБЧИНСКИЙ. …да встретившись с Петром Ивановичем, я – нос облегчи́л в платок и говорю ему – «А слышали ли вы – о новости, что получил Антон – Антонович из достоверного письма?» – а Петр Иваныч уж – ужимки и прыжки, не сокол, далеко не сокол! – слыхал об этом вскользь от ключницы вашей Авдотьи – ключи, ваши ключи! – которая, не знаю уж зачем – но послана была к Филиппу Почечуеву…      ПОЧТМЕЙСТЕР (записывая в книжечку, про себя). Почечуй по словарю Даля – геморрой. Почечуев… То есть послали в задницу. Смешно.      ДОБЧИНСКИЙ (добавляет). Послана была за бочонком для французской водки.      ПОЧТМЕЙСТЕР (записывает). Уездное название коньяка. Смешно.      БОБЧИНСКИЙ (вначале тягуче, окая). Точно, за бочонком для французской водки. Во-от мы пошли с Петром-то Ивановичем к Почечуеву… Уж вы, Петр Иванович, не перебивайте, дайте слово вымолвить!.. Пошли полком к Почечуеву, да на дороге Петр Иванович говорит: «Лепо ли, братие, что с утра я ничего не ел? Зайдем, – говорит, – в трактир. В трактир, – говорит, – привезли теперь свежей сёмги, так мы славно подзакусим». Ну, а почему нет? Можно. Вы же понимаете, господа, Петр Иванович у нас соблюдает – а привезли наконец-то кошерное, с чешуей; осетрина-то осточертевшая – она безчешуйная, ни кожи ни рожи – трефная… Только что вошли мы в гостиницу и запахло рыбой, как вдруг молодой человек…      ДОБЧИНСКИЙ (перебивая). Недурной наружности, в стираном хитоне…      БОБЧИНСКИЙ. Да уж не в шушуне! Се – человек! Ходит эдак взволнованно по комнате, и что-то резкое в лице – эдакое рассуждение… сечет предмет… физиономия… поступки… и здесь (вертит рукою над головой, изображая нимб) много, много всего. Меня точно кто обухом… Я будто печенкой предчувствовал – предтеча! – и говорю Петру Иоанновичу: «Здесь что-нибудь неспроста-с». Да-а, рыбари мои! А Петр-то Иваныч уж мигнул пальцем и подозвал трактирщика Власа – а подойди-ка сюда, кавалер! – а у трактирщика жена – (целует кончики пальцев) русалка! ниловна! – три недели назад опросталась, и такой пребойкий мальчик, волосатый, ласковый, Власов сын, будет так же, как и отец, содержать трактир, молиться Маммоне, Перуну и Велесу и мазать истуканов жиром и кровью проезжающих… Ну, подозвавши Власа, Петр Иванович и спроси его потихоньку: «Слышь, черпак, кто, – говорит, – этот молодой? Что за салага?», а Влас и отвечает на это: «Это, – говорит…» Э, только не перебивайте, Петр Иванович, вы не расскажете, эй-Богу, не расскажете! Вы пришепётываете и (дразнит) калтавите; вечно у вас во рту каша – а-зе, сто-зе! – и минимум один зуб со свистом… Зуб даю! Не лезьте. Так на чем мы это… «Это, – говорит, – молодой человек, чиновник», да-с, «едущий из Петербурга, а по фамилии, – говорит, – Иван Александрович Хлестаков-с…»      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Хлестаковс – прибалт, что ли, гольный варяг?      ГОРОДНИЧИЙ (в сердцах). Знаем мы этих варягов!.. Вот они где, вещие, у нас сидят (стучит по загривку) – отмщать, отмщать… Хлестаков… Хлистаков? Христаков! (Крутит головой в сомнении.) Иван… овен жертвенный?..      ПОЧТМЕЙСТЕР (небрежно). Давайте ближе к баранам. Трактирщик дал показания, что сей господин престранно себя аттестует: другую уж неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и ни копейки не хочет платить – а наоборот, предлагает трактирщику бросить деньги на дорогу… Распоясался – проповедует почем зря! Притчи так и прыщут – записывать не успевают… Ну, мы его пригвоздим!      БОБЧИНСКИЙ. Меня так вот свыше (показывает пальцем вверх) и вразумило. Допетрил! «Э-лоэ́йну!» – говорю я Петру Ивановичу…      ДОБЧИНСКИЙ. Нет, Петр Иванович, это я сказал: «Э-лоэ́йну!»      БОБЧИНСКИЙ. Подумаешь, большой праведник. Вначале вы сказали, а потом и я… произнес… «Э-лоэ́йну! – возопили мы с Петром Ивановичем. – А какого Бога сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Сара-Абрамовскую губернию, и подорожная туда же прописана?» Да-с! А вот он-то и есть этот посланник.      ГОРОДНИЧИЙ. Кто, какой посланник?      БОБЧИНСКИЙ. Посланник Божий, о котором изволили получить нотицию от этого вашего Лукреция. Ревизор!      ГОРОДНИЧИЙ (в страхе). Что вы, Господь с вами! Рехнулись, батюшка! это не он.      ДОБЧИНСКИЙ. Он! и деньги отверзает, и не едет – ждет и жаждет страданья…      БОБЧИНСКИЙ. Он, он, эй-Богу, он… Такой наблюдательный, как сверху со столба: все обсмотрел. Увидел, что мы с Петром Ивановичем-то ели сёмгу – так он и в чаши к нам заглянул. Пронеси, Отче наш! Такой осмотрительный, меня так и проняло страхом, и глас услышан был: «Не отрекайтеся, Петры, и во ночи!..»      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Сёмга, говорите… Ага… (Щелкает пальцами.) Сёмга, Сёмга! А я, признаюсь, как раз хотел попотчевать вас, Антон Антонович, собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы отмывали, ха-ха… Была у вас собака Банга, а теперь будет Сёмга, га-га!      ГОРОДНИЧИЙ. Уймитесь вы, ревизора ради! Тут мор и глад на носу!      БОБЧИНСКИЙ (долбит свое). Он, он… И имя ему – Иван Хлестаков, во как… Иховы инициалы – И.Х.! Изволите вспомнить, как на пасхальном-с куличе: (рисует пальцем в воздухе) И-с Хри-с… Воскресе!..      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Воистину воскрес! В сплошных синеродах небес! Пришел, братцы, долгожданный! Успенье разговенья!      ЛУКА ЛУКИЧ. Близ есть, при дверех! Как в нилусовых папирусах!      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Граждане, купите папирỳсы! Тумбалалайкины уездные! Смешно.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Хлыстаков – не из хлыстов ли? Убеление бескрайней плоти, скопчики-голубчики… Прилетел, голубь серебряный! Какой князь в сети зашел – жирный карась! Главрыба! (Ухмыляется, щелкает пальцами.) Сёмга, Сёмга!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Между прочим, рыба, чтоб вы знали – их катакомбный символ. За рыбу – деньги!      ГОРОДНИЧИЙ (потирает свой крючковатый нос). Опять двадцать пять червячку на крючке… Господи, помилуй нас грешных! А что вы, говорливые Петры, разнюхали наверно – где он там живет?      ДОБЧИНСКИЙ. В пятом номере под лестницей.      ГОРОДНИЧИЙ (вздыхает). В пятом… Знать, графá в судьбе… Который раз – пятый… И давно он здесь? Кой нынче день от пришествия его?      ДОБЧИНСКИЙ. А недели две уж. Четырнадцатый день весеннего месяца нисана. Приехал на Василия Египтянина.      ГОРОДНИЧИЙ. Две недели! (В сторону.) У-у, фараоново племя! Батюшки, сватушки, выводите, святые угодники! В эти две недели высечена унтер-офицерская вдовица! разбойникам в темнице не выдавали хлебца и водицы. На улицах кабак, нечистота, жабы, вши, тьма. Казни египетские! Позор, поношенье! Главное забыл – разоренье! (Хватается за голову.)      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Харэ, хевре, посыпать головешки пеплом. Шмон прогремел, параша пролетела, что ревизор идет – но до конца-то хазы далеко! Кончай толковище, открывай талмудище! Дело надо делать, господа, дело! Пора всем кагалом ехать парадом в гостиницу.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Нет, нет. Вперед пустить голову (стучит себя по лбу), духовность, интеллигенцию; вот и в книге «Деяния Иоанна Масона»…      ГОРОДНИЧИЙ. Зна-аем мы этих Иоаннов, родства не помнящих. Рыбак рыбака! И с масонами очень даже хорошо знакомы…      ПОЧТМЕЙСТЕР (обличающе). Выкрестоносцы! Кацалапые!      ГОРОДНИЧИЙ. Нет, нет; позвольте уж мне самому. Бывали трудные случаи в жизни, сходили с рук в Лету, еще даже и спасибо получал – ну, шубу не сошьешь, а в послужной запишешь… (В сторону.) Записано в книге Прихода и книге Расхода: всем воздалось и судимы были все по грехам их, но Каифы-первосвященника не коснулось ни фига – даже по рогам не дали! И Храм развалился, и народ в изгнании оказался и довольно надолго – грызть галушки в галуте – а Каифа сухой из этой воды вышел (привычно умывает руки)… Лес рубят – щепки плывут… Авось Бог вынесет на берег и теперь. (Обращается к Бобчинскому.) А что, как он выглядывает? Вы говорите, он таки молодой человек?      БОБЧИНСКИЙ. Молодой, лет двадцати трех.      ГОРОДНИЧИЙ. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь (нюхает воздух). Беда, если старый черствый черт, а молодой весь наверху (делает рожки) – в цвету! Будем посмотреть! Все еще, может быть, кончится ничего себе… Вы, господа хорошие, приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь сам искать счастия. Или вот хоть с Петром Ивановичем… (пальцем показывает то на Бобчинского, то на Добчинского, как в считалке) Добчинским, вроде как Добронравовым, приватно, для прогулки наведаюсь узнать – не терпят ли проезжающие бед и притеснений, кому живется весело, счастливо на Руси… Не сглазить, Господи, спаси! (Трижды плюет через левое плечо.)      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Идем, идем от греха, Аммос Федорович. В самом деле может случиться беда. День гнева!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да вам, к аллаху, чего бояться, каких чертей зеленых? Колпаки смирительные надел на больных, да и концы в воду.      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Какие колпаки! Больным велено габерсуп давать – овсянка, сударь! – а у меня по всем коридорам несет такая капуста, что береги только нос – поедет в Ригу… Капут нам с Христиан Иванычем… Придется сдавать его, а самому – в кусты.      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие… уда!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да-с, овес нынче дорог! А я на этот гамбургский счет (как бы щелкает на счетах) – покоен. В самом деле, кто в здравом уме, своим ходом, без клетки – зайдет в уездный суд, в нашу кувырколлегию? а если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он жизни не будет рад. Я вот уже пятнадцать лет сижу… (задумчиво) да-а, третий срок тяну-мотаю… сижу на судейском месте, на мешке с шерстью, собаку на этом съел, а как загляну в обвинительную записку – а! только мантией махну! парик дыбом встает! Сам Соломон сын Давидов не разрешит, что в ней правда, а что кривда. (В сторону.) А что касательно грядущего, то тут авгуром и кассандром быть не надо – городничий посередине в виде столпа с распростертыми руками и закинутой назад головой (изображает). Ну, а прочие раздолбаи остаются просто столбами, как при жизни, бревно бревном – не моя сцена, я-то уцелею, задеру прощально ногу на столб, да забьюсь поглубже в конуру…           Судья, попечитель, смотритель, почтмейстер и лекарь уходят; в дверях почтмейстер оборачивается.           ПОЧТМЕЙСТЕР. Эй, пристав частный – день ненастный! Ой, частный пристав – будь неистов! Квартальный, готовь станок долбальный! (Общий смех.) Смешно.           Явление IV           Городничий, Бобчинский, Добчинский и частный пристав.           ГОРОДНИЧИЙ. Что, дрожки там стоят?      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Стоят, Антон Антонович.      ГОРОДНИЧИЙ. Дрожки, бричка, тройка… Гусь, куда несешься ты? Аж дрожь пробирает – зарежут люто и запекут с яблоками антоновскими… А чому ж це вы, Степан Ильич, один, як сыч? да квартальные хлопцы-то ваши где, казаки ерусалимские? куда делись эти психо? ведь я приказывал, чтобы и Прохоров был здесь, староста этой вашей палаты номер шесть. Где Прохоров?      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Прохоров в частном доме, да только, право, к нашему делу не может быть употреблен.      ГОРОДНИЧИЙ. Как так? Вы, частный пристав – одно сплошное ЧП…      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Да так: вчерашнего дня драчилась за городом случка, тьфу… случилась за городом драка – поехал он туда для порядка, а привезли его поутру мертвецки. Вот уже два ушата воды вылили, цельный аквариум, ан до сих пор – делириум…      ГОРОДНИЧИЙ. Пьян?      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. В стельку. Сыт, пьян и нос в табаке.      ГОРОДНИЧИЙ (хватаясь за нос). Ах, Боже мой, Боже мой, готеню! как же вы это так допустили? Отличились!      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Да Бог его знает… В голове у него произошло верчение и посылает всех не нах, а подх… Бог даст, протрезвится. Все под Богом единым ходим.      ГОРОДНИЧИЙ. А Держиморда где?      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Держиморда поехал на пожарной трубе – загорелся Прохорова отливать.      ГОРОДНИЧИЙ (безнадежно машет рукой). Два сапога! Уже я так и вижу. Слушайте сюда, Степана Ильича, вы сделайте вот что: квартальный Пуговицын, не пришей рукав… зато он высокого роста, по прозванью Каланча, так нехай стоит для благоустройства на мосту – как бы на посту. Да разметать наскоро тот самый ветхозаветный забор, что возле сапожника Йоськи, и поставить новую соломенную веху, чтоб было похоже на планировку. Мол, сад радостей земных – уже вот-вот… хрущи над вишнями гудуть! Оно чем больше ломки, смены вех, тем больше означает деятельности градоправителя. Ах, Боже мой! я и позабыл, что возле того забора навалено на сорок телег всякого сору. Когда б вы знали, что за скверный народ: только поставь где-нибудь в сквере какой-нибудь памятник или просто забор с колючкой, черт их знает откудова и нанесут всякой дряни, сорок бочек арестантов! (Вздыхает.) Да если приезжий богодул будет спрашивать нижних чинов службу, довольны ли – то чтобы отвечали по уставу Иова: «Всем довольны, ваше благородие», а который будет недоволен, то я ему после дам такого неудовольствия – всю ниневию наизнанку повыверну!.. Ой-вой-вой! грешен, во многом грешен, дай только Боже, чтобы сошло с рук (рассматривает руки, умывает их, скребя)… пятно, опять пятно… а там-то я поставлю уж такой семисвечник, какой еще никто не ставил: на каждую бестию купца… (уточняет) белокурую бестию… наложу доставить по три пуда воску. Мол, новый трехпудовый год!.. О, Боже мой, Боже мой! едем, Петр Иванович! Выехаем! (Вместо хасидской черной шляпы хочет надеть бумажный футляр.)      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Антон Антонович, это коробка, а не шляпа.      ГОРОДНИЧИЙ (бросает коробку, напяливает шляпу, бормочет). Коробка забежала к Коробкину, а там Коробочка в коробчонке скачет… (Частный пристав с поклоном протягивает ему шпагу.) При шпаге я, черт с ней! Эк шпага как исцарапалась – проткнул немало, помолись! Проклятый купчишка Абдулин, видит, абрашка, что у городничего старая шпага, не прислал новой. О, лукавый народ!      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Точно так, Антон Антонович. Глазки так и бегают, так и бегают. Один – на нас, другой – на Кавказ… Снуют, юркие! (К Бобчинскому и Добчинскому.) Очень, братцы не люблю я вашу популяцию!      БОБЧИНСКИЙ (бойко). От такого и слышу! Тоже мне, дядя Степа Крысобой!      ДОБЧИНСКИЙ. На зекалы неча пенять! А на себя бы, кум, оборотился!      ГОРОДНИЧИЙ. Оставьте, господа, проехали! (Оглядывает себя.) Какой-то Дон Гуан дурацкий, гишпанский игуанодон! (Добчинскому.) Ну, Петр Иванович, поедем, в добрый час.      БОБЧИНСКИЙ. И я, и я… Позвольте и мне, Антон Антонович, я так: петушком, петушком, Петрушкой побегу за дрожками, чи, чи, чик… Мне бы только немножко в щелочку-то во врата эдак посмотреть, как вы его прищучите… мошонку дверкой прищемите…      ГОРОДНИЧИЙ. Нет, нет, Петр Иванович! А кто же в лавке останется? Нельзя, нельзя! Пошли прочь!      БОБЧИНСКИЙ. Ничего, ничего… Я за вами – трюх, трюх… Погляжу капельку, как вы его бичевать будете да пригвоздите… (Оскаливается.) Кровушка кап-кап в мацу, причащусь на всю катушку…      ГОРОДНИЧИЙ. Главное забыл! Да если спросят, отчего не выстроена церковь, гори она огнем, при богоугодном заведении, на которую пять… (растопыривает пятерню и тычет в рожу Бобчинскому, отпихивая) лет тому назад была ассигнована сумма, то не позабыть сказать, что начала строиться, но сгорела (корчит грустную рожу) – ай, яй, яй! Поняли у меня, Петры?! Не успел, скажете, трижды пропеть красный петух… как пожелали, так и сделали… Я об этом и рапóрт представлял (тычет пальцем в пол) тамошнему раппопорту. А то, пожалуй, кто-нибудь, позабывшись, сдуру ляпнет, что от нее один котлован остался – вот какой рассеянный Лазарь Моисеевич. Ну, храм с ним, взрывать – не строить… Йо-хо-хо, прибавились грехи на орехи! Поехали!!!           Явление V           Анна Андреевна и Марья Антоновна вбегают на сцену.           АННА АНДРЕЕВНА (в просторной хламиде). Где ж, где ж они? Ах, Боже мой… (Отворяя дверь.) Муж! Антон, сероглазый король! (Говорит скоро.) А все ты, а все с тобой. И пошла ковыряться: «я булавочку, я косынку, я на правую руку надела перчатку с левой ноги…» (Подбегает к окну и кричит.) Антон, куда, куда? приехал ревизор? что, вылитый Исайя? с усами? приехал на осле?      ГОРОДНИЧИЙ. После, после, матушка.      АННА АНДРЕЕВНА. После? вот новости – после! Я не хочу слова после… Мне знать одно, лишь вначале: что он, полковник? Пусть и в отставке, в печали… А? (С пренебрежением.) Я тебе вспомню при спальне! А все эта одетта: «Маменька, пра, погодите, я не одета». Тоже мне встала – в негодовании и в папильотках! Вот тебе ничего и не узнали! а все проклятое с детства кокетство, услышала, что почтмейстер здесь, и давай перед зеркалом жеманиться – воображает, мартышка, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься, и в книжечке своей рожи рисует.      МАРЬЯ АНТОНОВНА (в легкой тунике, с венком на голове). Да что же делать, маменька, о нимфа: чрез два часа мы все и так узнаем.      АННА АНДРЕЕВНА. Чрез два часа! благодарю покорно – ответом одолжила. Как ты не догадалася сказать, что через месяц еще лучше знать! (Свешивается в окно.) Эй, Авдотья! ты слышала, что там приехал кто-то… Не слышала? ты глупая какая! А! С моим народом… (Голосит.) Эй, Авдотья, ты, Авдотья, отворяй-ка воротá – шевели-ка ножками да беги за дрожками! Да расспроси вежливо, что за приезжий, и узнай глаз цвет: черные или нет. И сию же минуту назад, как сильфида! Скорее, воздушней, скорее, скорее! (Кричит до тех пор, пока не опускается занавес.)           ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ           Маленькая комната в гостинице; постель, стол, чемодан, пустая бутылка – словом, как у Гоголя. На стене портрет Николая I, но только верхняя половина, до пояса.           Явление I           Осип – в поношенном длиннополом лапсердаке – лежит на барской постели.           Боже мой, черт побери, есть так хочется и в животе трескотня такая… а есть такой тресковый балычок, лабардан называется – это нечто, тает во рту! (Поглаживает живот.) Да-а, трескотня в брюхе, как будто бы целый полк архангелов затрубил в трубы: гаврилиада, Страшный суд – вставай, поднимайся, раб-народ!.. Служил Гаврила пустобрёхом, Гаврила по пустыне брел… Вот не доедем да и только – до обетованья! что ты прикажешь делать, Господи? Второй месяц пошел как уже из Питера (показывает рукой на чемодан): чемодан – вокзал – и в шею… Изгнанье! Ушли от горшков с мясом на Невском, от снежных пирамид и сфинксов на набережной… Едем незнамо где, скитаемся нескончаемо. Путешествие из Петербурга в езду! В уездный Аид… А наш аид, голубчик, профинтил дорогою свои пять золотых, теперь припекло – сидит и хвост подвернул, и рожки свесил, и не горячится. (Передразнивает, робким голосом.) «Эй, Осип, ступай, будь добр, посмотри комнатушку, самую бедную, да обеда не спрашивай: я не могу впитывать дурного и бренного, мне нужна лучшая участь». Добро бы было в самом деле что-нибудь (воздевает руки) путное, а то ведь елисеишка простой, пророк липовый. И меня за собой водит, как цыган медведя. Всю плешь проел! С проезжающими знакомится, если карты легли, а потом фокусы свои показывает – вино из столов добывает, прокаженному оспу прививает – вот тебе и доигрался, кудесник! Погорелый театр! Семь действий есть, а жрать-то нечего! Эх, надоела такая жизнь-копейка без гроша за душой! В кармане блоха на аркане плюс вошь на привязи – соси лапу и посапывай! Сам бессребреника корчит и другим пару целковиков заработать не дает… (берет в руки пустую бутылку, поглаживает ее) на чай… с баранками… Ты, говорит, Осип, осознай, что дырка будет повеликатней, ценней бублика: бублик можно слопать, а дырка останется. Эдакое колесо бестелесное – и доедет оно, эх, до цугундера!.. Право, жительство в местечке лучше: оно хоть нет публичности домов, да зато заботности меньше – возьмешь себе одну бабу, усредненно говоря, Машу – а по Книге правоверному положено до трех! – да и лежи весь век в берлоге на полатях, да ешь пироги с кашей, а желаешь – с Машей, уж как-нибудь отличая наощупь… (Убежденно.) Народ надо пороть, потому что народ балуется. Есть у тебя черта оседлости, так осядь в осадок по-хорошему и не шляйся ни черта где попало… Сиди на печи, а уж она едет… по Великой Степи… На Чертов остров… Теория дрейфа печи – никаким дрейфусам и бейлисам не снилось! Кальсонеры только мельтешат да Пружинеры мешают писать на печке… (Вздыхает.) Ну кто же спорит, где рыбе глубже, – конечно, если пойдет на правду, так житье в метрополии лучше всего – пока Питер бока не вытер! Жизнь тонкая и политичная: кеятры марионеток, дерг-дерг за ниточки, собачки тебе вальс танцуют, лемуры служат, эринии жужжат, и все что хочешь. Разговаривают всё на тонкой деликатности, никто тебе в ребра не тычет: «Чаво, булошная»; гулящую девку – бордюр, и то называют «поребрик», а трахтир – «Англетер». Пойдешь на Щукин – тебе из проруби кричат: «почтенный!» На перевозе в лодке с чиновником сядешь: он тебе сразу апорию про волка, Харона и капусту – у кого чего болит… Почуял одиночество в толпе, компании захотел – ступай в лавочку: там тебе кавалер расскажет про лагери – вышки, шконка, пайка, один-день Иван-ден – звон рельса на морозе на подъеме. Как на ладони, все видишь – дальняя дорога, казенный мертвый дом!.. А в лавочку старуха-бандерша забредет, горничная иной раз заглянет такая – на-на, фу-фу! (усмехается и трясет головою) – что сам в эту горничную захочешь заглянуть. Трахéль! Галантерейное, черт возьми. обхождение – так шмыгнешь в нее, что тебя никакой дьявол не оттащит! Эх, бабы-бабочки, гусеницы ангелов! Одно плохо: голодуха! А все он виноват, Дон-Кишот местечковый! Они там, в Назаретовке, так и кишат. Видят, подслеповатые, что блестит у него над головой – ну, думают, нимб! – а это он накрылся медным тазом! Ни копья в загашнике! А отчего? оттого, что делом, делом не занимается. Ты, говорит, Осип, считай себя уже отшельником и питайся акридами с медом. А акриды – это же кузнечики, мелочь пузатая… Ах, Боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи!.. Жалкий трактир, нищий чердак, утлый челн, где капитан – Ахав Копейкин, и нету маковой росинки за щекой! Хоть шаром покати! А хавать хочется! Как белый кий, судьба вдоль борта гонит в лузу – ложись и помирай! (Укладывается поудобнее и держит бутылку, как свечу.) Вечная хвороба – пустая утроба! Пойти туда, не знаю куда – на бой, на торг, на рынок – и купить хоть сайку… Обратить камни в хлебы́, облако в верблюда! Слова, слова, слова – притчами не кормят, сыт не будешь… Премного разных трав и вер… Сладкое вер блюдо! Заговариваться начинаешь! (Бормочет горячечно.) Ставить верши на вирши – и словить побольше, и свалить на телегу, и свезти подальше – на канал Грибоеда… на Васильевский остров я приду, как на николайвасильевича хутор ввечеру, к чертям… мне вернуться б туда и глотать бы скорей (облизывается) рыбий жир петербургских лампад-фонарей! Эх, завет бывает ветхим, а барашек – молодым! Запутался в кустах Исак, а Авраам попал впросак… Золотистого меда струя из кувшина текла, да в рот не попала… Мимо, мимо, мимо Рима и Ершалаи́ма, подъезжая под Ижоры, идут по земле ревизоры… (Со вздохом.) Кажись, так бы теперь весь свет съел, не отделив от тьмы. Пошли мне, Господь, второго! И чтобы гарниру побольше!.. (Стук в дверь.) Стучится, верно это он идет. Придумал еще какой-то условный стук, дятел. По голове себе постучи! (Лениво сползает с постели.)           Явление II           Осип и Хлестаков.           ХЛЕСТАКОВ (молодой человек с бачками-пейсиками, в лапсердачке с короткими полами). На, прими это (отдает свечу). Ходил, искал днем с фонарем и зажигал свечу – все бесполезно, ищи-свищи… Ни этого, ни просто человека… (Задумчиво.) А, опять валялся на ложе?      ОСИП. Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве ложа, что ли? Что я, прокруст какой?      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Лжешь, валялся; видишь, все склочено. Не лги, это вредно – ложь, как ржа, разъедает душу. Не возжелай лжи ближнему своему и жене его, и волам его – чтоб не крутили вола… С ложью не прямыми дорогами ходишь, и как-нибудь взглянешь в лужу – а рожа крива…      ОСИП. Да на что мне ваше ложе? не знаю я разве, что такое ложе? у меня есть ноги, обе-две, не отнялись покамест; я и постою…      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Тогда – стой и иди. Точнее – встань и иди.      ОСИП. Это куды еще?      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Вперед, на подвиги добра. Ну, к примеру, вниз, в буфет… Там скажи… чтобы хозяин дал обет: не кормить вас, шаромыжников божьих, рифмачей блаженных, нищебродских прожорливых – до морковкина заговенья, до третьего пришествия… Пряник на елке, крошки в руке, зубы на полке, рот на замке! Пускай заучит вхруст…      ОСИП. Да нет, я и ходить не хочу – это вам не гулять по лучу!      ХЛЕСТАКОВ. Как ты смеешь, дур… добрый человек!      ОСИП. Да так, все равно хоть и пойду, а добра не найду. Хозяин сказал, что никаких обетов не даст.      ХЛЕСТАКОВ. Как он смеет не дать? Строгий обет послушания: не давать жрать. Возлюби ближнего и оставь без сладкого, и ужин отдай врагу… Ступени вверх: воздержание – очищение – просветление! А следующая стадия – воссияние. Дарение лучей! Пусть суп пуст – зато душа полна, с мениском!      ОСИП. Еще, говорит, и к городничему пойду: третью неделю барин мозги парит – голова пухнет от него трижды в день, не считая ужина! Этак всякий на осле приедет, обживется, обожествится, после и выгнать нельзя. Я, говорит, клянусь, Иудой буду, я прямо с жалобою, чтоб на съезжую, да в тюрьму… И уже заранее, зараза, козлиный пергамент написал, – готовь «телегу» зимой!      ХЛЕСТАКОВ. Какое грубое и грустное животное!.. А ты так уж и рад, добрый человек, мне все это сейчас пересказывать. Не злоязычествуй, не надо, это вредно – портятся вкусовые пупырышки души. А, стыдно стало, слезы потекли? Что ж ты молчишь, как проглотивший солнце?      ОСИП (почесываясь). Очевидно, я Азраила испужался – атамана Ангела, что сплошь покрыт глазами. А ну как Ангел Смерти съездит по сопатке… или вдруг сзади всадит под лопатку… Так и уйдешь в следующее перерождение на голодный желудок.      ХЛЕСТАКОВ. Ну, ну, пóлно. Уйди пока что с глаз. Ступай скажи хозяину. Легкими стопами! Мухой! (Осип уходит.)           Явление III           Хлестаков один.           ХЛЕСТАКОВ. Ужасно, как им всем хочется есть. Так немножко пройдитесь – и пройдет аппетит. Возьмите узловатый посох – (значительно поднимает палец) а посох таки должен быть узловат, сие вам не языческий фаллóс! – и дуйте по водам, аки посуху, погуляйте по пустыне лет этак сорок с гаком (насвистывает «Семь сорок»). Нет, черт возьми не проходит номер с этими нумерами. Мыкаются, мычат – мы ме-естные… Не сдвинешь! Паства ищет лишь пастбища посочнее да пирожного попесочнее. А как же жажда и голод духовные, томление духа… в духовке, с грибами… Жрачные животные! Плохо? Заведите себе ребе… Эти мне советы… Какой скверный городишко этот Ершалаим! Даже в овошенных лавках дают в долг. Ломбарды, исторические ссудные места. Сплошные старушки-процентщицы, старики-гобсеки – все скребут по сусекам. Бьюсь об заклад, домá помечены и кровь на косяках, за каждою калиткою злой шейлок – того и гляди отгрызет фунтик плоти! Это уж просто подло. (Напевает.) «Не шей ты мне, матушка, а-аве Мари-и-я…» Как родились в хлеву, так и до сей поры там сидят, добывают деньги трением большого об указательный – пещерные люди, борьба за огонь! Им, циклопам, хоть кол на голове теши, сто раз повторяй: «Встань и иди!» – никто не хочет идти.           Явление IV           Хлестаков, Осип и трактирный слуга.           СЛУГА. Хозяин Влас, мой властелин, прислал меня, гонца, он приказал: сперва сразитесь с младшим братцем! Что вам угодно?      ХЛЕСТАКОВ. Здравствуй, братец! Ну, что ты, здоров, счастлив? По ночам анчар не беспокоит?      СЛУГА. Слава Богу единому.      ХЛЕСТАКОВ. Ну, что, как успехи в работе, в делах и молитвах? хорошо ли все идет у вас в гостинице?      СЛУГА. Да, слава Богу, все хорошо.      ХЛЕСТАКОВ. Много проезжающих?      СЛУГА. Да, достаточное количество. Да что вы все выпытываете, душу тянете? Говорите прямо – чего изволите?      ХЛЕСТАКОВ. Послушай, любезный, там хозяин твой до сих пор обета не приносит, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее – я предчувствую, что скоро мне придется кое-чем заняться, важным и надолго…      СЛУГА. Да, хозяин сказал, что не будет больше поститься и вам молитвы отвешивать. Этак, говорит, могу я совсем отощать. Он никак хотел идти сегодня жаловаться городничему, да ветром шатает.      ХЛЕСТАКОВ. Упрямец и чревоугодник!.. Да ты, любезный, урезонь, уговори его – затей с ним долгий диалог, вверни так незатейливо про собственных Платонов, пещеру духа, проси подумать о душе, грядущих муках – грех спаивать и скармливать… откармливать народ! Ведь прямо на убой, прости Единый! Плохая карма, мрак, и аура не светит…      СЛУГА. Точно так-с. Он говорит: «Обета я ему не дам, покамест не заплатит мне – по таксе!»      ХЛЕСТАКОВ. Вот новости! Еще и рублефил, корыстолюбец!.. Любезный, а мне очень нравится твое лицо! ближний, ты должен быть добрый человек. И глаза такие умные, гуманные, не кривые… А глаза – зеркало души! Да чтоб такой умница не обвел вокруг пальца хозяина-пóца, не провел на мякине этого старого воробейчика – не верю!      СЛУГА. Да что ж ему такое говорить?      ХЛЕСТАКОВ. Скажи, что деньги сами собою… как в притче – ступайте, деньги, в избу сами… Емелиáнство – сиречь верованья древних… Ить откудова, ежели этимологически брать, произошло слово «рубль»? Это были в древности брусочки серебра, и когда их на кусочки рубили – получался рубль, а отсекали – получался сѐкель, шекель. Один пень-колода! Рубль и шекель братья навек, даже на два! (Строго.) Словом, передай хозяину: будет день – будут деньги!      СЛУГА. А если, значит, вот, ну это, хозяин то есть как бы…      ХЛЕСТАКОВ (раздраженно). Молчи, усталый раб желудка. Ты растолкуй ему сурьезно. Пойди к владыке своему жалкому, ляжь у ног и скажи: «О ты, питающий от невежества своего все живущее и проезжающее! Выполняй обет свой перед странствующими и путешествующими! Ни крошки, ни покрышки!»      СЛУГА. Пожалуй, я скажу.      ХЛЕСТАКОВ. Ступай, тупой, к строптивому. Пусть даст обет – святой и нерушимый!           Явление V           Хлестаков один.           ХЛЕСТАКОВ. Это скверно, однако ж, если он так ничего и не даст. Где же мое умение обретать друзей и оказывать влияние на людишек? (Покручивает пейсы.) Один черный, другой белый, веруй да надейся, один правый, другой левый, два веселый пейса… Манихейство какое-то, а жизнь сложней, ершистей – как коктейль. Неужто гвоздь заповедей только в том, что частица «не» пишется отдельно?.. Ох, повторяю для глухих – скверный городишко Ершалаим! Так и слышится: ерша ловим. Да и пьем его же, смешиваем. Ну, еще козла забиваем… и варим в молоке… Провинция – умора! Пригорки, ручейки – вот они уже мне где, по горло! Мухи, грехи, носители опахала… Азия-с, уездный город Ен – райцентр, а не райсад. Скучно жить на этом свете, господа! Да-а, наш маленький Жидóмир… Душевный город, и сидит он у всякого из нас. Но дỳши в нем – неуважай-корыто сплошные, корыстные, в коросте лжи. А ложь… впрочем, это я уже… Хотя вообще это не только к патологическому брехуну Осипу относится – человеческое, слишком человеческое… Ведь не прилгнувши не говорится никакая речь – без красного словца не выловишь и рыбку из прудца… По-русски, врать – значит скорее нести истину, чем обманывать. Не соврешь – и за собой не увлечешь, не загонишь человечишек к счастью… Там в городе таскаются офицеры и народ, так я, как нарочно, задал тону и перемигнулся с неофитами – за мною, фетюки! Сарынь-абрамь на кичку! Влезай на кочку, зажигай свечку! Стройся в каре, мочи в сортире! Ух, и разворошил я человечий муравейник – муравьев апостол и мочалок командир! (Обращается к портрету Николая I.) Что вы на меня смотрите, как царь на поэта? Хотите спросить, а где б я таки был 14-го числа зимнего месяца санного, если бы да кабы? (Наставительно.) На той самой площади, милостивый государь, со своим народом. Явление мое ему! Чего вы кривитесь напрасно? Я – картина, вы – портрет… Я – рожа твоя. Мы оба в пятом номере под лестницей. Мне сердце грея, ты на себя берешь мои грехи: в погром утешишь – сами виноваты, а ежли, скажем, семя лью на землю – разумным, добрым, вечным назовешь… Пойми, брат Коля, все мы живем под лестницей Иакова, лестницей-небесницей – а ангелы с кривыми ножами в зубах бегают по ней, карабкаются, как по вантам, взад-вперед, вверх-вниз с поручениями – тридцать пять тысяч одних ангелов! «Ступайте, – поют, – Иван Нисаныч, департаментом небесным управлять!» – я, признаюсь, немного смутился, вышел в хитоне… Хотел отказаться: я свой шесток знаю, оно мне нужно – учить всю голубятню слушаться шеста? Но коли уж назвался груздем – забудь про гвоздодер! Соблазны эти вечные – колидоры власти земной… транвай желания, пóртфель министерии, квáртал квартальных опричников… Тьфу (плюет) даже тошнит от этих звуков.           Явление VI           Хлестаков, Осип, потом слуга.           ХЛЕСТАКОВ (сидит на стуле возле стола). И что?      ОСИП (прихлопывая в ладоши). Несут обед! Несут, несут, несут! Небось хотя бы суп – на жидкое! А там и кухочка – жаркое из жар-птицы! О, аж два блюда! Вчуже пронимает аппетит! (Слуге, нетерпеливо.) Подойди, любезный, от тебя курицей пахнет!      СЛУГА (с тарелками и салфеткой). Хозяин в последний раз уж дает – пир, говорит, на весь мир. Прощай, кричит, миряне! Сдаю трактир в заклад, и на покой – в запой, принявши схиму. «Трех пескарей» на Троицу меняю! Не хуже прочих, говорит, смогём распяться. Возгордился!      ХЛЕСТАКОВ. Гордыня – страшный грех! (Крутит головой.) Ну, хозяин, хозяин – лже-лжемессия… Муж лжи, взявшийся за гуж… Чего отчебучил, жучила! Это куда же – второй храм Спаса на троих? (Внезапно.) Я плевать на твоего хозяина! (Плюет.)      СЛУГА. Да что вы расплевались, сударь? Весь пол, как погляжу… Чахотка нешто?      ХЛЕСТАКОВ. Ишь как заговорил, юрод! Вам лишь бы жрать от пуза да исправно испражняться… И чтобы боги отгоняли мух! Бездушное пространство! Да что тут распинаться втуне (безнадежно машет рукой)… Падающего толкни Богу молиться – он и лоб расшибет. Слепцы! И слепни! Оводы в болоте!.. (Встает со стула, отпихивая слугу.) Прочь, адская кухня! Там трупы вымытых животных лежат на противнях холодных!..      ОСИП (тут же опускается на стул и повязывает себе салфетку). А вот и пища! Ну, наконец, молочное с мясным, говяжьи щи с сметаной! (Облизывается и шумно ест.)      ХЛЕСТАКОВ. Не пищи. А заодно – не чавкай, аки саранча. Хлебай бесшумно лаптем. Хоть трапеза твоя и затрапезна, уписывай, брат Осип, за двоих. Вечеря в одиночестве, мой ученик сварливый, – убранство бедное, салфетка грязновата. Взамен ее, закончив жрать, меня ты поцелуешь жирными губами, дыша чесночно…      ОСИП. Да-с, корочку черняшки я чесночком натру, говяжья мозговая косточка – мне точно по нутру! Чарующе! (Ест. Восхищенно.) Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.) Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супа!      ХЛЕСТАКОВ. Желудки вы дуплистые, дубы развесистые – что с вас взять, кроме желудя! (Стучит по лбу.) Кость осталась, а мозги-то высосали! Эй, Осип, не сопи, а подтверди!      ОСИП (сопит, высасывая мозг из кости; обращается к слуге.) А соуса нет?      СЛУГА. Соуса нет.      ХЛЕСТАКОВ (иронически). И совести нет?      СЛУГА. И совести нет. Ничего, давайте, топчите. Мы примем-с. Мы нынче стоики. (Подбоченясь, к Хлестакову.) Нам теперь хоть плюй в глаза, а сделаем жизнь краше: пойдем под знаменем башмака – просить каши!      ХЛЕСТАКОВ (вздыхает). Мда, неистребимый ритм… Ну, что я вам скажу на этот плач… Тебе учиться надо – да вот риторике, к примеру, как Цезарь или Горобец. Ты будешь филосóф и богослов. Но для начала стань учеником, ходи босой, разуй извилины – и внемли. Как, кстати, тебя кличут? Павел, работник Власов, из колена Балды? Ах ты щелкунчик этакий – зубастый! Апостол – мордкою об стол! Вполне народный тип, какие только и встречаются на нашем бездорожье… Беру в ученье – ты отныне ученик, катайся на портфеле с горки… (Задумчиво.) Недаром зажигал свечу я – ученики летят, как на огонь… А уж какие махаоны… грех жаловаться – лопай что дают…      ОСИП (придвигая и режа жаркое). Там щец немного осталось, сир, возьмите себе.      ХЛЕСТАКОВ. Отдай сирым и убогим… (Оживляется.) Или выплесни за окно – как автор «Мертвых душ» в рассветном Риме ночной горшок, бывало, – на счастливого!      СЛУГА. Уж известное счастие-с. Как птица для помета… Щас, жди!.. А то еще серные дожди зарядят… И все на нашу голову. Вы помните, в столовой сегодня поутру два низеньких человека ели сёмгу и еще много кой-чего?      ХЛЕСТАКОВ. Как не помнить? Отвратительное зрелище – сёмга, кисло-сладкое, котлеты… А люди-человеки вообще низенькие… низкие… им это свойственно. Возьмите какую-нибудь Низу из Нижнего Города, с Подола – у нее сзади обязательно есть маленький хвистик… Только редким натурам (выпрямляется гордо) доведется взойти и жить на вершине голой, без голых гадов… Это для тех, кто почище-с – для прошедших Чистилище!      СЛУГА. Я просто хотел предупредить, Учитель, что от этих двух коротышек исходит угроза. Это вестники бед – Пончик и Сиропчик судеб. Пони Блед… Вижу, вижу, дрожа, ближайшее – слопают вас, как чушка глупого поросенка.      ХЛЕСТАКОВ. Вырастет из Сына свин… (Улыбается, треплет слугу за ухо.) Поросенок ты скверный с хреном и со сметаною, исполненный суеты! Бесы вошли в тебя, будто трихины, – облом же полный, ты бежишь к обрыву…      СЛУГА. Обнаковенная история-с.      ХЛЕСТАКОВ. Изгоним! (Задумчиво.) Нас же вот изгнали – значит, есть средствá.      ОСИП (с восторгом). Что это за жаркое! Волшебство! Это топор, зажаренный вместо говядины! Вот она – манна, каша из топора! Сказка! (Жует и напевает.) Из-за леса, из-за гор показал нам Кьеркегор – страх и трепет забот иудейских!      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Ох, мало их в хедере потчевали березовой кашей! И в головах у них каша, и какие-то перья страуса склоненные плавают вместо масла. И все кривятся от хлеба насущного, а жаждут хоть какого-нибудь пирожного, пожираемого в поте лица…           Слуга убирает и уносит тарелки вместе с Осипом.           Явление VII           Хлестаков, потом Осип.           ХЛЕСТАКОВ. Право, как будто и не учил; только что разохотился – образы полезли, мысли запорхали – пархато, бархатно… речушка потекла… сад лопахнулся, тьфу, распахнулся – разбегающиеся тропки ассоциаций… Ах, все это игра в бисер перед свиньями в ермолках, бесплодное метание икры… Ведь все расчислено и все известно наперед, все Богом предначертано, черт побери – за мной придут, войдут и уведут. Они обязательно войдут, чтобы поймать меня и стереть с лица земли или Завета. Бам – и нету! Был Царь Царей – и цап-царап! Ну поздороваются вежливо, у них не без того – против шалома нет приема! Шаблон – потащат прямиком в тюрьму… И как же сыграю я в предлагаемых обстоятельствах? А ничего, не трусь – смолчу и утрусь. Если благородным образом, я – всегда пожалуйста. Еще и гвозди принесу и пожелаю не попасть по пальцу… Доброжелательство, непротивленье, лень перечислять, да и противно, рожи эти потные, кривые, красные – да-а, на миру и смерть красна, в багрец одета, надеюсь, воскресение не столь безвкусно… А в общем – трафарет, классическая схема. Приглашение накаркано, а сам процесс описан и не раз – от дней Каифы до того же Кафки… Все повторяется, и сладко повторять, сказал бы Осип… Эй, Осип! Нет его. Убрел с слугою… Пить горькую… Про меня забыли… Ничего… я тут похожу… (Вздыхает.) Жизнь-то прошла, словно и не жил… Двадцать три года и три месяца! Достиг возраста Иуды, а ничего нетленного не совершил, не написал… Эх, ты… недотепа! Твое время истекло и по Стоксу в Стикс стекло… как вода в песок, а песок сквозь пальцы, а пальцы в пыльце – будто бабочка в стекло… Хожу и потираю лапки: арест – и я свободен, как Орест в Аргосе, все мухи и гадости вмиг отлетят… Знаю заранее – без лести предан буду. Да тот же Осип – верный скверный ученик – сначала донесет, потом оплачет. Сперва рефлекс условный, после – рефлекси́я. «Да все собаки» – сказано в послании от Павлова. Звенят серебреники и слюна течет. Какой бы ни был гордый род Атридов, а тридцать все готовы обслюнить… Да-с, Осип и продаст ни за понюх… Эй, Осип, посмотри там в картузе, табаку нет? Нет никого… и ничего… Уездный городок в табакерке… Как сказано от Марковны – до самыя смерти… Да, Осип с радостью Учителя предаст, отбросит, как балласт, – к тому же он немного… педагог, мне кажется… О, как он мужественно говорил о ложе – зачем мне нужно ложе, ваше ложе, с жаром этак, с чувством… Ложéсны блещут, зад трепещет!.. Ужели не традиционен? И этот скользкий кнехт, слуга трактирный!.. Два новообращенных друга – слуга и Осип, Паша и Эмильевич, Содомка и Гоморрка! Ведь оба предадут – речь о приоритете – кто раньше добежит… Зверинец натуральный. О, сад, сад, где свиногиены деловиты и заботятся о гигиене хутора! О, сад, где из морозного тумана вместо утопии канцлера Мора выплывает непотопляемый остров доктора Моро! О, сад – ос ад и мухам рай!.. Однако я нынче в голосе… жаль, некому всплеснуть руками с придыханьем: «Как хорошо вы говорите! Дивно!», и сладость оценить стиховаренья. (Декламирует.) Я речив, вечеря удалась – заберут в кутузку на закланье и распнут – раз плюнуть! – близя связь меж бревном и человеческим созданьем… (Вздыхает.) Эх, пятница-распятница месяца нисана!.. Что ж ты за мессия – сел не в свои сани… Нечего сказать, славно встречу царицу-субботу! Замесилась уездная куча-мала! Люди, львы, ослы и психопатки… Тоска болотная и огни такие же! Вишь, сад, мой нежный и прекрасный сад! Гефсимань не гефсимань, а поднимут в эту рань… Мошенники, погромщики, канальи! Господи, как я хочу тишины и покоя! Слышите, топором стучат по дереву? Эдак дверь проломят! Отче, весь путь земной, всю дорогу страданий – бух-бух, бах-бах – стучат и стучат! Чтоб у вас уже струна лопнула! Бог мой, я готов остаться навечно в этой пещере, питаться свечными огарками – только оставьте меня!.. Каналармейцы, подлецы, канальи!      ОСИП (входит, покачиваясь). Ау!.. Мы идем! (Ухмыляется.) Там чего-то городничий при-иехал, осведо… бля… мляется и спрашивает… у нас с Пашей трактирным… (грозит пальцем) о ва-ас!      ХЛЕСТАКОВ. Ну, началось. А ты уже набрался… Для храбрости?      ОСИП. Да что ж мне с ним – рубиться, что ли? (Икает.) Ик… Съездить бы по уху – и отсечь, ик, все разговоры… Да я ему прямо скажу, в рожу: как вы смеете, как вы?..           У дверей вертится ручка. Осип, махнув рукой, рушится на кровать.           Явление VIII           Хлестаков, городничий (узкая испанская бородка, черное одеянье гишпанского бархата, шпага) и Добчинский (камзол, обличье Санчо Пансы).           ГОРОДНИЧИЙ (протянув руки по швам). Желаю…      ХЛЕСТАКОВ (подхватывает). …здравствовать!      ГОРОДНИЧИЙ. Мое…      ХЛЕСТАКОВ. …почтение!      ГОРОДНИЧИЙ. Извините.      ХЛЕСТАКОВ. Ничего.      ГОРОДНИЧИЙ. Обязанность моя…      ХЛЕСТАКОВ. Знаю, знаю, не трудитесь… заботиться о том, чтобы проезжающим и всем благородным людям никаких притеснений и проч. Все знаю – на шее Анна, был представлен к звезде, большой добряк и даже сам вышивает иногда кошельки…      ГОРОДНИЧИЙ (сурово). Ты знал, галилеянин!      ХЛЕСТАКОВ. Да что ж делать? я не виноват, что пророк… я, право, заплачỳ, тьфу, заплáчу… И неужели моя слезинка, одна только слезинка не окажется счетов премногих тяжелей… (Бобчинский выглядывает из дверей.) Ведь рок тяжелый больше виноват: говядину подают такую твердую, как бревно, а чай воняет рыбой, а не чаем.      ГОРОДНИЧИЙ. Повсюду сёмга роковая!.. Вы, к слову, кто по зодиаку – Рыба? Наверняка!      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). С утра был Козерог. Декабрь, помните, – снег, елка, ребятня, сны мишуры… И эта звезда Рож…      ГОРОДНИЧИЙ. Ну, коль не Рыба – я не виноват, раз криво вышло – уж обмишурился. По неопытности, ей-Богу, по неопытности. Недостаточность образования, кальция в мозгах. Казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар.      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Тогда ешьте пирожные.      ГОРОДНИЧИЙ. Нет, нет, недостоин, недостоин. Днем не ешь, ночь не спишь, стараешься для отечества… Да что долго ходить, взять вот хоть сейчас – мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним жиголо, точнее, костанжогло – помещиком-тружеником, землеробом! – зашли нарочно, чтобы осведомиться… привычное дело, знаете ли…      ХЛЕСТАКОВ. Как не знать… Осведомиться, доложить вышепаря́щим – хорошо ли содержатся проезжающие с этапа на здешней пересылке… Достойно есть!      ГОРОДНИЧИЙ. Верите ли, обо всех забочусь! Не было места торговцам в храме, такая давка, а взошел городничий – и нашлось!      ХЛЕСТАКОВ. Я вижу, вы благородный человек. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие. (Вдохновенно.) Я должен идти в тюрьму – вот прекрасно!      ГОРОДНИЧИЙ. Я тоже сам очень рад. Сделайте милость – садитесь. Садитесь, прошу покорнейше! Увидите, как будет хорошо! (Все садятся. Бобчинский выглядывает в дверь и прислушивается.) Я, кроме должности, еще и по христианскому человеколюбию хочу, чтобы всякому смертному оказывался хороший прием – там, за вратами… Пекусь! Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия (плавно поднимает руку к небу) едете?      ХЛЕСТАКОВ. Право, не знаю. Ведь мой (так же плавно поднимает руку к небу) Отец – упрям и глуп, как бревно.      ГОРОДНИЧИЙ (в сторону). О, тонкая штука! Эк куда метнул, поганка! какого туману напустил! разбери кто хочет – чистый фрейдизм-зигмундизм, проговорки: говядина твердая, как бревно, отец эдип и глуп, как бревно… И не покраснеет, мухомор! Славно завязал узелок! Ну да постой, инкогнито! На всякое хитрое гордиево есть дамоклово! Ты у меня проговоришься. Я уж сорву куш, заставлю тебя побольше рассказать – без всякой кушетки! (Вслух.) Благое дело изволили предпринять… Благая весть так и полетит – на все четыре стороны! У нас в народе как говорят: он приехал Бог знает откуда, я тоже здесь живу – не забижай чужеземца!      ХЛЕСТАКОВ. Это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься! Это задумали злодеи мои, пришедшие тучи тьмы. Помилуйте, не погубите.      ГОРОДНИЧИЙ. Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о заоблачных злодеях. Темно и непонятно! Где ковчег, а где вода!.. Я к вам пришел узнать…      ХЛЕСТАКОВ. А я еду в деревню. Больше света! О, rus!      ГОРОДНИЧИЙ (в сторону). Совсем, ормузд, с глузду съехал! Прошу посмотреть, какие пули отливает! И старика Горация приплел! Пора ему во всем открыться. (Ударяет Хлестакова по плечу. Вслух.) Да пóлно вам тратить попусту заряды.      ХЛЕСТАКОВ (холодно). Что-с? А на понятном вам жаргоне – вус?      ГОРОДНИЧИЙ (насмешливо). Весна, христьянин, торжествуя, вознесся в небо, в ус не дуя… Надрывно обновляет путь!.. Да что тут толковать, свой своего разве не узнал?      ХЛЕСТАКОВ (учтиво). Позвольте узнать, в каком смысле я должен разуметь.      ГОРОДНИЧИЙ (насмешливо). Позвольте вам не позволить! Да просто без дальнейших слов и церемоний. (Становится суров, кивает Добчинскому – тот грубо, за шиворот поднимает Хлестакова со стула и ставит пред сидящим городничим. Сам Добчинский встает позади сгорбившегося, сцепившего пальцы Хлестакова, как страж – расставив ноги и заложив руки за спину. Выглядывает в дверь Бобчинский и восхищенно показывает большой палец.) Ты что, не узнаешь меня?      ХЛЕСТАКОВ (запинаясь). Простите, как-то сразу и не… а впрочем, что-то смутно брезжит… скорей всего, мне кажется… но это, естественно, первослойно, заезжено, из серии дуб – дерево, кит – рыба… Добрый человек – Пилат?      ОСИП (с кровати, сипло). Рыба-Пилат! (Показывает, будто пилит.)      ГОРОДНИЧИЙ (машет рукой). Совсем допились… Все идеалы с вами растеряешь!      ХЛЕСТАКОВ. Какие уж там, игемон, одеялы… простите, идеалы…      ГОРОДНИЧИЙ. Да ты посмотри на одеянье! Гишпанский бархат! С искрой, незабываемого цвéта – «вид на то лето во время грозы». Ты отверзь десницы-то! Подними веки!      ХЛЕСТАКОВ. Ой-вий! Простите, ой-вэй! И вы кто?      ГОРОДНИЧИЙ. Великий Инквизитор, вот кто. Торквемада, матерь вашу так! Полгорода проехал – никто не узнаёт. Костер по ним плачет!      ОСИП (сипло). Взвейтесь да развейтесь… синие ночи… синева иных начал… синедрион… (Переворачивается на бок и храпит.)      ГОРОДНИЧИЙ. Вот синяк! Любимый ученик? Сочувствую… Ну ничего, и этот пролетарий поедет в колумбарий, не избежит огня. (Сурово.) Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Ибо дал обетование прийти во царствии своем – се гряду скоро! – но читайте в сноске мелкими буквами: «О дне же сем не знает даже и Сын, токмо лишь Отец небесный». А ты явился, не запылился – туба-риба-се! Как снег на голову! Куда ж теперь тебя девать? Хорошо, что мы люди предусмотрительные, большей частью разумные, не оставляющие ключик под ковриком, и мы ждали тебя у нарисованного очага – с прежнею верой и прежним умилением. О, с большею даже верой! Ибо сказано: собирайте старательно хворост, а уж случай разожжет костер…      ОСИП (ворочаясь, сипло). На дворе трава, на траве дрова, на дровах – даáрк… Пóял, ик, Великий Композитор?..      ГОРОДНИЧИЙ. Купцы обмеривают народ, народ обманывает господ, унтер-офицерская вдова нагло врет, что ее высекли: ложь, она сама себя с наслаждением высекла – ни за хер-мазóх! Мир устроен лже-логично, это такие лгуны и лежебоки – они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: «Лучше поработите нас, но накормите нас». А сами при этом хихикают в четыре кулака и перемигиваются… А ведь общеизвестно, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого – вместе немыслимы. И ведь люди обрадуются, казалось бы, что их вновь повели, как стадо, и что с сердец их снят страшный дар свободы, принесший им столько муки… Ни черта подобного – никакой награды и восторгов, и омовенья ног с последующим питьем воды! Да я еще вязаночку подброшу – наоборот, ругаются и квакают, судачат и бурчат, осока, мол, и ряски, болотный газ пускает пузыри…      ХЛЕСТАКОВ. Неблагодарные! Прекрасно понимаю… Благодарю и приседаю. (Пытается сесть, но Добчинский не позволяет.)      ГОРОДНИЧИЙ. Но мы достигнем и будем кесарями с красной кавалерией через плечо – и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей! Мы красные кавалеристы и про нас!.. Соединиться всем в бесспорный общий и согласный муравейник! Нерасторжимость Красоты, Величия, Добра – и запомнить легко по буковкам: НКВД.      ОСИП (заплетающимся языком). Великий Инквд… Инквдизитор… Язык сломаешь с вами…      ГОРОДНИЧИЙ. Тут у нас церковь начала было строиться, да сгорела. А завтра я сожгу тебя, заезжий шарлатан, двуногое без перьев и смолы. Ты нос задрал и думал – Сирано? Но ты всего лишь глупый Буратино. Возьму за ножку и брошу в костер – затрещит… Протоплю по протопопову, по аввакумову! Брызжет сало, и теперь уже льется смола! Завтра ты увидишь это послушное чиновное стадо, которое бросится подгребать горячие угли к костру твоему… Всем миром и с молитвой! Да, мир ловил тебя и наконец поймал!      ОСИП (садясь на кровати, торжественно, внятно). На небесах Единый создал двенадцать созвездий, и в каждом созвездии тридцать армад, и в каждой армаде тридцать легионов, и в каждом легионе тридцать скоплений, и в каждом скоплении тридцать когорт – как серебряных монеток в мешочке! – и в каждой когорте по чертовой куче звезд… Миров обетованных – как на площади цветов, как апельсинов в бочке!.. А вы, барин, вертитесь, как шкварк на сковородке: сжигать, сжигать… Святая простота!      ГОРОДНИЧИЙ. Я Торквемада с виду, так-то оно так, но прочитай меня наоборот, зеркально – Адам Ев крот. И сразу искривилась рожа смысла! И торквемады чувствовать умеют и по субботам зажигают свечи… Да, норов мой суров, но я же социально близкий, марран нормальный – жид крещеный, вор прощеный, а не злыдень Варраван – купчишка тороватый… Адам Ев крот – в саду эдемском прорыватель норок, возделываю сей прекрасный сад и не даю лежать под паром, пашу как вол и без порток… О, волос долог, ум короткий – о, финтирлютки и трещотки души моей!      ОСИП (опять ложится, сипло). А тихо поцеловать?      ГОРОДНИЧИЙ. Вот дьявол, самое главное забыл! (Встает, подходит к Хлестакову.) Дай-ка я тебя тихо поцелую… (Целует-кусает его в горло.) Такие дела надо тихо делать, поаккуратнее… Ты смотришь на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Что ж, завтра я тебя сожгу на костре. Завтра, завтра, не сегодня – так пророки говорят. Морген, морген, как изрек бы Христиан Иванович, добрый доктор Гибнер. Сегодня вы с ним познакомитесь, мягко выражаясь, поближе. Незабываемые ощущения, верьте на слово!.. А сейчас позвольте выпустить вас, так сказать, на стогны жаркие града – осмотреть некоторые заведения в нашем городе, прежде всего богоугодные…      ХЛЕСТАКОВ. А что там такое?      ГОРОДНИЧИЙ. А так, посмотрите, какое течение дел… порядок какой… орднунг… Или пожелаете взамен посетить острог и городские тюрьмы?      ХЛЕСТАКОВ. Да зачем же тюрьмы? Уж лучше богоугодные заведения.      ГОРОДНИЧИЙ. Кто его знает, не поручусь… Там еще будет один такой коллега – Земляника Артемий Филиппович, попечитель. Его попечениями городу и морга не нужно: попал в больничку – считай, покинул тело, предстал перед Предвечным. Все, как мухи, выздоравливают! Да сами увидите… убедитесь…      ХЛЕСТАКОВ. С большим удовольствием, я готов. Позвольте только на минутку шпагу… буквально две секунды… Крысы… (Городничий дает ему шпагу, Хлестаков подходит к тонкой фанерной двери, чуть ли не портьере, – и делает резкий выпад шпагой. Подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с дверью на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский поднимается, держась за грудь. Хлестаков, с поклоном вернув шпагу городничему, обращается к Бобчинскому.) Что? не ушиблись ли вы где-нибудь?      БОБЧИНСКИЙ. Ничего, ничего-с, без всякого-с помешательства, только сверх ребра небольшая царапина. Скользнуло-с. Я забегу к Христиану Ивановичу, у него-с есть пластырь такой, из человечьей кожи, так вот оно и пройдет.      ГОРОДНИЧИЙ (делая Бобчинскому укорительный знак; Хлестакову одобрительно). Это-с ничего, ловко вы! Прошу покорнейше, пожалуйте! (Показывает на выход.) А слуге вашему, мыслителю с чемоданом, я скажу, куда причалить. (Осипу.) Братишка, ты перенеси все ко мне, в дом на холме, тебе, любезнейший, всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова, которого плотно ведут за локти Бобчинский и Добчинский, и следует за ними. Занавес опускается.)           ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ           Палата в богоугодном заведении, то есть в больнице. Ночь, приглушенный свет. Кровать, на которой лежит кто-то, укрытый с головой одеялом. На стене – портрет Николая I, но только нижняя половина – лосины с лампасами, сапоги.           Явление I           Входит Земляника – в щегольских сапогах, в распахнутом белом халате, из-под которого виден френч с голубыми петлицами, а в них большие шестиугольные звезды. Под носом короткие усики. Смахивает на наркома Ягоду.           ЗЕМЛЯНИКА (навеселе, напевает). Наверху, говорит, сосна, а кругом, говорит, темно, на сосне, говорит, кровать, а в кровати спит ревизор… (Подходит к кровати, озабоченно.) Что-то весь он опух со сна… И немудрено. Ужин был очень хорош. Нарочно для такого приятного гостя. Я совсем объелся. Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия… и пить вино из одуванчиков… Выдул бурдюк-другой – и вот ты белый и пушистый! (Взъерошивает волосы на голове, дует в воздух.) И душистый!.. Иван Александрович, как называлась это рыба – которая очень вкусная? Не помните? Память отшибло? Так я вам скажу. (Склоняется к лежащему, торжественно.) Ла-бар-дан! Лабардан-с! (Бродит то возле кровати, то в отдалении.) Вот вы сейчас лежите и думаете – где это мы находимся? в больнице, что ли? Так точно-с, Иван Саныч, в богоугодном заведении. Тут раньше стояли кровати… много… и валялись больные, но все до единого… выздоровели. Как мухи, клянусь Юпитером и Дмухановским ! Это уж так устроено, такой порядок. С тех пор как я принял начальство – во всем новый порядок. Превыше всего честность и чистота – прямо можно есть с пола. (Присаживается на кровать в ногах, поглаживает одеяло.) Баю-баюшки-баю… Вы – ревизор-с, а рыба – лабардан-с, а я – Ионыч – вечный хрыч, что все вещал из чрева, библейский Левитан… Баю-баюшки… Ничего, что я тут посижу, на краешке? А то спина стоять устала. Позвоночник гибкий, но кривой. А я ж вам, кстати, не представился еще по-настоящему – ведь и зачем вам затруднять язык: Артемий да Филиппович да Земляника… Зовите просто – Ягода. Ну, попросту – Ягóда. (Становится слегка страшен.) Понял, хрен ежовый? Внял, тля? А ты мне ваньку тут валяешь! Ты ревизор, приятель – ну а я провизор! Провидец-фармацевт, и где-то – парфюмер… Чуешь, чем пахнет? (Бьет себя в грудь.) Тварь, яд рожащая, и право я имею! Прикажете накапать в ухо?.. Ну, давай по пять капель – для профилактики. (Достает из кармана халата фляжку, отвинчивает крышечку, наливает туда.) Хлебнем, Ванюха, сделаем лехаим! (Пьет.) Ханаанский бальзам – изделие отцов венедиктинцев! Слеза! Божественное пойло – тут даже ангел взвоет петушком! (Наливает, пьет. Грозит лежащему пальцем.) Попал в психушку – так не гоношись. Лежи, Ваняй, и не воняй… не выступай, в смысле… не бунтуй бессмы́̀с и беспоща́ против нача́́́ – дык владык много, а ты один… Рано еще, сыро еще – не пó ветру моча… Ить сказано: «И в третий день восстану!» Ну и лежи, терпила грешный, не крутись, как на гвоздях, – желтый дом, жестко стелют… Имя им легион, Архипилат, плащаница с кровавым подбоем… А спасение одно – выпить (наливает из фляжки в крышечку) из копытца. Тут, Иванушка, ежели не пить – козленочком станешь! (Пьет медленно, смакует.) И заме-едленно выпил… А куда спешить – и так все гонят в шею… давай, давай, костей не собирай… (Напевает, поглаживая желтую звезду в петлице френча.) Гори, гори, моя звезда… в петлице… Ты у меня одна заветная… в петлице… Земляника с викою, а я хожу чирикаю… Пою по целым дням – так скоро в пляс пущусь, вприсядочку пойду! «Ай, жги, говори!» – как городничий наш говаривает. К нам приехал, к нам приехал Иван Ревизорыч дорогой! Весь расхристанный такой! Крестила грешный! (Приплясывает.) Созрели вишни в саду у дяди Вани, а мы накрыли земляничную поляну… (Наливает из фляжки, пьет.) Не пьем, Господи, лечимся… Больничка же… (Толкает кровать ногой.) А ты чего лежишь, как неживой? Ты мне тут лазаря не пой, я живо воскрешу! Ишь, глядь, разлегся, ванька-самозванька, отрепья, репьи в голове – на диво шелудивый проповедник… Мытарь ты немытый! Тебя, Ивашка, надо б на прожарку, да, если честно, печку лень топить. Я тут и так прислугою за все – и хлебодар, и виночерпий, и речь держи, и печь топи, и крючьями убоину таскай… Спина скрипит, конечности не держат, рот пересох. Одна отрада осталась… (Достает фляжку, наливает в крышечку, подносит к лежащему.) Хлебни, Ванятка, чай не уксус. Вкуси, испей. Да не отрава, отвечаю, не мети́л… Манкируешь, сачкуешь, нос воротишь? Ка-анешна, кидушный стаканчик тебе подавай и заветное вино! Тоже мне – пьющий в терновнике! Ну, я и без тебя, не чокаясь… (Пьет залпом.) Свершилось!           Явление II           Земляника. Вбегают, держась за руки, Анна Андреевна и Марья Антоновна – обе в строгих юбках до пола, блузках с длинными рукавами, в париках, на щеках мушки. Анна Андреевна в шляпке.           МАРЬЯ АНТОНОВНА. Артемий Филиппович, душенька!      АННА АНДРЕЕВНА. Дядюшка, дядюшка!      ЗЕМЛЯНИКА (кисло). Ну что еще, к чему? Вдруг вбежали, как угорелые кошки… (Анне Андреевне.) А вам, медам, я такой же дядюшка, как вы мне бабушка. Имею честь в сто первый раз представиться: попечитель богоугодных заведений, надворный советник Земляника. Зачем вы здесь? Ночь на дворе.      АННА АНДРЕЕВНА, МАРЬЯ АНТОНОВНА (хором). Ревизорчика инкогнитова любопытно поглядеть.      ЗЕМЛЯНИКА. Ни, ни, ни! Спит. Изволит почивать. Дрыхнет без задних ног. Умаялся за день. Доктора Гибнера, ежели угодно, могу показать.      МАРЬЯ АНТОНОВНА (отмахивается двумя руками и отплевывается). Тьфу, тьфу, тьфу, не к ночи!..      АННА АНДРЕЕВНА. Не стыдно ли вам! я у вас крестила вашего Ваничку и Лизаньку, а вы вот как со мной поступаете!      ЗЕМЛЯНИКА. Э, кумушка, тута экуменически надоть! Видали намалеванное полотно, картину «Снятие с магендавида»? Ну вот. Устал же человек, уснул и видит сны… Здесь нужная вещь, дело идет о жизни человека – без всякой разговорчивой жены. Спи спокойно, честный труженик, мир паху твоему! А вы тут, две горлицы, воркуете томно со своими глупыми расспросами… Такому глупству надо положить конец…      АННА АНДРЕЕВНА (мечтательно). Ах, это звучит эвфемизмом – положить Конец!.. Какое тонкое обращение! А сейчас можно увидеть эту столичную штучку?.. Приемы, позы и все это такое… Я страх люблю таких молодых людей! Я просто без памяти, как Эди́па…      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, маменька, Эдип – мужчина, он. Увы!..      АННА АНДРЕЕВНА. Иди ты! Пожалуйста, со своим вздором подальше. Это здесь вовсе неуместно.      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Нет, маменька, право. Когда у нас была поездка в остров любви, на Лесбос…      АННА АНДРЕЕВНА. Ну вот! Боже сохрани, чтобы не поспорить! нельзя да и пóлно! вечно ей и рыбку лизать, и на елку влезать…      ЗЕМЛЯНИКА. Да перестаньте вы кудахтать. Этакими пустыми речами только ему спать мешаете.      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, сладко спит, милашка! (Жадно.) А гроб качается хрустальный? Пропустите, пропустите меня к нему, я хочу видеть… (Втягивает ноздрями воздух.) И землей разрытой пахнет, такое амбре… Я поцелую – он и проснется!      АННА АНДРЕЕВНА (мечтательно). Я – незабудка, а он – тюльпан! Ах, какой приятный недотыкомка! Я – твоя незнакомка!      ЗЕМЛЯНИКА. Я дико извиняюсь, медам, за казарменный образ мыслей, но у нас в полку, в Молниеносном Легионе-с, недотыкомкой назывался шпак, который слишком быстро кончает. Недотыкивает. Досрочное семяизвержение-с. Чего вы тут нашли приятного – недоумеваю!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. А у нас на Лесбосе, короче, девчонки считали, что когда идешь к женщине – бери с собой плеть. Но я, короче, думаю, что когда идешь к мужчине в клеть – тоже надо брать. Плеть укрощает плоть. И даже украшает. Какой же Хлестаков хорошенький наверно! Хлестать кнутом – и целовать рубцы! лобзать и хлобыстать! Накажу его, плохого мальчишку! Ах, поднявши рубашонку, таких бы засы́пала, что дня б четыре почесывался!      ЗЕМЛЯНИКА. Мда, первая любовь, амур лягнул… Иван да Марья на седьмых воздусях! Царевна и лягушкин сын, ученый головастик… (В сторону.) А глазки-то, глазки, как у нее глазки горят! Ишь, рвется надавать лозанов… Не баба, а розан в сметане!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Артемий Филиппович, душенька! Как бы мне хотелось его постегать!      ЗЕМЛЯНИКА (добродушно). Постигните, барышня, постигните – со временем…      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Да не постигать, глупый Артемка-Филька, а постегать – хлыстиком! Ах, как бы мне хотелось его отодрать – на конюшне, на авгиевой!..      ЗЕМЛЯНИКА. Смотрите, раскрасоточка, чтобы он вас не отодрал. Потом, там до колен навоз…      МАРЬЯ АНТОНОВНА. А пó фигу мороз! Бывала и видала!.. Хочу похожей быть я на Марию из Магдалы и пить без продыху из чаши бытия, а после волосами (лихо сбивает на ухо парик) ноги Ему кутать – израненные, в гнойных язвах… Чуть ночь, мой демон тут как тут: ведь он – Господь и господин, я – чернозем и белая бумага! (Оглядывает себя.) Сенека говорила мне недавно, что бедра узковаты…      ЗЕМЛЯНИКА. Сенека, к сожалению, мужчина. Вас обманули – это была Сафо!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Шỳтите! Ну, может, и Сафо… эфроны всякие, парнóки… В белом лифчике из роз… Хо-хо, всё – красота, парниша!      ЗЕМЛЯНИКА. Довольно, стыдно мне. Пусть я Ягóда, но и Яго, да! (Наступает на Марью Антоновну.) Молилась ли ты на ночь, «Шма» читала? Хоть слово дашь кому-нибудь сказать? Платок, возьми платок… (Затыкает Марье Антоновне рот платком.) Уф-ф! Мавр сделал свое дело – на, Маврушка, шинель! Душонка с плеч, а тело может отдохнуть… Анна Андреевна, ваш выход.      АННА АНДРЕЕВНА. Какая я тебе, Филипыч, Анна! Совсем уж озверел, Ивáнов сторож, животное! Протри мозги, медведь… (Поворачивается в профиль; гордо.) Я урожденная-то – Сарра Абрамсон!      ЗЕМЛЯНИКА (гримасничает). Гевалт! Жвините пожалуйста! А Сары русское едят!..      АННА АНДРЕЕВНА. Болтают, будто я русалка – ну, типа тины, в омут волоку… С какого дуба?      ЗЕМЛЯНИКА (приплясывает вокруг Анны Андреевны). Гусары любят Сары, но Сары непростые, гусары любят Сары, да Сары золотые! Эх, лопнул гусар!.. (Достает фляжку, встряхивает – пустая, швыряет ее под кровать, достает другую фляжку, наливает в крышечку, хочет поднести Анне Андреевне, но она забирает у него всю фляжку, и они чокаются, Земляника щелкает каблуками.) За прекрасных дам! (Пьет.) Трах-тах-тах в мерцании красных лампад!      АННА АНДРЕЕВНА (пьет из фляжки, радостно). Медведь – бурбон! И настоящий!      ЗЕМЛЯНИКА. Еще какой, из хуторской-то кукурузы! Там не какой-то джек!      АННА АНДРЕЕВНА (пьет из фляжки, хмелеет; мечтательно). Я всегда была червонная дама, Красная Шапочка, но, ах, так и не встретился Волк-потрошитель! В огненных кустах, с горящими очами!.. Ах, фантазии, принцессы, грёзы… Артем, медведь ты старый! (В обнимку идут к кровати.) Ах, тут уже кто-то лежит… Ну что ж, представим, что сегодня ночь на Ивана Купалу… (Пихает лежащего.) Аллё, Иван Ляксандрович, лапуля! Очнись от дум, боярин! Бояка! Ах, миленок!..      ЗЕМЛЯНИКА (забирает у нее фляжку, оттаскивает от кровати). Отлезь, душа моя.      АННА АНДРЕЕВНА (внезапно опускается на четвереньки – лицом к залу; задирает подол себе на голову и приподнимает зад; шляпка сваливается, парик съезжает на ухо. Кокетливо). Пускай я буду Снежной Королевой, а он, как юный Кай, прицепится к моим саням… И в нашем замке ледяном он будет мне моленья возносить, поление совать – в ту топку, что нежнее нет… Королева играла в башне замка в Шопена (шевелит задом), и, играя в Шопена, пожалел ее паж! (Мечтательно.) Ах, какой пассаж!      ЗЕМЛЯНИКА (в сторону). Ага, корова, значит – королева… Гертрудово отклячив зад и разведя оглобли… Оригинально! Смешно, как говорит почтмейстер. (Анне Андреевне.) Медам, парик на ухо съехал! Довольно стыдно, матушка, стоять в подобной позе…      АННА АНДРЕЕВНА (простирая руки к лежащему на кровати и пытаясь подползти). Ах, это достаточно стыдно, чтобы стать поэзией! Нефритовый мой стержень! Я – твоя, я яшмовая ямка, я «Шма» прочла до середины!.. Божественный мой ревизор, прими в объятья возвышенной любви! Рачком – нырни в ракушечку!.. Вы видите, я на коленях! Вы видите, что я сгораю от любви!      ЗЕМЛЯНИКА (раздраженно). Ах, встаньте, встаньте, здесь пол совсем чист, а вы ползаете… Подолом метете, куртуазные сцены устраиваете…      АННА АНДРЕЕВНА. Нет, на коленях, непременно на коленях, умоляю… И да я сказала да я хочу Да!      ЗЕМЛЯНИКА (успокаивающе). Нет, нет, законы осуждают. Встаньте, дорогая, на задние лапы и удалитесь под сень струй – в конце коридора налево. Помойте ручки, отряхнитесь… (Раздраженно.) Марья Антоновна, да выплюньте платок и помогите… За ноги вашу мамашу! Отпустите хоть душу на покаяние, совсем прижали проклятые бабы! (Занавес опускается.)           Явление III           Земляника, Анна Андреевна, Марья Антоновна. Входит лекарь Христиан Иванович Гибнер – в белом халате; короткие усики под носом, как у Земляники; челка.           ЗЕМЛЯНИКА. А-а, вот и наш пилюлькин-чебутыкин, айболит и маймонид, рамбам и рагин, дорн и крупов, астров-гиппократ! Доктор Христиан Иванович Гибнер – местный гауптман… шуткую, гаутама здешних мест! Царь, Бог и лекарский начальник!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…гова!      ЗЕМЛЯНИКА. Целитель, парацельс! Прекрасный вивисектор. Известный – пусть не врач, но фелшар-то! – вредитель. (Манит пальцем.) Ком! Не постучался, презренный!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (подходит, вежливо кланяется). Ие…звиняюс…      ЗЕМЛЯНИКА. Вот, фрау с фройляйн, перед вами Гибнер – доктор Гибель, по прозвищу Чистюля. Христьян Иванович, чего сегодня без косы? Шучу, шучу, медбрат! Огниво при тебе? Тут надо пятки кой-кому прижечь (кивает на лежащего на кровати) – выводит враз из состоянья сна. А уж глаза на лоб как вылезают – с Круглую башню!.. (Ласково.) Христиан Иванович у нас сказочник – чистый Ганс-Христиан. Но неразговорчивый…      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (вежливо кивает). Ие… ие… ие…      ЗЕМЛЯНИКА. Боевой клич!.. Истинный тевтон, нордический аттила, чистый гунн. Друг-гуннька! Такой вам эскулап, кулак – с кирпич! Уездный викинг! Вы гляньте, зубы – чистый беовульф! – ух, наточил, волчара, о край щита, нагрызся! (Подталкивает Гибнера.) Давай ступай поближе, зигфрид гунявый, посмотри, вот они, прелестницы – формы-то какие! – брунгильды, валькирии! А сегодня наша мама отправляется в полет – да, Анна Андреевна? На крылышках любви! И ни метлы не надо, и ни ступы!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (вежливо). Ие…бать вашу мать! (Показывает пальцем на Анну Андреевну.) Матка! (Тычет пальцем в Марью Антоновну.) Курка, млеко! (Показывает на Землянику.) Яйки!      ЗЕМЛЯНИКА. Ишь, залаял, пес-рыцарь… Что, Гибнер, нос замерз в ночное-то дежурство? Набегался вокруг забора? Колючку не погнули? Согрейся, выпей чарку. (Достает фляжку, наливает в крышечку, вроде протягивает Гибнеру, но выпивает сам. Напевает.) Затоплю я камин, буду пить, хорошо бы овчарку купить… Эх, немчура! «Собачья жизнь да конура, – как говорит наш Ляпкин-Тяпкин, судила грешный. – А сахарные косточки – на сахарных плантациях»… (Берет Гибнера под руку.) Ну что, коллега, начнем обход, задрыга? Оно хоть и не хочется, и колется – а надо. Шприц не забыл в сортире, фриц? Красавицы, вы наша свита – но только смирно, молча… А то я Гибнеру скажу – он вам язык отрежет, а заодно и нижний язычок, крылатую улитку…           Анна Андреевна берет под руку Марью Антоновну, и две эти пары одна за другой подходят к кровати, на которой по-прежнему лежит кто-то, с головой накрытый одеялом.           МАРЬЯ АНТОНОВНА (посылает воздушный поцелуй). Ах!..      АННА АНДРЕЕВНА (заламывает руки). Ох!..      ЗЕМЛЯНИКА. Что, Христиан Иваныч – с нами Бог? (Показывает на лежащего.) Ремня не захватили?      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, когда мы плыли на Лесбос на баркасе Диониса, то дембелюги-гребцы так какого-нибудь капитанского сыночка отлупцуют, что аж на попке пряжка отпечатывается, как гуттенбергово евангелие!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (вежливо кланяется лежащему). Ие… доброй хрустальной ночи, симпатичнейший Иван Александроффич! (Нюхает воздух, брезгливо отходит.)      ЗЕМЛЯНИКА. Что, Гибнер, русским духом пахнет? Портянкой на морозе? Вот то-то и оно-то, Отто! А ты как думал, Ганс? И кюхельбекерно, и тошно… (Наливает из фляжки в крышечку, кланяется лежащему.) А мы с Ванюшей тарарахнем по единой, слава Единому… Спознаемся с Ивашкою Хмельницким… Лехаим! (Выпивает, нюхает косточку указательного пальца. Нравоучительно.) Веселие Руси есть пити, жрати и спати на полати… Сапоги и те бутылками, в гармошку! Растяни венерины меха! (Обнимает Анну Андреевну, они поочередно пьют из фляжки.)      АННА АНДРЕЕВНА (показывает на Гибнера). А энтому гиблому у нас не ндравится… Брезговует свести знакомство…      ЗЕМЛЯНИКА (подходит к Гибнеру, тащит его обратно к кровати). Ну, ну, Христяня, не забижайся, Иоганныч, это же мы так, для разговору… Устал, коновал? (Подмигивает Анне Андреевне.) Цельными днями учит нашего брата правильно садиться на лопату. Культурная нация, музыкальная! Кухня с краном, кирха с органом, кирка-лопата, колючка под током… Катастрофа! (Всхлюпывает носом.)      МАРЬЯ АНТОНОВНА (присев в ногах кровати, шарит под одеялом, вскрикивает). Ах, маменька, какой пассаж! Ах, знала, что обрезанный, – не знала, что совсем!      ЗЕМЛЯНИКА. Брысь, брысь! Совсем рехнулась, матушка… вернее, Марьюшка! (К лежащему.) Не извольте гневаться, ваше превосходительство, она немного с придурью, такова же и мать ее (показывает на Анну Андреевну) – извольте убедиться. А немца этого не бойся, он ручной, домашний – колбасник докторский, лютеранин некоторым образом… Штафирка… Пьет из наперстка, а не штофом! (Пьет из фляжки. Гибнер обиженно отходит в сторону.) Впрочем, он и на трезвую голову чертей по углам ловит. Как завидит черта – чернильницей швыряет! Тезисы, кричит, учи́те!.. Все обои в комнате забрызгал! (Подходит к Гибнеру, тащит обратно к кровати.) Ну, пóлно вам, коллега, на бедного калеку обижаться… Язык мой – типун мой… (Анне Андреевне.) Эй, овцы, посмотрите нежно на Христиана Ивановича, на этого авиценну – цены же нет! Харизма эдакая, мордуленция! Халат какой парадный, выправка! Я-то, конечно, Артемий, конечно, Филиппович, но какой я к шуту попечитель! Вот Гибнер – это мастер, истинно по-печи-Телль! (Изображает, будто стреляет из лука.) Р-раз – и в яблочко, прямо в топочку! (Пьет из фляжки, напевает.) Маслом падает снег кругом, только дỳшу все тянет вверх – это дым покидает дом по архангельской той трубе… Ах, Гибнер, Гибнер, у нас горит сажа… Мы в этом богоугодном заведении все у Гибнера под колпаком… с бубенчиками… (Внезапно.) Христиан Иваныч, снимай штаны на ночь! (Все смеются, кроме Гибнера.)      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (достает платок и проводит по спинке кровати, показывает – пыль; укоризненно качает головой). Ие…спачкано спать!      ЗЕМЛЯНИКА. И в аду получит званье и Чистюли, и врача!.. Эх, Христиан Иванович, нехристь ты однокопытная! Пылинки сдуваешь – а душу не купишь! Она у нас Богу заложена! Полна коробушка! (Встряхивает фляжку – пустая, швыряет ее под кровать, достает, как фокусник, очередную фляжку, пьет. Тычет Гибнера под ребра.) Ну-ка, костоправ, хенде хох! (Гибнер вежливо поднимает руки вверх, все смеются; Земляника разводит ему руки крестом.) Вот этак будет, право, славно, по-нашему! (Напяливает Гибнеру на голову шляпку Анны Андреевны.) Вот так и стой, кукуй, пугало огородное!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, маменька, а вдруг он лишаястый? Педикулез к вам перелезет! А от вас – ко мне…      АННА АНДРЕЕВНА. Отдайте и не смейте впредь, страшила! (Забирает шляпку.)      ЗЕМЛЯНИКА (опускает Гибнеру руки, похлопывает по плечу). Ох, доктор Гибнер, чтоб вы мне были здоровы! Зайт гезунт! Начните уже разбираться в тонких шутках… Ну, хватит, хватит дуться… Гордый человек… Ну, виноват я, швайн в ермолке, меа кульпа!.. Пойдемте, Христиан Иванович, консилиум сварганим. (Подводит Гибнера к кровати. Достает из кармана и надевает круглые очки.) Ну-с, вот подопытный наш кроль. Лежит, как куль, и ни гу-гу. Желательно бы побудить его проснуться, встать. А то с кроватью сросся, как с четырехгранным брусом. Дерзайте, Гибнер. Отдирай – примерзло!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (вежливо пихает лежащего). Ие…ван, сдавайс! Аусвайс! Лабарданс!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ему не больно?.. Жаль! Бедняжка! Камчой бы хорошо огреть – ах, все проснется, только свистни под моим окном!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, нежный и прекрасный принц, нарцисс мой! О, как бы он раздвинул лепестки!      ЗЕМЛЯНИКА. Мне кажется, он шевельнулся – дрожание ресниц под одеялом, горошина сместилась… Проснется! весь живой и мокрый!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Поллюции. Блины на простыне…      АННА АНДРЕЕВНА. Как будто я ему явилась в позе амазонки – и незнакомка, и наездница!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (поглаживает по одеялу). Ие…удея, я, я. Косный мозг. Абер хороший кожа. Натюрлих.      ЗЕМЛЯНИКА. Да уж не кирза!.. Экие терзанья – молчит Ивашка, зазнался, возомнил… Мы для него не вышли рылом – мое лицо в его простой оправе!.. Ка-анешна, фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Что ж, на здоровье, брат, – тогда отправим в Яффу, в чумной барак, будешь там больным подавать руку… и утку!.. Хочешь пи-пи – попроси кря-кря! Га-га-га! Согласен, Гибнер, с диагнозом?      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (кивает). Ие…зуит! Ие…зувер! Ие…здевается над добрый врач.      ЗЕМЛЯНИКА (присаживается на кровать, снимает очки и всячески забавляется с ними, как крыловская мартышка). Хотя о чем уж там с тобой, Ванюха, говорить… Банальности да общие места… Все твои речи – сотрясение воздỳхов. Воздух продаешь, по водам водишь… за нос… Мечты и звуки… А мы-то, мытарь, в дело тебя пустим: тельце на органы, кожу на абажур, коронки – на тельцá… Шучу, шучу, по-черному. Это у нас Гибнер мастак челюсти рвать. «Козьей ножкой» работает! У него и портсигар есть с буквою «Ие». А мы только гвоздями занимаемся – мелкая скобяная торговля… Эх ты, Ванятка, наивняк бездомный, кандидушко с лукошком – шел, шел, не мудрствуя лукаво, и вышел к людям, в мышеловку! Князь Норỳшкин! Точно, Гибнер?      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…диот! Симплициссимус из Гриммельсхаузена.      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, помните сказку братьев Гримм про землемера К.? Как он очень хотел попасть в Замок, из землемеров в небожители, да никак не мог. А не дано по определению. Не уродился. Ах, ревизор ведь тоже землемер – он меряет, сколько человеку земли нужно, да кто как взвешен и найден легким. Ну там всякое – не укради всуе, не суй наспех… Не руби палец!.. А сам в душе воздушные замки строит, в Тройку попасть мечтает – на пьедестал иконостаса!      МАРЬЯ АНТОНОВНА (танцует вокруг кровати). Не валяйте дурака, не ваяйте галатей, а лепите из песка зáмза-зáмки без затей! В третье сладко верится, хоть обед из двух – но ведь ин вино веритас и ин вини-пух!      ЗЕМЛЯНИКА (вскочив с кровати, восхищенно). Гибнер, лепила грешный, единорог безрогий! Вслушайся, устами девственницы глаголет истина!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (закатывает рукава халата и волосатыми руками аккуратно раскладывает на кровати поверх одеяла блестящие жутковатые инструменты – крючья, скальпели и т.д.). Ие…сследуем как следует.      ЗЕМЛЯНИКА (достает фляжку, наливает в крышечку, нюхает, рассматривает). Как это верно – именно ин вино!.. веритас! (Пьет.) И спиритус, и коитус… Поддал – и в койку! Хорошо, душевно. А как проснешься – снова этот душегуб! Пошел отсюда, Гибнер! (Гибнер обиженно отходит, Земляника опять присаживается на кровать.) Ты, Ваня, нешто думаешь, что мы жрецы… и жрицы… – тебя сейчас в жертву принесем? Да это Гибнер разложил бебехи, он свой инстрỳмент взял с собой… Ты, Ваня, брось, не думай… Главное – расслабься и получай… вот Анна Андреевна не даст соврать…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, и отнюдь наоборот! Надо этак напрячь… там, внизу… мышцы, и сжимать, и разжимать… и важно, чтобы влажно…      ЗЕМЛЯНИКА. Вот нимфи́ща! Не слушайте. Ты, дядя, вообще шибко-то не шевели шариками, а прими лучше пятьдесят кубиков… (Наливает, пьет.) Анестезия! Мы еще поживем, Ваня, еще увидим неба вал… и ров… еще посмотрим… кто кого… через граненый прозрачный кристалл… Рус-философия: сдохнем – и отдохнем! Общее дело! Любишь лес – гробы стоячие? (Напевает.) Тебя поло-ожат в продолго-оватый ящик… Упадок и разрушенье мерзкой плоти – во, Гибнер, помнишь у Гиббона? Христиан Иванович, обезьяна Бога, ты где? Подь сюды, друган! Гони обиды прочь, забудь, что было! Ты что там точишь – нож? Отлично – то, что нужно! (Христиан Иванович подходит к кровати, похлопывая по ладони скальпелем.) Ну вот, уже и приближаются с ножами… Со скальпелем… Пока не скальп, не бойтесь. Щас доктор Гибнер только шкурку снимет с вас – как с сёмги!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (кивает). Ие…й Богу! Кароши – люблю, плохой – нет.      ЗЕМЛЯНИКА. Как же! Семь раз отмерь – семь шкур отрежь… Превратился в животное? Истребить немедля! Да не дрожите так, не паникуйте – здесь больница, все цивильно. Мы вам перво-начетверо группу крови определим – для Храма Спаса, потом номерок на запястье наколем, пяток цифр – код доступа в наш запретный город, хе-хе, на представление, на маскарад. Театр начинается с номерка! (Пьет из фляжки.) Это будет, Ванюха, нынче Ваньфоломеевская ночь пополам с Ваньпургиевой! Эрсте нахте, цвайте нахте… С цветком папоротника (показывает на свои петлицы) в петлице!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (педантично собирает свои инструменты с одеяла). Ие…рунда. Цветы? А их можно есть?      ЗЕМЛЯНИКА. Гибнер, не гони пургу, бюргер ты навозный, хозяйственный! (Встряхивает фляжку – пустая, швыряет под кровать. К Анне Андреевне.) Милая, достань заветную!      АННА АНДРЕЕВНА (задирает юбку, достает из-за чулка фляжку и дает Землянике). Вручаю – отрываю от себя. Ах, пей да тело разумей!      ЗЕМЛЯНИКА (пьет из фляжки, запрокинув голову). Блаженный ручеек!           Он подает руку Анне Андреевне; Гибнер с поклоном – подходит к Марье Антоновне – та делает книксен; становятся парами возле кровати и играют в «ручеек». Постепенно начинают плавно, менуэтно танцевать – теми же парами. Разговаривают, танцуя.           ЗЕМЛЯНИКА (напевает «Dance Me» Леонарда Коэна). Данс ми, лабарданс ми, данс ми, лабарданс… Танцуй от печки, Гибнер!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Танцы-обжиманцы! Сжимай же крепче, блин, мозолистой рукой!.. Вы, Христиан Иванович, не дрын железный, а просто жалкое желе! Размазня с комками!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…важаемая Мария Антоноффна!..      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Мария ладно, но Антоновна – фи… Фиг вам!.. Антуанетта! В стиле парижан – Мария, блин-пардон, Антуанетта! Читали, Чистюля, «Жюстина, или Несчастья добродетели»?      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, помню, это Захер-Мазоха сочинение! Я сейчас догадалась. Как хорошо написано! Как точно – несчастья добродетели!..      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, маменька, там написано, что это маркиза де Сада сочинение.      АННА АНДРЕЕВНА. Ну вот досада, так и знала – будет спорить! Да, Сада, правда, что ж с того… Пошли мне сад на старость лет…      ЗЕМЛЯНИКА. Бог подаст, медам! (Напевает.) Пред добродетелью все прах и суета… В богоугодном заведении, где сладкий запах разложения… Декаданс лабарданса! Христопляска! Наш знаменитый маленький оркестрик – две скрипки, флейта, контрабас… Задумали сыграть квартет! (Танцует с Анной Андреевной по одну сторону кровати, Гибнер с Марьей Антоновной – по другую.)      АННА АНДРЕЕВНА (изображает рукой когти). Ах, сыграем для дорогого гостя кногтюрн Вагнера!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Слабáешь, Гибнер, на губной гармошке – не слабó?      ЗЕМЛЯНИКА. Или ему Стравинского подать? Так позовем, недолго… У нас как на балу – никто не заболел, не отказался!      МАРЬЯ АНТОНОВНА (к лежащему). Душенька, Иван Александрович, скажите, так это вы были Гончаров? «Обрыв» я читала, «Обломов», «Фрегат «Паллада»… Так, верно, и «В поисках утраченного рéменя» ваше сочинение?      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, мы танцуем, веселимся в эмпиреях, а он лежит, как непроворный инвалид… Может, ему креслице на колесиках нужно?      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Может, ему костылики дать?      ЗЕМЛЯНИКА. Медам и медмуазель, медицина здесь бессильна. Но как у нас в Легионе, в Легиоше нашем говаривали: дать бы ему кали́гулой по тестикулам – враз без всяких костылей станцует!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (качая головой, скептически). Ие…два ли. (Внезапно – без всякого акцента, словно забывшись.) А вот, может, чем трепаться, ему резекцию с трепанацией забацать – крышку скворешника отпилить да мозги проветрить? Или, к примеру, горячим воздухом в заднее дупло надуть – как монгольфьер? Французский кунстштюк – умеют, лягушатники! Возбуждает! Улетаешь! А то, скажем, капельницу организовать – на швабру укрепить ведро да протянуть шланг с кухни, а тряпку влажную – на лоб! А напослед без всякого разреза запустить ему руку в брюхо и пошерудить в потрохах – мазок взять на анализ, отросток вырвать с корнем, как саженец… Садо-мазок!      ЗЕМЛЯНИКА (в восторге). Ё-моё! Ие-мое! Христиан Иваныч, что я слышу! Да ты по-нашему бóтаешь, болтаешь, как обрусевший попугай! Нахтигаль осоловевший! Что ж ты раньше-то молчал, голуба, трубка ты клистирная, иерихонская!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Ие…пэ-рэ-сэ-тэ! Да с кем разговаривать-то, разве что вот с Ним (показывает на лежащего) – взаправду, взáболь, без булды?! С картонным нимбом, самоварным Спасом?.. Кругом лажня с лапшой, туфта да тюлька! Сплошные сапоги (кивает на портрет) и туфельки (показывает на Анну Андреевну и Марью Антоновну)! Инфузории с филактериями! Вглядись, Артемьич, надень очки-велосипед – вишь, шевелят ложноножками, спариваются, точат канальцы. Черти драповые, да вы даже не знаете, что вас сделали! Искусственный разум амебы! А жизнь – это болезнь материи-драпа… Ничтожность этакая!      ЗЕМЛЯНИКА (в сторону). Эк его разобрало! Запел, менгеле-соловей! Завыл, вервольф, оборотился! Ах, Артур Шопенгауэр, лесной тараканий царь! Вот она, классическая немецкая гегель-шлегель – схватила бы себя за ножки да разорвала пополам! (Вслух.) Я восхищен! Мы в восхищении! Аж обалдели! Умри – лучше не скажешь! Но ты сегодня, а я – завтра! Бабы, барыню! (Марья Антоновна и пьяненькая Анна Андреевна танцуют «русскую» с Земляникой.)      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (притоптывает, хлопает в ладоши). Ие-ие-ие… Калинка-малинка-треблинка моя! В саду ягода, ягóда, ягóда моя! (Подхватывает, крепко прижимая Марью Антоновну.) Майне кляйне! Гебен зи мир битте айн плацкартен нах ваше херце!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ну у вас и произношение! Как у нашего кучера Сидора… (Одобрительно.) Зато и хватка не хуже! Как клещами! Железный канцлер-варвар!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Что я за варвар? Дед был варвар, да и то не знал по-канцелярски.           Анна Андреевна, бросив Землянику, кружится вместе с Марьей Антоновной вокруг Гибнера.           АННА АНДРЕЕВНА (мечтательно). Ах, нежный настоящий мачо – как из ночи Юнга! – а мачта гнется и пищит! Мечты, мечты!.. Ах, Христиан, тристан, мой рыцарь, где твой меч?      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Христя, душенька!      АННА АНДРЕЕВНА (деловито). А хряпнуть есть, мой херр?      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ. Энтшульдиген зи битте, я не знать, что у фрау с тобой – но у меня всегда с собой в портфеле грелка со шнапсом. Вишневым!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, мой любимый сад!.. Идем, идем… (Делает залу ручкой.) Ауф видерзеен!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, дровосек железный! (Посылает залу воздушный поцелуй.) Чю-юс!           Уходят, взяв Гибнера под руки с двух сторон. Занавес.           Явление IV           Земляника ходит возле кровати с лежащим.           ЗЕМЛЯНИКА (напевает). Ночь лежит на дне, мы с тобой одне… И слава Единому! Тишь, (трясет фляжку вверх дном – пустая) сушь… Надоело вам, наверно, Иван Александрович, вблизи сию самодеятельность наблюдать – половецкие пляски, бардак доморощенный? Забодали, небось, эти коровищи-зорьки с вопросами пола? Машка и мамашка, мушки-цокотушки – эринии, Юпитерь иху матерь! У них и стигмы – мушки на щеках, заметили?.. Ну, не реви, зоркий, – ты же ревизорка! Настоящий мужик из деревни Подкатиловки! Не переживай! (Декламирует.) Эх, Ваня, колобок разумный, ты осознай, что мир – бездонный и докатиться – невозможно! Весь мир – театр, «Глобус»! Пусть труппа вялая и дохлая – труппы, как сказал бы Гибнер, я-я, яволь! – но воля и представление – продолжаются! Вспомни, в древних трагедиях в финале обязательно была ремарка: «Отбегает, застреливается». Неправильно читалось ударенье! Отбѐгает, а не отбегáет! Отбѐгает – за ум возьмется! Катарсис! (Присаживается на кровать; доверительно.) Если признаться пред вами – конечно, для пользы отечества, – не уезд у нас, а круги адовы! Сплошные Рвы и, уж простите, Злые Щели. Взять городничего – какой превосходный человек, первый разбойник в мире, первый, вы представляете масштаб! Кошельки вышивает так, что никаких следов, ни, ни, смотри хоть в оба глаза, феномен! И лицо ласковое, чисто разбойничье! Дайте ему только нож да выпустите его на большую дорогу, за Кедрон, в Гефсиманию – зарежет, за копейку старушку зарежет, да еще ухитрится так постепенно и все тридцать сребреников себе вернуть, и все это за одну ночь! Непостижимо! Это превосходит всякое описанье! Воистину – первосвященник! Такое сребролюбие, старание! Совершенно разорил, выветрил уезд! Смыл дотла! Куда там Янкель – гоу хоум! может отдыхать! И святая церковь у него, у крокодила, на аренде!.. Гога и Магога, Антоша и Кокоша!.. Этот Сквозник такой мясник, резник, но его скво – Анна Андреевна – это совсем нечто! Это ж прямо леди Макбет, или как там, Бигмак нашего уезда! Булка, которая вечно хочет запихнуть в себя котлету! Ёкало Манэ́ – завтрак на траве! Еще и пьет, как лошадь барона Мюнхаузена, не просыхает – здоровая кобыла, вы видали – косая Натали в плечах, мечта поэта! А на плече у нее, ну, между нами, антр ну – выжженная лилия! Такие вот у нас анютины глазки! Росянка-мухоловка – чуть зазеваешься, а тебя уже переваривают!.. Сколько я от этой выдры натерпелся в свое время, вы не поверите – проходу не давала! Снегурочку из себя строила: поймает где-нибудь в обществе – «Ой! – пищит. – Артемий Филиппович, сколько зим!», заведет в чулан, задерет хвост, то есть подол – и давай, удовлетворяй! Жара, пыль, темно, как в колодце… Нас так и звали – Тёма и Жучка. Потом отстала вроде – не поверите, аж перекрестился! (Передразнивает.) О, ты пхегкасна, возлюбленная моя, ты пхегкасна, и прелести твои – иудейские древности! Шалашовка! Алкоголичка-нимфоманка! Пьет до дна, а потом еще в «бутылочку» играет! Такая нимфуха, что никаким нимфеткам не угнаться! Казалось бы… Но подрастает дочь – Марья Антоновна! Вы сами лицезрели: садо-мазо-лесбиянка! Живет открыто с ключницей Авдотьей и унтер-офицерскою вдовою Ивановой. О, эта Маша, мокрощелка-ковырялка! Я как-то взялся приласкать… отечески… Вырванные годы! Чуть что – пороть! Чуть свет, я на ногах, другой ее за руки держит, а третий веником охаживает! Ей волю дай – всех мужиков в округе перепорет, с собой вместе! Веселая семейка – мать и дочь! Скажите спасибо, что вы их не видели в хламидах, а также неглиже. Хламидиоз вам обеспечен! Обнаженные махи-мухи! Вдобавок обе бриты наголо и ходят в париках. Удивлены, мой колобок? Да-с, лисы лысы, как коленки! На лобок не накинешь платок – блудницы! Те еще лысые певицы! Как начнут голосить, обнявшись, про хризантемы в саду – горе да беда! (Машет рукой. встает с кровати, ходит.) Ну, остальные личности в нашем богоспасаемом городишке – так, шушера по мелочам… Мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет: «Пошел, Моше, гони!» А коль не увернешься – на ходу распнут! Все христопродавцы. Один там только есть порядочный человек: городничий; да и тот, если сказать правду – свинья, марран. Инквизитор-маразматик. Как-то забавляя народ, выстроил будку из карт, а рядом домик из спичек. Ку-ку на всю голову! Доктор кукольных наук! Такой у нас руководитель, заслужили… Или судья, к примеру, Ляпкин-Тяпкин. В народе его зовут Кляпкин – всем кляп во рты засунул. Гавкнулась гласность! Душитель свободного слова, чистопородный собакевич, гонитель спозаранку! Утверждает, что думает своей головой – мол, в ней заводятся мысли. Гордится, болван, что сам заводит свой органчик… Он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил. Ну, Добчинский и Бобчинский Петры Иванович, у этих чин один – топтуны! Доберман и боберман – псы сыска, бобики-ищейки! Даром только бременят землю – носом роют, а вечно на бобах, воруют сыр у крыс, а с Гибнером беседуют о Гаммельне, о Гете… Сморчки, чучундры… Ладно, едем дальше. Лука Лукич, смотрящий городских училищ, – первейший хапуга, продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Одними поборами в общак родителей училищных разорил – устроил из урочища займище! Ладно, детей не ест – уже хорошо… Потом почтмейстер И Ка Шпекин – об этом промолчим почтительно. (Прикладывает палец к губам.) Мистер Икс! Нельзя-с!.. Лекаря Гибнера Христиана Ивановича, да-пожалуй-немца, черта подлипового, вам довелось недавно лично наблюдать, как говорится, к Шиллеру заехать в гости. Педант, аккуратист. Чистюля. Шильник, печник гадкий. Доктор Смерть, так-скать, уездного розлива. Ну, как-то уживаемся, терплю… Частный пристав Уховертов Степан Ильич – здешний держиморда, жидомор-мордоворот. Квартальные его – народ от слова «нары». Все ноздри вырваны, на лбах клеймо, а рыльца сплошь в пушку и уши опаленны… Кумаются и кумарят, крадут серебреники в кирзачи-ботфорты! Да одни одни, што ль, я вас умоляю! Прямо скажу – все воры у нас в правлении… на Руси! Одного карасса караси! Гвозди бы, по-хорошему, делать из этих людей! Судью – на мыло, остальных – на порошок!.. Обрыдло это быдло! Ходячие психозы! А на меня сегодня просветление нашло! (Встает; взволнованно.) Я ведь не хрен собачий Ляпкин-Тяпкин – я бывший ученик аптекаря и интеллектуал! Хочу и к вам в ученики! Землю грызть буду до победного, – на то и Земляника, – а в ученики вступлю! (Хватается за поясницу, сгибается.) Вступило! (Согнувшись, садится на кровать.) Ох, в три погибели, семь чертей вам в зубы! Помните притчу про человека, который был четвергом, но его среда заела, и он превратился в пятницу? Вот так и я – отныне вечный раб и верный ученик! Если мне математически докажут, что истина не с вами, что вот она где (встряхивает фляжку) или в бабьем гнезде – не-ет, я останусь с вами! О, мой гуру, мой свами! Позвольте, Иван Алеександрович, я вам сапоги почищу! И себе заодно… (Краем одеяла обметает себе сапоги, достает из-за голенища свернутую в трубку бумажку.) Тут, кстати, Гибнер вам записочку прислал: «Уповая на милосердие Божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры – прошу считать учеником. Я к вам пишу навеки поселиться. Алзо шпрах Гибнер». Ну, выпивши, конечно… В трактире, видимо, писал – и прослезился… Молчите осуждающе, Учитель? Не одобряете, что правду изрекаю? Да, горько… Нервы таки не веровка! А что же – гладить всех по треугольной шерстке? И этих тож хвалить, что заодно идут они нагими? Голимые годивы! Дикарки любострастные! Не убоюсь покинуть племя! Городничему – ему чин дорог, а я по понятиям живу, как Бог послал, аптекарь бедный. Оставлю медицину, уйду в ученики. Направо – школа, налево – больница. На ступенях лестницы сидят ангелы… и ангелицы… Откликнитесь, с восторгом припадаю, Иван Александрович! (Отдергивает одеяло, отшатывается. Растерянно.) А никакого Ивана Александровича не было… (На кровати лежит чучело.)           Стуча сапогами, входит частный пристав.           ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Что ж это вы, Артемий Филиппович, – мы ловим, а вы отпускаете? Поймали мы вашего пациента за городом.      ЗЕМЛЯНИКА. К… как за городом?!      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Да так. Решил погулять пешком в окрестностях, в садах на Елеонской горе. Подышу, говорит, свежим воздухом и вернусь… Еле его ребята отловили. Пуговицын, Прохоров и Свистунов. Уж постарались.      ЗЕМЛЯНИКА. Отлично сделали. Ребятам по чапорухе водки!      ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. К городничему домой его отвезли. Там комната светлая, покойная. И выклеена как раз желтыми бумажками. Звездочки как бы.      ЗЕМЛЯНИКА. Да вас, Степан Ильич, к звезде представить надо! Свою отдам – спорю с ушанки старой!.. Пойдемте сразу и обмоем… (С подъемом.) Шесть плавников звезды мы окунем в стакан!..           Уходят, дружески обнявшись. Занавес.           ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ           Комната первого действия – в доме городничего. Теперь на стене нет портрета Николая I.           Явление I           Входят – кто осторожно, почти на цыпочках, кто топая, кто приплясывая: городничий, Аммос Федорович, Лука Лукич, почтмейстер, Добчинский и Бобчинский – в джинсах, свитерах, курточках, пиджаках.           АММОС ФЕДОРОВИЧ (строит всех шестиугольником). Ради Бога, господа, скорее становитесь в звезду, да побольше порядку! Стройтесь шестиугольником! На военную ногу, непременно на военную ногу – «свиньей», этаким тараном.      ГОРОДНИЧИЙ. А где же Артемий Филиппович, Земляника наш? Где его черти таскают?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да он с ночной, отсыпается.      ЛУКА ЛУКИЧ. Какое отсыпается… Небось донос очередной строчит! Клепает не покладая, собирает почем зря – с дону, с моря…      ГОРОДНИЧИЙ. Вот черт, очернитель! Черника в ермолке!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Волчья ягода! Собачья радость!      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Да не волнуйтесь вы – он пишет в стол. Столоначальнику!      ЛУКА ЛУКИЧ. Ох, погодите, он скоро всех нас оттеснит, за пояс заткнет! Главным персонажем станет.      БОБЧИНСКИЙ. Будем сидеть в уголку на приступочке и молчать в тряпочку.      ДОБЧИНСКИЙ. А он распинаться будет! Речи толкать!      ГОРОДНИЧИЙ. Да-а, господа, одна ягодица – хорошо, а две – уже Земляника… А как там этот, ригорист с горы? По-прежнему упорен в заблужденьях?      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Выбьем! А после вставим лучше прежних – железные, из нержавейки! И выпьем – за дружбу… и сотрудничество! – с ближним.      ДОБЧИНСКИЙ. Они-с сидят в подвале-с.      БОБЧИНСКИЙ. Где обычно. Как вы изволили намедни приказать.      ГОРОДНИЧИЙ. Не буйствует?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Нет, все тип-топ. Ошейник медный сняли. Сделали укол в затылок и инъекцию в дышло. Как доктор Гибнер прописал!      ГОРОДНИЧИЙ. Ревет? С цепи не рвется?      ЛУКА ЛУКИЧ. Цепь крепкая, Антон Антонович, кольцо в стене массивное.      ГОРОДНИЧИЙ. А то вот так войдешь по-доброму, а выйдешь весь ободранный, в кровище…      ПОЧТМЕЙСТЕР (небрежно). Приложить ему к уху дуэльный пистолет – да уложить вальта на месте! (Целится пальцем.) В самую тройку с семеркой: тузен – бах!      ГОРОДНИЧИЙ. А может, все-таки еще набить колодки?      ДОБЧИНСКИЙ (Бобчинскому). Слышишь, Боб, набить колодки.      БОБЧИНСКИЙ (Добчинскому). Слышу, Доб. Вот храбрый Эйб, фак, Авраам Антонович!      ДОБЧИНСКИЙ (Бобчинскому). Грызун амбарный, шит!      БОБЧИНСКИЙ (Добчинскому). А интересно, наш невольник салфетки сам не шьет? Тоненький, худенький – а жилистый! Сгодится собирать корзинки в тростниках!      ДОБЧИНСКИЙ (ко всем). Так, может, господа, набить карманы – продать его в низовья Нила… или Миссисипи?      ПОЧТМЕЙСТЕР. В низовья!.. Губа не дура! В низовья я бы сам продался… подался! О, Новый Орлеан с певучим перезвоном цепей и колоколен – а девы там какие! – зачем я здесь, не там, зачем брести не волен…      ЛУКА ЛУКИЧ. Ох, не до стихов! Дело надо делать, дело! А то ведь вылетим в трубу, на съеденье ведьмам!           Входят: Анна Андреевна – в строгом деловом костюме; Марья Антоновна – в черных кожаных брючках и курточке с металлическими шипами, всюду пирсинг. Становятся в центр шестиугольника.           ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Легки на помине!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. А что бы именно такого засобачить, чтоб ревизор поддался?      ЛУКА ЛУКИЧ. Ну известно что – соблазнить. Припомните скат величавый в пустыне – вот типа того…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Подсунуть?      ЛУКА ЛУКИЧ. Ну да, хоть и подсунуть.      ГОРОДНИЧИЙ. Кому – Ему?!      ЛУКА ЛУКИЧ. А то кому же! Не делайте большие глаза. Серебреники изначально ему и предназначались – тот мелкий бес был просто передаточным звеном.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Щенок паршивый, иудка шелудивый, шавка.      ЛУКА ЛУКИЧ. А этот – черту кочергу в подкову гнет!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, подсунуть – как подушечку под попку во время длительного акта!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, маменька, сначала высечь смачно! Покрепче так, позапорожистей! Ах, как мне хочется, чтобы нагайка погуляла!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Причудливо тасуется колода… Кровь! Порода! Что скажете, станишники, смешно?      ГОРОДНИЧИЙ. Опасно, черт возьми! Раскричится. Ведь все-тки ревизор… Вдруг заорет от боли: «Разорю! Не потерплю!» Греха не оберешься. И так глаза нам колют – распяли, распилили, распродали, уже не знаю что…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да в рот им всем кило гвоздей! Пускай клевещут… Есть Божий суд!..      ПОЧТМЕЙСТЕР. Ну что ж, тогда займемся представленьем. Зайдем представиться – хлеб-соль, посыпать раны, вынести парашу… Ну, Маша что-нибудь станцует, Анна Андреевна изобразит пластично… Я басню расскажу… (Декламирует.) Брать иль не брать – вот в чем вопрос…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Вопрос-то в том, что много нас. Движенье масс! Всей сворою нельзя впираться.      ЛУКА ЛУКИЧ. Слушайте, эти дела не так делаются в благоустроенном государстве. А мы как в Третьем… третьеразрядном Риме… Зачем нас здесь целый эскадрон? Смотрите, представиться надо поодиночке, да между четырех глаз, чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Ну вот вы, Лука Лукич, как просветитель, хе-хе, юношества – первый и начните. Ступайте к Богу!      ЛУКА ЛУКИЧ. Не могу, не могу, господа! Я, признаюсь, так воспитан – вечно второй. Не в чинах дело, а в душе: если рядом гений – не могу молчать, уступаю путь! (Городничему.) Кому, как говорится, как не вам, дорогой Антон Антонович!      БОБЧИНСКИЙ. И он возглавит, как бывало, и за рога возьмет бразды…      ДОБЧИНСКИЙ (подхватывает). И не покажется нам мало – поскольку всем воздаст звезды!      ПОЧТМЕЙСТЕР (аплодирует). Смешно. И вольно! (Повелительно хлопает в ладоши.) Разойдись!           Все расходятся, шестиугольник распадается. Входит Осип, с трудом переставляя ноги.           АННА АНДРЕЕВНА. Подойди сюда, любезный.      ОСИП. Постой, прежде дай отдохнуть. Ах ты, горемышное житье!      ГОРОДНИЧИЙ. Ну, что, друг, я вижу, тебя накормили хорошо?      ОСИП (крутит головой, стонет). Ох, накормили, покорнейше благодарю, хорошо накормили. Так угостили – и детям закажем! И почки, и печенка (плачет, хватается за спину), и хребтовая часть, и филейная…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Взгляните, господа, забавно – он хромает враскорячку, как барышня, познавшая любовь с Хироном…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, звезда в ответе за звезду! Умей ответ держать!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, стой железным кедром!      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). Эй ты, кедрила! Ты теперь один – без барина… Барина-то черти взяли!      БОБЧИНСКИЙ. Залей горе!      ДОБЧИНСКИЙ. Завей веревочкой!      ЛУКА ЛУКИЧ. Сказано же – единожды предавшему и веревочка в дороге пригодится. Пенька!      ГОРОДНИЧИЙ. Полно, полно вам. Ну, что, друг – как там внизу? Табак дело? Каюк с крантами?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Затих? Отошел?      ПОЧТМЕЙСТЕР (весело). В отрубе? Или уже труба – не шевелится?      ОСИП. Нет еще, немножко потягивается.      ГОРОДНИЧИЙ. А что, друг, скажи пожалуйста – как там… вообще…      ОСИП. До вообще кого там только не поперебывало! (Достает бумажку, читает.) Там были: бабы, слобожане, учащиеся, слесаря… Слесарша Пошлепкина, в частности, персону городничего упоминала: «Пошли ему Бог всякое зло, чтоб ни детям его, ни дядьям, ни теткам, ни всей родне не довелось видеть прибытку и света божьего! И если есть теща, то чтоб и теще…»      ГОРОДНИЧИЙ. Эка, труженица, как расписала! дал же Бог такой дар…      ОСИП. Купцы челом на вас били – это отдельная песня, другой лист. (Достает другую бумажку, пробегает глазами.) Обижательство понапрасну, ага… схватит за бороду и говорит: «Ах ты, татарин!», а я совсем даже наоборот, ага… еще грозил: «А вот ты у меня поешь селедки!», а я с удовольствием, ага… Просьбы сии адресуются «Его Высокоблагородному Светлости Господину Финансову Спасителю».      ГОРОДНИЧИЙ. Черт знает что: и чина такого нет! (Осипу.) Ну, что, друг – пшел вон! Ступай приготовляйся – того же кушанья отпустят!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Нет, господа, вы как хотите, а шпицрутен все же лучше, гуманней, цивилизованней. От палок вся спина в занозах.      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, как после бала!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, Осип, душенька, поцелуй своего барина!      ОСИП. Избавьте! Еще и это!.. (Медленно уходит.)      ГОРОДНИЧИЙ (берет под руку Анну Андреевну). Ну, что, матушка, пора проведать говорящую головушку. Я как наеду – не спущу!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, как это по Фрейду – и спуск со свечою в подвал!..      ГОРОДНИЧИЙ. На лестнице, гляди, поосторожней. Ступени там кусают за лодыжки и обжигают пятки. (Вздыхает.) Плутон мне друг, но истина дороже – не погреб, а Аид!           Уходят. Занавес.           Явление II           Комната в подвале дома городничего. Грубая табуретка, рядом параша – лохань, накрытая фанеркой. Хлестаков прикован цепью за ногу к стене. На той же стене – большая рама от портрета Николая I.           ХЛЕСТАКОВ (в одних рваных джинсах; сидит, прислонясь к стене в позе врубелевского Демона). Как бедный из «Медного» – я возле параши. Доскакался. Сквозь тернии – к блуждающим звездам. Кому это нужно – от незадачи к невезухе… Блин комом – это колобок. Мой символ. Деды Синедриона гоняли салажню – от дедушек ушел! Великий Инквизитор допекал в золе – и от него ушел. Потом врачи-мучители в психушке: НКВД-мама – ягодка опять! – с гестапо-папа – я и от этих убежал, не облажался… Теперь вот страшная Антониева башня, бабушка сырá-темница – и от тебя уйду! Вопрос – куда?.. Скорей, ко мне придут. Даже удивительно, что их еще нет. Ну, русский мужик долго запрягает – пока-а заложит… за воротник… И эти пропитались духом, в сугробах…           Входят городничий и Анна Андреевна, оба в страшных масках – он с головой сокола, она с головой крокодила.           АННА АНДРЕЕВНА. Ах, гробно выбелим убрусы и с заранкой-снегирем – пеклеванному Исусу алевастры понесем!      ХЛЕСТАКОВ. Добрый день.      ГОРОДНИЧИЙ. Али вы совсем не испугались? Странно. Как это вы, услышавши еще издали шаги мои, не спрятались под стул, под табуретку?      ХЛЕСТАКОВ. А может, добрый ночь. Я тут не различаю…      ГОРОДНИЧИЙ. Ты мне снегиря не лепи. Имею честь представиться – здешний городничий. Для краткости зовите – Гор. Уездный бог, распределитель благ. (Показывает на свою маску сокола.) Ясный Сокол. Птах божий. Уяснили?      ХЛЕСТАКОВ. Яблоко.      ГОРОДНИЧИЙ. Что?      ХЛЕСТАКОВ. Яблоко. Я. Ты – тыблоко.      ГОРОДНИЧИЙ. А-а. Осмелюсь представить половину свою: жена, Анна Андреевна, так сказать, Аннубис, воздушное созданье, уездная изида, кисея, эфир, в душе – сами понимаете! – (показывает на ее маску) обыкновеннейший крокодил.      ХЛЕСТАКОВ. Звезда взошла, в зубах она держала кусочек одеяла, месяц светит, черт плачет, луна к аналу клонит…      ГОРОДНИЧИЙ. Позвольте вам заметить: луну, что делал в Гамбурге хромой бочар, давно украл хромой профессор – из тех же мест. Вошло в анналы-с.      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, эти люди света!.. Мне это отродясь претило – и по Солохе, и по Галахе!      ГОРОДНИЧИЙ. На что жалуетесь? Крысы, мухи не беспокоют? Приматы местные приходят – ну, эти, надувайлы мирские, самоварники-аршинники, купцы-олигархи?      АННА АНДРЕЕВНА (мечтательно). Ах, кайманы-аллигаторы!      ГОРОДНИЧИЙ. На что жалуются? Что я втоптал в самую грязь и еще бревном сверху навалил? Не гневись! Богу виноваты! Вот ты теперь валяешься у ног моих, а я же тебя не бью. Иди себе, убогий – цепь длинная, жизнь коротка, жид вечный…      АННА АНДРЕЕВНА. Где находятся те счастливые места, в которых порхает мысль ваша? (Обводит рукой подвал.) Кто погрузил вас по пейсы в эту сладкую долину задумчивости?      ГОРОДНИЧИЙ. Сны навещают? Коровы снятся – тучные и тощие – жена и дочь мои, семейство?      ХЛЕСТАКОВ. Эт ничаво, барин… Ничего, ничего… молчание…      ГОРОДНИЧИЙ. Золотые слова. У вас что ни слово, то Цицерон с языка слетел. Поверьте, могу оценить. Я такое дело сразу вижу – чай, Соколиный Глаз. Вам бы зазывалой в балагане быть, на ярмарке: «Кукольный театр! Только одно представление!»      АННА АНДРЕЕВНА (подхватывает). Ах, торопитесь! Торопитесь! Торопитесь!      ГОРОДНИЧИЙ. Вам, замечаю, невдомек – чего мы вырядились, как на масленицу? Отвечаю. (Снимают вместе с Анной Андреевной свои маски.) Мир (обводит рукой подвал) – кукольный театр. Клюквенная кровь, картонные кинжалы, бумажные скрижали – балаганчик! И люди в нем – петрушки да филатки… (Показывает на Анну Андреевну.) Пеструшки на насесте…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, все мы подчиняемся дрожаньям Вышних Ниточек! И движениям Нижней Руки!      ГОРОДНИЧИЙ. Играем на ложках, перестукиваемся на крỳжках. А у судьбы всегда под рукой плетка-семихвостка – по дням недели, как по нотам…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, есть еще и семь цветов – гармония, музы́ка сфер! Ах, положи меня на низ!..      ГОРОДИЧИЙ. И пьеса раз за разом разыгрывается очень смешная – «Тридцать три подзатыльника». Будут колотить палкой, плевать, давать пощечины и подзатыльники. В конце повесят на гвоздь в кладовке.      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, театрального капора пена! Все так узнаваемо!      ГОРОДНИЧИЙ. Да нет, не все, матушка. Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а то худенький, тоненький (тычет в Хлестакова) – как его узнаешь, кто он? Еще в хитоне все-таки кажет из себя, а как наденет лапсердачишку – ну точно муха с подрезанными крыльями. А уж в рваных подштанниках – просто падший демон!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, тебе все такое грубое нравится высказать – а он прекрасный, воспитанный, самых благороднейших правил!..      ГОРОДНИЧИЙ (ухмыляется). Ну, признайся откровенно, матушка, тебе и во сне не виделось: из какой-нибудь городничихи подзаборной и вдруг, фу ты, канальство, с каким дьяволом породнилась! (Щупает свою голову.) Рога-то длиннее бычачьих!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, совсем нет! Это тебе в диковинку, потому что ты простой человек; никогда не видел порядочных людей.      ГОРОДИЧИЙ. Я сам, матушка, порядочный человек. А вот чертей порядочных действительно не встречал. (Показывает на Хлестакова.) Ишь, челюсти сомкнул, чертяка, запечатал уста…      АННА АНДРЕЕВНА. А все равно, Антоша, ты поговори с ним, попроси – вдруг да получится. Вдруг да и выгорит звезда.      ГОРОДИЧИЙ. Мда… Искушение святого Антония… Антоновича…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, это господина Флобера сочинение!      ГОРОДНИЧИЙ. Вот тебе раз! Уж этого никак не предполагал – угадала… Ну, так и быть, поговорю. Боюсь я только, увлекусь опять, слечу с нарезки, малость тронусь – в том месте, помнишь, про трон земной и гад людских подковерный ход…      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, конечно, помню! Там у тебя так хорошо про подколодных!      ГОРОДНИЧИЙ. Ну, Боже, вынеси благополучно! (К Хлестакову.) Хочу поговорить о сласти власти, побалакать.      ХЛЕСТАКОВ. Пожалуйста, присаживайтесь.      ГОРОДНИЧИЙ (садится на табуретку; взволнованно). Пустите за кулисы! За ширму эту кукольную! За занавесь, где затаилась власть – таинственная закулиса, что управляет миром! Моя алиса акулинишна (кивает на Анну Андреевну) рассказывала мне про Зазеркалье – всегда мечтал хоть сбоку втиснуться! Там на стене висит план мирового господства – и стрелочки, стрелочки (тычет себя в грудь) так в меня и впиваются! Уж как стараюсь, старый дикобраз, на пользу отечеству – пру, рву! – а-а, впустую! Ведь согласись – не это поднимает ввысь. А – Бог, Бог человека метит! И не абы как! Взять хоть вас… Научите, владыко! Вот я и седой человек, а до сих пор не набрался ума. Возьмите в ученики! Оросите жажду мою вразумленьем истины!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, Антоша, какой у него миленький носик!      ХЛЕСТАКОВ. Возле вас, женщина, стоять уже есть счастие – как же счастлив я, что наконец сижу возле вас. С вас, Арина Родионовна, хоть стой, хоть падай. Носик!… Сколько нас гнали и гнобили из-за нашего шнобеля! (Городничему.) Эх ты, толстоносый сластена, взалкавший власти! Вспомни хронологию: фараоны, императоры, фюреры, фараоны-бис – иосифы висс… Где они, где они все, эти фекалии? Канули… Давно и шумно утекли в канаву сточную истории… И ломовая баба Клио распахала борозду и посыпала солью забвения… В общем, они остались с носом. А мы остались. Просто так себе… Сносно… Еще и немножечко шьем…      ГОРОДНИЧИЙ. Да я ж не потому… Не то что я там жажду… Просто там (показывает вверх), по слухам, есть две рыбицы – ряпушка и корюшка. Икорушка! Рыбица-Ряба! Хвосиком махнула – и снесла эдак что-нибудь золотое, грановитое… На благо!      АННА АНДРЕЕВНА. А я хочу быть столбовой! И чтоб знакомые были все из высшего света, и даже морозец – знатный! И чтоб меня в лес завезли и бросили! (Зажмуривает глаза.) Ах, до самых печенок пробирает! как хорошо!      ХЛЕСТАКОВ. Учи́ца, учица – и ушица! Пойма-али Большую Рыбу! (Достает мел, носовым платком протирает стену и пишет, как на доске.) Итак, начнем с яйца и постепенно перейдем к корыту – достигнем высшей точки… баба била-била, дед бил-бил – распределенье сил, приложенных к желаньям, по правилу буравчика-белобычка… находим радиус крутизны и образуется всемирная держава…      ГОРОДНИЧИЙ (внезапно). Ма-алчать! У, щелкопер! Либерал проклятый! Чертово семя крапивное! (Потрясает кулаком.) Развел теорию с теодицеей! Ты мне холодную воду на голову не лей! Ишь, оправдание добра! Всеединство длинношеее! Экая дрянь, глупость! Узлом бы завязал, в муку бы стер и размолол носы, да черту в подкладку! в шапку туды ему! (Бьет каблуком в пол.)      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, Антоша, какие ты забранки пригинаешь! Ты иногда вымолвишь такое словцо…      ГОРОДНИЧИЙ. А, не до слов теперь! Мне подавайте человека, я хочу видеть человека, я требую, наконец, пищи для души. Вижу, точно, нужно чем-нибудь высоким заняться. Ну-ка, матушка, спляши нам канкану галилейскую!      АННА АНДРЕЕВНА (пляшет нечто вроде канкана, напевает). Нам не страшен ревизор!      ГОРОДНИЧИЙ (подхватывает басом). Ревизор, ревизор!      АННА АНДРЕЕВНА. С ним ругаться не резон – портится озон!      ХЛЕСТАКОВ. Чьи вирши? Похоже на Овидия Назона.      ГОРОДНИЧИЙ. О, видишь – понимаешь! А я-то ничего не вижу. (Трет глаза, всхлипывает.) О, Гусь святая! Помоги хоть ты! Светает, вижу какие-то свиные рыла вместо лиц – товарищи мои. Струна звенит в тумане, вон и русские избы виднеют – родимый скотский хутор. Как взбежишь по лестнице к себе в подвальный этаж, скажешь только кухарке: «Маврушка, укрой своей шинелью мои бледные ноги!» За что они мучат меня? Чего хотят они от меня бедного? Зачиво вы шмеетесь? Над собою смеетесь! Вишь ты, проклятый иудейский народ! Спаси твоего бедного сына! Матушка! Да сделай ты мне свиной сычуг!      АННА АНДРЕЕВНА (успокаивая, гладит его по голове; при этом строит глазки Хлестакову, облизывается). Ах, по ногам текло, а в рот не попало! Увидимся – я сделаю звоночек…           Уходит под руку с городничим. Занавес.           Явление III           Хлестаков сидит на табуретке. Входит Лука Лукич.           ЛУКА ЛУКИЧ (оглядывает подвал). Были сейчас тут эти – А и Гэ? Ушли? Мы одни? Так я вам быстро. А – это такая «бэ»! А как примет полкило на грудь – отрезай полы кафтана и беги! Свинья-копилка с жаркой щелью, что мужчин превращает в свиней. Цирцея уездная, коза подъездная. Это я гомерически, образно… А Гэ, сей изумительный муж – он и есть «гэ». (Загибает пальцы.) Жадина, говядина, (шлепает себя по голове) оленина. Вишневый сад уже промежду рог! Конспирологию, небось, на вас вываливал – про всякую власть тьмы? Вы еще дочечку ихнюю не повстречали на узкой дорожке, она бы вам показала вселение беса! Есть женщины в узких селеньях! Так отрапортует, что два дня сидеть не сможете!      ХЛЕСТАКОВ. Святое семейство.      ЛУКА ЛУКИЧ. И в театр ходить не надо – водевиль!      ХЛЕСТАКОВ. Вы в скважину обычно смотрите? Как-то неудобно. Спины не разогнешь.      ЛУКА ЛУКИЧ (вытягивается). Имею честь представиться: смотритель училищ титулярный советник Хлопов Лука Лукич.      ХЛЕСТАКОВ. А, наслышан. Милостыни просим? Садитесь, садитесь. Да вот хоть прямо на пол садитесь.      ЛУКА ЛУКИЧ. Не извольте беспокоиться. Чин такой, что еще можно постоять. Этот (показывает большим пальцем за плечо) со своей головой приходил или сокола напяливал? Ага… А соколов этих люди вмиг узнали-с: один сокол Хронос, другой сокол – Гермес. Время – деньги-с! Рубль, сей парус нашего столетия!..      ХЛЕСТАКОВ (задумчиво). Что ищет он в краю далеком, что кинул он в краю родном?.. Кого конкретно?      ЛУКА ЛУКИЧ. Ох, совсем вылетело – про край-то родной. Вам как ревизору будет чрезвычайно интересно – эти, кошки драные, юбки шьют из поповских риз, а этот – значок «кошер» ставит на святой пасхе, а не поставит – так и есть нельзя. Комедия!      ХЛЕСТАКОВ. Очень важное сведение. Не знаю, как вас и благодарить.      ЛУКА ЛУКИЧ (ухмыляется). С тех пор, как финикийцы изобрели деньги, а еврейцы пустили их в оборот – это вопрос не затруднительный. Ой, финики-лимончики! Деньги на дереве растут –они и есть плоды познания добра и зла. Сорвать, попробовать на зуб – и отдать в рост! Серебро – се ребро! Из него человеком лепится сущее, все остальное – от лукавого с облака, стишки-картинки…      ХЛЕСТАКОВ. Прекрасную гравюру вы нацарапали – рерих дюрера! Так и вижу: день получки, точнее, Полученья – и выплывают расписные день-джонки с головой дракона… и зубами его! Такая себе пищевая цепочка: товар – деньги – навар. Лишь торговать, вишь, удел иудея, эмпирическая его сущность. Надеюсь, вы кумекаете, тут очень тонко – о душе…      ЛУКА ЛУКИЧ. Душа моя как раз и жаждет просвещенья – ну, по серьезным вопросам, вексель-моксель, по матчасти. Вот если я сейчас, все бросив, пошел бы к вам в ученики – сколько бы вы дали за душу?      ХЛЕСТАКОВ (после некоторого размышления). Я бы дал по двадцати пяти копеек за душу. Естественно, копейки – некие условные единицы.      ЛУКА ЛУКИЧ. А как вы покупаете, на чистые?      ХЛЕСТАКОВ. Да, почти сейчас деньги. Во благовременье.      ЛУКА ЛУКИЧ. Ну, воля ваша, хоть пять копеечек пристегните. А то, знаете, то, се, тоху-боху, лестница в небо, цены заоблачные…      ХЛЕСТАКОВ. Извольте, пристегну – чтобы душа обошлась таким образом в тридцать копеек.      ЛУКА ЛУКИЧ (подходит к раме от портрета, возится там). Вот черт, уже успели…      ХЛЕСТАКОВ. Что вы там ищете?      ЛУКА ЛУКИЧ. Да этот-то, портрет – выпрыгнул из рам, ушел. Не вынесла душа!.. Я слышал, сверток тут остался – тридцать червонных. (Поворачивается к Хлестакову.) А-а, ну конечно, за вами не угнаться. Куда мне! (Становится на колени.) Просвети, Учитель! Подай взаймы! Ибо сказано: «Деньги в кулаке, а кулак-то весь в огне!» Мандат бы в закрома – да раскулачить! Сим-сим!      ХЛЕСТАКОВ. Сим повелеваю – стань учеником. Встань, Лука, и говори, Лукич.      ЛУКА ЛУКИЧ (встает). Батюшка родимый! Сделай божецкую милость, заставь вечно Бога молить – научи делать бумажки!      ХЛЕСТАКОВ. Легко сказать. Я сам учился на медные деньги – пятачок к пятачку…      ЛУКА ЛУКИЧ. Так научи превращать свинец пусть и не в золото, а для начала – в свиней. Я насажу свиноградник!      ХЛЕСТАКОВ. Что ж, аппетитно. Идут, значит, гуртом – вино с закуской. Слюнки текут! Лукулл учится у Лукулла! А дальше? Жду, как манны, сладких слов ваших. Чему учить вообще?      ЛУКА ЛУКИЧ (потирает большой и указательный палец правой руки). Мудрости, почтеннейший! (Делает тот же жест левой рукой.) Мудрости!.. Я сейчас по училищам пойду, на сбор, а ты, Учитель, подготовь мне план урока. Вечером проверю!           Уходит. Занавес.           Явление IV           Хлестаков меряет шагами подвал. Входит Аммос Федорович.           АММОС ФЕДОРОВИЧ (раскрыв объятья). Боже, кого я вижу! Луч света в чулане, радуга в облаке! Молитвенное чувство! А мы-то тут влачим… Имею честь представиться: судья здешнего суда, коллежский асессор Ляпкин-Тяпкин, Аммос Федорович.      ХЛЕСТАКОВ. Прошу садиться.      АММОС ФЕДОРОВИЧ (садится на табуретку). Хлипкая какая. У нас в суде скамья – простор, ширь, гладь! А вы, я вижу, на ногах, шагами меряете… Ну, понятно – страх и ужас ожидания, гроза идущего вблизи Закона! Да я не так уж страшен, как малюют. Повязки нету – не пират какой-нибудь… Я если и затравлю кого, так борзыми щенками, в шутку.      ХЛЕСТАКОВ. А выгодно, однако ж, быть судьею?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Да суть не в этом. Выгодно, плодово-ягодно. Какие принципы в такой провинции! Все ерунда и чепуха чепух. Слезливость, шелуха и пахнет жареным. Тут, очевидно, был Лука Лукич? Ну, сразу чую!      ХЛЕСТАКОВ. Этот Лука такая акула! Он весь протухнул насквозь – с головы до пят.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Наш старичина-чиполина! Луканчик-прилипала! Денег небось взаймы просил – рублей триста? Стенал нещадно? Не дали? Правильно. Все тлен. Сначала не стало луны, потом звезд, потом денег. Все лишнее – и в этом высший смысл.      ХЛЕСТАКОВ. Когда я их учу – как будто тычусь носом: горох об стенку, прямо на колени ставь! Четвертая стена, что пятый угол – промерзлое непониманье, холодное бурчанье, и на десерт – ледяное молчание.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Все псу под хвост… А ты, значит, учителем придурился? Учишь сам не знаешь чему… Молодца! Все правильно – все призрачно. Тогда и я – ваш ученик. Уверовал! Потрогаю, вложу персты… (Поднимается, ощупывает табуретку.) Хорошо бутафор поработал… (Колупает пальцем стену.) Да и декоратор не сплоховал. Кажется, эта комната несколько сыра?      ХЛЕСТАКОВ. И клопы невиданные – как собаки, кусают.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Скажите! какой просвещенный гость выискался – не пойму, то ли ты, москит, мистик, то ли ты, гнус, гностик? Да ты осознаешь, что окрест не свечение пупа – а крючковатые вихри и гипсовые кубы, битва за металл и борьба за бациллу?!. А, заметался!      ХЛЕСТАКОВ (взволнованно). Они ни во что не верят и ни в чем не уверены… Они все время – плюясь, тьфукая, извиняясь – уточняют и исправляют сказанное… и сделанное, и задуманное… точнее, вернее сказать, я бы еще добавил… далее – молчание…      АММОС ФЕДОРОВИЧ (одобрительно). Молчание – ограда речи. Не гвозди! Я так и говорю, долблю им. Не изрыгай чушь из чешуйчатого рта, молчи, как рыба. Зато пиши чо хошь! На грамотках берестяных, табличках клинописных, хоть на заборе! Утром в газете – вечером в клозете! Мир сохранит, что нужно.      ХЛЕСТАКОВ. Был целый мир, и нет его – ни унтер-офицера Иванова, и ни молчанья ледяного – ну абсолютно ничего.      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Ай, не плачьте вы по вдовам унтер-офицерским: раз Иванова – значит, очередная Сарра Абрамсон. Классика! Да и мы таки остались – дети вдовы. Рисуем циркулем угольник… (Подходит к стене, поправляет раму от портрета.) Не только зеркало – и рама-то какая-то кривая.      ХЛЕСТАКОВ. А вы заметили: все очень суетливы, как при посвященьи, из кожи лезут – входят и выходят, встают, садятся, бродят – шатуны! Из ложи заезжают в рожу! Как куклы на пружинах – из рваного шатра у моря! Какое-то театральное представление, или комедия, иначе я не могу себе объяснить.      АММОС ФЕДОРОВИЧ (обводит рукой подвал). Да-с, разъездной уездный театр. Бродячая вампука, летучая собака, плавучее кривое зеркало. Театр Колумба! Вы знаете, что Христофор Колумб, точнее Хаим-Фроим Коломб, отплыл на поиски Нового Света, свалил за бугор именно в тот день, когда вышел указ – изгнать его соплеменников из Испании. Грачи улетели! А совпадений ведь на свете не бывает, все издавна отмерено: Коломб поехал не Индию-Америку открывать, это один смех, комедь, а открыл он сезон эмиграции, серьезного уже, основательного скитания по миру. Эпоха Брожения! Ренессанс лабарданса! Реформация нереста! Вот где собака зарыта…      ХЛЕСТАКОВ. Мир – театр Колумба! Да, я это давно подозревал. Галеры-каравеллы, передвижная сцена – плывем, куда ж нам плыть, и вечно попадаем не туда… Плот медузы с прибитой мезузой… Кораблик дураков, летучий голодранец… Недаром корабельщики-хасиды заворачивали бутылку рому в тряпку, как куклу, – чтобы не было видно, сколько осталось, и грусть не укачивала душу…      АММОС ФЕДОРОВИЧ. А вот и наша Маша!           Входит Марья Антоновна (в черных кожаных брючках и черной майке с надписью «Я хочу Хлестакова») с серебряным подносом, на котором лежит сахарная голова. Хлестаков, упав на колени, торопливо очерчивает мелом круг вокруг себя.           МАРЬЯ АНТОНОВНА (ставит поднос на табуретку). Здрасте, Аммос Федорович. (Хлестакову.) Что ж ты, ирод, махамет такой, меловой круг рисуешь? Противишься свиданью, хома неверный?      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Неверная собака!      ХЛЕСТАКОВ (робко). Когда вы входите – темница превращается в светелку… и нежная идея переживет железные оковы…      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Врете вы, брешете… Я вашего брата насквозь вижу. Вы все философствуете или говорите о деньгах. Треплетесь да черкаете в книжечку! А отодрать, а? С цепи сорваться? Кишка слепа и жаба слиплась! А Машенька опять делала это!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Начертано же в Книге: «Маша – вся в черном, нюхает табак и пьет водку. Ее любит Учитель».      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Не только нюхаю, а даже за губу кладу – ну, не совсем табак, по барабану… А что насчет любви – так за что ж в самом деле я должна погубить жизнь с мужиками? Любить козла бесплотного?! Вы посмотрите на него! Где он?! (Шарит руками, как ведьма; Хлестаков закрывает лицо ладонями.)      АММОС ФЕДОРОВИЧ (указывает пальцем). Вот он!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Довольный, как слон. Ты б его, Аммоська, арапником! Вогнал ума в задние ворота да прибавил бы, собаке, на орехи! Ах, Хлестаков, с каким наслажденьем ты был бы исхлестан и рáспят!.. Но для затравки надо станцевать…      АММОС ФЕДОРОВИЧ (объявляет). Танец «Семь сорок покрывал»! Исполняется с сахарной головой на подносе!           Марья Антоновна танцует с подносом; Хлестаков, сидя на табуретке, мягко аплодирует.           МАРЬЯ АНТОНОВНА. Это твоя голова, Иоанн Александрович!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. А, кстати, как там матушка Аннушка? Уже разлила маслице… по лампадкам? (Хлестакову.) Отец, слышишь, рубит… А эта пляшет, стрекоза…           Марья Антоновна садится у ног Хлестакова. Он задумчиво почесывает ее за ухом.           АММОС ФЕДОРОВИЧ. Ну, вот и хорошо. Прибилась к Богу. (Поднимает правую руку, а левую кладет на голову Марьи Антоновны.) Клянусь – навек ваш ученик! И ухо шилом проколю – вон, как у Маши – знак рабства вечного. Да, быть рабом у ревизора – это и значит быть свободным!           Уходит с Марьей Антоновной. Занавес.           Явление V           Хлестаков сидит на табуретке, пытаясь прыгать на ней по подвалу, но табуретка привинчена. Входит почтмейстер в курточке, откидывает капюшон.           ПОЧТМЕЙСТЕР (улыбается). Я входил к дикому зверю в клетку – был ревизор резов, но мил… Скачете по вольеру? Не сидится? Увы и ах, привинчено наглухо. Тщета!      ХЛЕСТАКОВ. Милости просим. Я люблю приятное общество.      ПОЧТМЕЙСТЕР. А как вы к тайным обществам относитесь? Ай, смотрите, птичка какая-то села за окном. Кровавую пищу клюет. Это сорока?      ХЛЕСТАКОВ. А черт ее знает, не разгляжу.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Никак даже темно в этой комнате? Ну, на то и темница. Не воровал бы – так дома на печи сидел.      ХЛЕСТАКОВ. Папой клянусь – ни сном ни духом!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Вы-с, вы-с сами себя и распяли-с, Иван Александрович! На Бога, как говорится, надейся, а сам не плошай. Не отпирайтесь… (Оглядывает подвал.) Узнаю, узнаю помещение… Сколько здесь ревизоров замуровано, по углам зарыто!      ХЛЕСТАКОВ. А к колесницам не привязывали?      ПОЧТМЕЙСТЕР. До этого мы еще не дошли. Чай, совесть есть, останки… Имею честь представиться: почтмейстер, тайный советник Шпекин. Заметьте, что Иван Кузьмич. Ваш тезка. Именины сердца.      ХЛЕСТАКОВ. А шпек, насколько помню, это сало? Это, конечно, ваша ненастоящая фамилия?      ПОЧТМЕЙСТЕР. Догадался… Да, так в Конторе обозначили. Смешно. Давай сойдемся, брат, поближе, съедем прямо на ты! Прошу любить и жаловаться!      ХЛЕСТАКОВ. Ты знаешь, что-то зябко мне и зыбко… поеживает как-то…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Замерз, солдатик! К тому же лезут все кому не лень, все эти блохи… Тут эта Маша шальная танцевала с блюдом? Шалунья саломейная! Тоже наша, конторская. Такая Маша Хари – волосы тебе отрежет вместе с головой! Я шел, уж думал – все заляпано, забрызгано… А эта харя здесь была – судья Ляптяпкин, старый шут-законник? Про театр Колумба нес свою галиматью? «В Испании есть Колумб. Он отыскался. Этот Колумб и откроет Россию». У него еще есть коронный номер, ты ахнешь – ахинея, что Фортинбрас и Умслопогас живы!      ХЛЕСТАКОВ. Умслопогас – герой романа Хаггарда. Судья – идеалист, живет в придуманном им мире.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Но как припрет – прагматик. Никак в ученики просился? А я, признаться, тоже твой поклонник. Читал, почитывал! И даже смаковал. Есть прекрасные места. Помнишь, у тебя там про бесплодную смоковницу? Это ты, плут, мамашу свою кольнул… Смешно. Бойкое перо! Я, признаться, сам люблю заумствоваться: иной раз прозой, а в другой и стишки выкинутся.      ХЛЕСТАКОВ. Сунуть нос в чернильницу, достать чернил и плакать… И ты уйдешь в ученики?      ПОЧТМЕЙСТЕР. А как же! Ты думал, я буду только наблюдать, насупившись? Смотреть из-под капюшона, как из готического окна, что-то такое у Честертона… Ну нет, наоборот, я стану первым учеником – я прилежный.      ХЛЕСТАКОВ. Прописи, проповеди, лики, крестики, нолики… Брось, не пиши. Буквы эти жукоподобные выводить, кляксы слизывать… Не пиши.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Ну как… У меня служба. Отчетность! Какая ж тут свобода самовыраженья! Вот городничий городил про кукол? Вот так и я – набитый, тряпичный… Душа Тряпичкин!      ХЛЕСТАКОВ. Да, да… Душенька Марья Антоновна, Душа Сахара на подносе, мертвые души чиновников, бобчинский-добчинский – титиль-митиль…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Совершенно справедливо. Метерлинк-шметерлинк!      ХЛЕСТАКОВ. Полые люди на голой земле – пупсы-голыши… Всхлип по Спасителю…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Совершенная правда. Все целлулоидные – без принципов, зато и без целлюлита. Все на одно лицо – личинки-куколки. Уж так задумано, что проще надо быть народу – тогда и вы к нему потянетесь.      ХЛЕСТАКОВ. А в облаках, над куклами героев, всего лишь пробегание богов: «– Здорово, Гули!.. – Приветик, Лили!..» Веры пути неисповедимы! Будем как дети – и даже как куклы!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Совершенный дурдом! Шпектакль! Все действующие лица нарисованы на обороте старого холста, да он еще и перевернут вверх ногами. Глядимся в колодезные воды Зазеркалья! Отраженная рожа крива и гриваста – ванёк-горбунок… Я веду записи: карабас Антон Антонович – Ан-Ан, и барабасиха Анна Андреевна – Ан-Ан. Барбос Аммос Федорович и артемон Артемий Филиппович – АФ-АФ. Смотрящий-смотритель Лука Лукич – Лук-Лук, ты спикаешь по-аглицки, усек? Петры Ивановичи мои писклявые – Пи-Пи…      ХЛЕСТАКОВ. А знаете ли, что если разделить двадцать две буквы библейского алфавита на семь свечей семисвешника, то будет волшебное число «пи» – три целых, четырнадцать сотых с довеском…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Под самым носом – а не знал, не ведал! Шпек живи – шпек учись!      ХЛЕСТАКОВ. Добро и зло – две стороны зеркала. Не вглядывайся в бездну и улыбайся чаще – и бездна не начнет вглядываться в тебя, и улыбнется чаща! И уездный город обратится в соловьиный сад! И твоя тайная стража окажется ненужной, милый оберегатель…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Э, Иван Александрович, не обижайся, но ты не зря у меня записан как ИА. Потому что ты похож сразу и на Иешуа, и на его И-а. Ослятя несмышленый! Да кто ж тебе сказал, что я оберегаю город? Ничего подобного. По гороскопу я – Весы. Две чашечки качаются – Город Солнца и соцгородок за колючкой. А я слежу только, чтобы никто не перевесил. Гирьки подпиленные, успех гарантирован. Я – охранитель равновесия, охрангел. Поверь, душой привязанный к тебе… А давай, брат, тайный орден создадим: ты – гроссмейстер, я почтмейстер. Учеников наловим, ты их учить будешь, а я приручать… Крысы у тебя тут есть?      ХЛЕСТАКОВ. Нет, ни одной не видал.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Узнику без крыс никак невозможно, даже и примеров таких нет. (Повелительно хлопает в ладоши. Входят Бобчинский и Добчинский.) Разрешите представить – наши местные пьеро, мсье Пьеры.      БОБЧИНСКИЙ. Это мы!      ДОБЧИНСКИЙ. Мы-с!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Вот, Палачи Ивановичи, взгляните – вот он, Сын Неба! Здоровый лось! Золотой гусь! К такому и не хочешь, а попросишься в ученики, прилипнешь навсегда!      БОБЧИНСКИЙ. Так точно-с. Побредем как бы у Брейгеля, у Петруши Старшего…      ДОБЧИНСКИЙ (подхватывает). Уставшие, цепляясь друг за дружку…      ПОЧТМЕЙСТЕР. И прямиком в канаву, увы. Или ура? Эх, глаз да глаз нужен!      БОБЧИНСКИЙ. А и так ничего, учиться будем – по бугоркам, перстами быстрыми…      ДОБЧИНСКИЙ. Будем учиться – с какого конца есть редьку, эко комментировать Федьку…      ПОЧТМЕЙСТЕР. Что ж, Иван Александрович, подобьем бабки – итого, так, так… двенадцать учеников. Хорошее каноническое число получается, дюжина…      ХЛЕСТАКОВ (считает на пальцах). Десять, Иван Кузьмич.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Постой-ка, брат мусью! А баб забыл-то сосчитать! Две Елизаветы Воробей – Анна Андреевна и Марья Антоновна! Химеры нашего собора! Их в обществе уже зовут «хлестаковы невесты». Апостолихи, ученицы. У нас же слухи циркулируют, как мухи це-це, ей-ей! Без окон, без дверей, полна горница людей – это не огурец, это наш уезд. Все видно от и до! Лука Лукич расскажет – выйдет «от Луки». Я выдам версию – сочтут «от Иоанна», и марка, глядь, со штемпелем, все подлинно. А эти нимфы забранятся, застрекочут – тут «Мат Фей»… (Воздевает руки.) Всё схвачено – теперьча все свободны!      БОБЧИНСКИЙ. Осмелюсь доложить, что частный пристав Уховертов Степан Ильич не уверовал.      ДОБЧИНСКИЙ. А раскололся начисто. Я, говорит, раскольник. Я – Степан, и я пришел дать вам волю! А энтот чего пришел, какого Бога ввалился, я, говорит, не знаю… На чужой козе в рай въехал…      БОБЧИНСКИЙ. И такоже сделал из полы свиное ухо и небу показывал. Многие видели.      ДОБЧИНСКИЙ. А мне сказал: «Чего вылупился, как филин? Тфилин на пятку натяну!»      БОБЧИНСКИЙ. Уйду, говорит, с квартальными ватагой в предивную страну в лесах и на горах – Беловошье…      ДОБЧИНСКИЙ. Искать там лучшей доли – с кистенем, артельно!      ПОЧТМЕЙСТЕР. Ох, Белая Вошь, повелительница!.. Ну, народ до чего беспокойный – телескоп да колокол! И раскол-то у них не в комнате, а в космосе, и топор они впервые на орбиту вывели… Эх, ухнем-с!      БОБЧИНСКИЙ. И еще говорил, что грядет настоящий, праведный ревизор, тверезый, который должен всех истребить, стереть с лица земли, уничтожить вконец… По именному Высшему повелению он послан, и возвестилось о нем!      ПОЧТМЕЙСТЕР. А, леший с ним. Конец игры. И кукол – в ящик. Пишите философические письма!.. Уж время ужинать, Иван Александрович, и пожинать плоды. Поедем кверху, к верховной вечной красоте – на сборище учеников. Я попросил у городничего, чтоб стол там наверху сервировали. Э, у кого из вас, не помню, зуб со свистом?      ДОБЧИНСКИЙ. У меня-с.      ПОЧТМЕЙСТЕР. Свистать всех, Добчинский. Ну что, брат Хлестаков, ползем наверх.      ХЛЕСТАКОВ (показывает, что прикован). А это?      ПОЧТМЕЙСТЕР. Ах, это… (Подходит, легко вырывает цепь из стены, потом срывает цепь с ноги Хлестакова и вешает себе на шею. Все уходят.)           Занавес.           ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ           Явление последнее           Комната из первого действия – в доме городничего. Длинный стол, все двенадцать действующих лиц-учеников сидят, как на «Тайной вечере» Леонардо да Винчи, Хлестаков в центре. Вино, апельсины на тарелках. Все радостные, целуются, галдят – гал, гал, гал.           ПОЧТМЕЙСТЕР (пишет в книжечку). Пир под горой в уездных эмпиреях. Шампанское с прицепом. Смешно.      ГОРОДНИЧИЙ. Вершины! Пики!      АММОС ФЕДОРОВИЧ. Радость! Крéсти!      АРТЕМИЙ ФИЛИППОВИЧ. Ликование всего! Бей в бубны!      ХРИСТИАН ИВАНОВИЧ (брезгливо). Ие…диллия! Черви!      БОБЧИНСКИЙ. Райский сад-с!      ДОБЧИНСКИЙ. Деликатные разные кущи!      АННА АНДРЕЕВНА. Ах, Боже мой!      МАРЬЯ АНТОНОВНА. Ах, маменька, и мой!      ОСИП. Не-ет, Учитель, ты как хошь, а я тебя ужо поцелую!      СЛУГА. И я!      ЛУКА ЛУКИЧ. Слезы рекою так и льются! И я!           Все подходят к Хлестакову, целуют его – кто в лоб, кто в щеку, кто в макушку, кто руку. Входит, стуча сапогами, частный пристав.           ЧАСТНЫЙ ПРИСТАВ. Гром грянул! Он прибыл! По именному повелению. И требует вас сей же час к себе.           Немая сцена «Тайная вечеря» длится полминуты. Потом все разбегаются, как тараканы – Аммос Федорович по-собачьи, на четвереньках; ведьма Марья Антоновна верхом на Хлестакове; Христиан Иванович и Артемий Филиппович в обнимку с Анной Андреевной ускакивают тройкой, звеня колокольчиком; Лука Лукич уходит с балыком под мышкой; Осип и Слуга на бегу сталкиваются лбами; почтмейстера несут, скрестив руки, Бобчинский и Добчинский. Городничий, тоже было заметавшийся, машет рукой и снова садится за стол. Берет бутылку, наливает себе. Подходит частный пристав, садится рядом, тоже наливает. Они начинают беседовать. Занавес.

Радий  РадутныйХолодный резерв

    По вечерам холод особенно досаждал. Мейджор надеялся, что день, два… ну, может, три — и как-то к нему привыкнет. Все-таки бывал и в более холодных местах… (при этом воспоминании он улыбнулся, но улыбка вышла кривой). И спутники вроде терпят холод, страдают, но терпят…      Через неделю понял, что был неправ.      По странному совпадению, как раз в этот момент Айвен зацепился лыжей о корень, покачнулся, не удержался и рухнул лицом в сугроб, да так, что на поверхности остались только ноги и место их, так сказать, крепления к фюзеляжу. Мейджор захохотал. Из сугроба послышалось злое рычание и приглушенный мат.      Вот с матом Мейджору очень хотелось разобраться подробней. Вроде бы не вызывал он ни малейших колебаний Равновесия, не призывал силы природы и не тревожил мертвых. Не должен был он работать, никак не должен. Однако ж стоило произнести матерное заклинание — и вроде бы самая неподдающаяся проблема решалась. Конечно, были нюансы. Так, например, от частого повторения одного и того же слова толку не было. Длинные, хитро закрученные проклятия, с упоминанием предков по материнской линии срабатывали довольно сильно, но только один раз. Лучший эффект давали короткие очереди, в три-пять слов, притом выстреленные неожиданно, и не задумываясь…      Вот, например, как сейчас.      Айвен еще в полете предположил, что имел сексуальные отношения с проклятой лыжей еще с тех времен, когда была деревом. В результате лыжа здорово изогнулась — но уцелела.      Мейджор был уверен, что если бы успел обругать и корень — тот бы тихо и незаметно лопнул и не вызвал таких последствий.      Тренироваться надо! С детства, с нежного юного возраста, впитывать науку с молоком матери, продолжать в школе и не прекращать тренировок ни на сутки!      Впрочем, с тренировками проблем не было — хаоситы и так тренировались усиленно, каждый день по любому поводу, а если повода не было, то и просто так.      Действовали также ограничения — некоторые, возможно, особо сильные заклинания применять друг против друга считалось неэтичным, и, очевидно, небезопасным. Однако лезть с расспросами Мейджор не стал.      Лучше понаблюдать. Большему научишься, да и мало ли…      Если в брошенный автомобиль можно подложить мину, если можно подсунуть снаряд, который разорвется в стволе — то что говорить о заклинаниях? Воспользуешься — а он возьмет да и отпадет.      А верить новым друзьям не стоило. Впрочем, и старым тоже. Да и себя, как показала практика, тоже имело смысл периодически проверять.      Айвен выругался еще раз, и лихо вынырнул из сугроба. Отряхнул снег с моментально покрасневшего лица. Охарактеризовал сразу и мороз, и снег… Мейджор до конца не понял, но вроде бы тоже что-то завязанное на сексе — лицо высохло.           — Ну, поехали?      Поехали.      Снега было примерно до бедер. Где больше, где меньше, где тверже, где мягче и гораздо пушистей. Такие участки Айвен тоже обкладывал, и вроде как помогало.      Судя по местности, в низинах жили болота, и летом здесь пройти было бы намного сложней. Или вообще невозможно. Наверное, поэтому те люди и шли сюда — подальше, подальше, в глухие места, чтобы никакая власть, ни одна сволочь…      Он тоже споткнулся, правая лыжа поехала дальше, а левая почему-то назад. Ноги разъехались, в паху затрещало — и Мейджор очень понадеялся, что штаны, а не сухожилия. Изо рта непроизвольно вырвалось:      — …..!      И ноги моментально нашли опору.      — О, — слегка удивленно сказал Айвен. — Научился, что ли, по-нашему?      — Да где уж мне, — на всякий случай открестился Мейджор. — Так, вылетело.      — Ну-ну, — проводник кивнул — то ли насмешливо, то ли наоборот, одобрительно. — Ладно, поехали. Может, еще что-нибудь вылетит… Только желательно — по вашему, чтобы и я научился.      Мейджор усмехнулся. Айвен был шпионом и боевым магом, и, особо этого не скрывая, присматривался к временному союзнику. Именно временному — так что можно с чистой совестью что-нибудь и украсть. Вдруг пригодится. Возможно, даже против него самого. Ведь мало ли как оно повернется.      А ведь запросто. Повернуться может и так, что завтра, буквально завтра Мейджор применит мат против Айвена, а тот неожиданно ответит чем-то, колеблющим Равновесие. Хотя вряд ли. Скорее, оба начнут с чего-то родного, знакомого. Тоже с юных лет, отработанного… Мейджор вдруг понял, что прикидывает, как лучше ударить холодом — так, чтобы Айвена зацепило побочными эффектами, вроде молнии, или, наоборот, прямо в сердце, чтобы моментально высосать жизнь. А может, лучше схватить за сердце некромантским приемом, и…      Наверняка Айвен думал о том же, однако лезть к нему в голову Мейджор поостерегся. Союзники. Пока — союзники. Вот разберемся с некромантами — и посмотрим, кто, кого, как и куда.      Взбираться на холмы поначалу бывало трудно, но Мейджор быстро наловчился ставить ноги «елочкой», да и снег был сыпучий, неукатанный и лыжи не выскальзывали. Айвен предложил было прибить снизу кусочки лосиной шкуры — так чтобы вперед лыжи скользили, а назад — упирались, но Мейджор подумал — и сказал нет. Кто знает, как отреагируют на шкуру. А вдруг так же, как и на мясо? Нет, рисковать не стоит.      По той же причине заменили кожаные ремни на брезентовые, овчину — на ватники, и даже смазку для лыж соорудили на какой-то растительной основе. Воняла она горелым подсолнечным маслом, но дело делала.      А вот катиться с верхушек холмов было просто ужасно.      Прежде всего, тормозить чаще всего приходилось о кусты, а то и о дерево, и, конечно, не лыжами. В результате таких остановок Мейджор уже к середине первого дня заработал с десяток царапин и огромный синяк под глазом. Айвен управлялся чуть лучше, но тоже разодрал лоб.      А как прикажете маневрировать между деревьями? А между кустами? А прыгать через поваленную лесину, диаметром с колесо от хаоситского танка?      То-то же.      Кроме того, на холмах ужасно досаждал ветер.      Не то, чтобы он был очень уж сильным. Очень уж сильный поднялся к вечеру второго дня, и пришлось устроить привал раньше времени, и спрятать костер за бруствером того же вездесущего снега. Однако даже несильный ветер раз за разом бросал в лицо горсти лезвий. Мелких и невидимых, да, но разве от этого кому легче?      Нет, в низинах определенно было полегче.      Как раз в этот момент снег у него под ногами затрещал. Громко затрещал, будто… додумать Мейджор не успел, потому что очутился в кипящем металле. По крайней мере, ощущения были именно таковы.      Лицо и руки моментально потеряло чувствительность.      — ….. ….. ……..! — отчаянно заорал Айвен.      Мейджор опомнился, и тоже хотел заорать, однако не смог открыть рот. Будто липкий и ужасно холодный капкан зафиксировал его в сжатом положении. То ли удав, то ли липкая паутина схватила за руки и ноги. Одновременно десяток обжигающих щупалец ринулись под одежду. В глазах потемнело.      — Хватайся, … …. … !      Что-то жесткое ткнулось в лицо, затем попыталось схватить за воротник, сорвалось… где-то в глубинах сознания проскочила угасающая мысль, что это Айвен… наверное, пытается его вытащить… или утопить… да нет, рановато, он ведь еще не… разве что хаоситы опять дружат с некромантами…      И на этой мысли сознание окончательно ускользнуло.      Кажется, он таки успел зубами схватить и крепко, крепко, крепко, изо всех сил сжать болтающуюся у лица веревку.           Возвращение сознания обычно сопровождается болью. За последние несколько лет Мейджор уже привык к этому, и даже ожидал боли, но чтобы такой!..      В каждом сантиметре, да что там — в любой из клеточек тела сидел ледяной червяк и рвался на волю. Его голова была слишком тупой и большой, чтобы прорваться, но усыпанной острыми рожками — как раз для того, чтобы каждым движением ранить и причинять боль.      Что ж, если хаоситы достигли таких успехом в своих нанобиоразработках, значит, они победят.      В глаза бил яркий розовый свет.      Да. Определенно да, это была хаоситская ловушка. Не бывает в природе настолько розового света, да еще с красноватыми пятнами. Свет — это воплощение чистоты… Он бывает холодным, да, бывает ярким и ослепляющим, но никогда и никак не бывает пятнистым…      — Очнулся? — голос был знакомым, но долетал будто из-под подушки. Такая же подушка лежала на сердце, а руки-ноги вообще куда-то пропали.      — Очнулся! — уже совершенно уверенным тоном повторил Айвен. — Ты меня видишь? Слышишь?      Красные оттенки заметно ослабли, и Мейджор с трудом, но различил сначала глаза, а затем и все лицо Айвена. Фоном к нему было что-то вроде бревенчатого настила, но почему-то с висящими корешками. Будто над этим потолком был еще слой земли, и на ней росли травы…. Бункер? Блиндаж? Или, как говорят хаоситы, упаковывая длинную фразу в короткого боевого уродца — дзот?      С травой на крыше.      Хотя какие, здесь, к черту травы? Ничерта, кроме снега.      — …! — сказал Мейджор, и Айвен захохотал.      — Очнулся! — уверенно сообщил он кому-то. — Ну, приготовься. Сейчас будет очень больно.      И пришла боль.      Началась она с кончиков пальцев — а рук или ног, Мейджор не смог бы ответить. Возможно, одновременно. Возможно, наоборот — она катилась из сердца, но концентрировалась в конечностях. А может быть, все это было иллюзией, и на самом деле боль рождалась во всем теле одновременно.      Так или иначе, она была, а потерять сознание не удавалось, и кричать тоже.      Да… некроманты — щенки по сравнению с хаоситами. Дилетанты. Никакой культуры допроса.      Время от времени рядом что-то шевелилось и боль накатывалась еще сильнее, хотя казалось бы, куда уж? А нет, оказывается бывает сильнее.      А еще никто не задавал никаких вопросов, не выпытывал тайн и не требовал выдать секреты.      Через полчаса Мейджор все же не выдержал и провалился в спасительную темноту.      И на этот раз был твердо уверен, что вынырнуть не получится.           Поэтому нельзя сказать, что был удивлен, когда получилось. Он был просто ошеломлен и не верил собственным ощущениям, несмотря на…      Да ну, глупости. Если человек потерял сознание на допросном инструменте — не важно, дыба это, кресло или что там еще придумали хаоситские палачи! — то вряд ли он проснется от присутствия рядом теплого, горячего, обжигающего женского тела.      И даже не только присутствия, скажем прямо.      Шевелиться не хотелось, да и не было смысла — женщина делала все сама. Делала не так, чтобы очень уж изощренно, никакого сравнения с Магдой (у Мейджора вырвался легкий вздох) — но качественно и самозабвенно. Так, чтобы мужчине понравилось, а со своим удовольствием можно и подождать.      Открывать глаза тоже не хотелось, и Мейджор пустил в ход руки. Женщина оказалась небольшой, но пухленькой, и на прикосновения отреагировала.      Дело пошло еще качественнее, и через минуту стало жарко, еще жарче, совсем горячо… Мейджор скрипнул зубами и хрипло зарычал, потому что губы все еще не разжимались. Женщина поняла — и Мейджор ощутил горячий (буквально), согревающий поцелуй.      А затем открылись и глаза.      Розовый оттенок исчез, и потолок стал обычным бревенчатым потолком. Да, с корнями. Ну и что, бывает же и здесь лето, в конце концов.      Потолок закрыло круглое узкоглазое личико — экзотическое, но определенно женское. И симпатичное. Губы ее раскрылись и что-то произнесли.      Мейджор шевельнул плечом. Было немного больно, но в разумных пределах.      — Она спрашивает, не хочешь ли пожрать? — подсказал Айвен откуда-то из-за левого уха.      — Не хо… — Мейджор хотел сказать, что сейчас разнесет этот дзот, и эту девку, и все вокруг ледяными молниями, а самого Айвена подвесит за что-нибудь на дереве… но вдруг понял, что все это подождет — а вот пожрать надо прямо сейчас! И много! И мяса! И водки! Непременно следует выпить!      Женщина выскользнула из-под шкуры, которой, оказывается, были оба укрыты, поежилась, нацепила что-то мохнатое и завозилась у очага. Да-да. У самого настоящего очага. Не печи — а круга из камней, с дыркой в потолке над всем этом сооружением. Дым, конечно, шел не только в дыру — наверное, поэтому в прошлый раз Мейджору и показалось, что в воздухе плавают какие-то бесформенные клочки. А розовые…      Он поднял ладонь и глянул на тыльную сторону. Кожа была покрыта красными прожилками, как от легкого обморожения. Глаза, наверное, тоже подмерзли, и лопнуло немало мелких сосудиков. Вот почему все и показалось окрашенным в розовый цвет.      А боль?      Мейджор шевельнулся. Боль никуда не делась. Ничего удивительного — после такого обморожения-то.      В дзоте пахло жаренным мясом, луком, потом, гнилым деревом, мокрой псиной, хвоей и, разумеется, дымом. Причем не только из очага, но и табачным. Мейджор повернул голову — у противоположной стены присел на корточки невысокий старичок с удивительно морщинистым, будто из мятой бумаги слепленным, лицом и курил длинную трубку.      Подошла женщина, села рядом, и, ни слова не говоря, и ни о чем не спрашивая, сунула ему в рот ложку с горячим варевом.      Ну что можно было сказать? Конечно, не ресторан. Но сейчас Мейджор послал бы к черту любого эстета, который предложил бы заказать что-нибудь поизысканее, а пока раздразнить аппетит салатиком.      А может даже и морду набил бы.      Суп был густой и обжигающе горячий, будто на основе растопленного жира. Скорее всего, жира в нем и в самом деле было немало, а еще не пожалели соли — но Мейджор сожрал не менее котелка этого варева.      — Цяй, — сказала женщина и протянула кружку — размером с пивную.      Чай мало отличался от супа разве что количеством жира и чуть меньшей концентрацией соли. Мейджор выпил его в несколько глотков.      — Хоросё, — сказала женщина, сбросила одежду, поежилась и на удивление быстро скользнула опять в постель.      И все повторилось, а когда закончилось, Мейджор с некоторым удивлением обнаружил, что тело перестало ломить, а розового цвета в глазах поубавилось.      Правда, неудержимо потянуло в сон, но это уже, скорее всего, по другой причине. Не от обморожения.      Проснулся он через пару часов — от того, что бок холодило. Женщина из-под него куда-то девалась, и под шкуру вкрадчиво и незаметно заползал холод. Мейджора передернуло, и пришлось открывать глаза.      Никто никуда не делся.      Женщина возилась у очага, старичок с картонным лицом так же потягивал трубочку у одной стены, а чуть дальше, наполовину прикрытый шкурой, похрапывал Айвен.      Вроде бы ничем, кроме век, Мейджор не шевелил, однако хозяйка вдруг оглянулась, поцокала языком и поднесла ему еще одну кружку «цяя».      Пришлось выпить. Варево оказалось еще более мерзким, явно с какими-то травами, но Мейджор решил, что бросить его в трясине было бы легче, чем пытаться отравить сейчас. Следовательно, травы — лекарственные.      Он усмехнулся. Во всем остальном мире подкатывался к середине жизненного пути двадцатый век, раны стерилизовали хаоситстким огнем, ожоги и обморожения — тонким нарушением равновесия в коже, болезни — некромантским воздействием на саму жизнь… а здесь вот — лечили травами. Будто тысячу лет назад. Интересно, знают ли эти дикари, что в мире — война?      По телу словно прокатилась волна тепла, притащила за собой ощущение силы и здоровья, захотелось то ли пробежать, то ли врага убить, то ли вырвать дерево с корнем. Женщина вздохнула и опять забралась в постель.      Оказалось, что для прилива сил есть и более мирное применение.      — Ай-ай, — процокал из-под стены старик с трубкой. — Шибко много любишь.      И еще что-то — но уже не на хаоситском.      — Он говорит, что так много любить нельзя, силу растратишь, — сонно проворчал Айвен. — А я добавлю, что нам еще кой-куда идти, и, между прочим, на лыжах.      Мейджор поморщился — очень уж не хотелось вылезать из постели. К тому же накопилось немало вопросов.      Он вздохнул и начал издалека:      — Что со мной произошло?      — О! — Айвен, похоже, здорово удивился. — А ты и не понял? В болото ты провалился. В трясину.      Вот оно что! Если бы не боль и усталось, Мейджор хлопнул бы себя по лбу.      — А где это мы?      Айвен хохотнул.      — Это смотря кто! Я, например, у стены, а некоторые из нас — с девкой в постели!      «Девка», вероятно, было грубым словом, но женщина не отреагировала. То ли не поняла, то ли привыкла.      — К черту подробности, — буркнул Мейджор. — Что это за место?      — А черт его знает, — охотно, но весьма неопределенно пояснил Айвен. — То есть, как-то местные эту землянку называют, да разве нормальному человеку это выговорить?      Он хохотнул.      — Эй, дед! Как это село называется, а?      Дед пыхнул трубкой и выдал. Действительно, повторить ряд цокающих и шипящих звуков было непросто. Конечно, если бы услышать это несколько раз, да повторить… но зачем?      — А что, здесь тоже линия обороны?      — Тоже? — Айвен, кажется, насторожился. — А где еще?      «Да у вас они везде!» — хотел отмахнуться Мейджор, но решил союзника не дразнить.      — А с чего ты решил, что линия обороны? — не унимался, однако, тот.      — Ну, бункер… — неохотно проворчал Мейджор. — Или как там по-вашему — дзот?      Айвен захохотал и ощутимо расслабился.      — Попал! Попал, говорю, точнехонько попал! Пальцев в небо! Этому дзоту уже лет полсотни, не меньше! Да, старый? Когда землянку-то выкопали?      — Отец мой копал, — неспешно уточнил хозяин. — Давно копал, молодой еще был.      — Во! Понял!      Мейджор понял. Конечно, был устыжен. Принять жилище за дзот… все у них, хаоситов, не как у людей.      — Потом землянка бросай, домик живи. Хорошо живи, две жены покупай. А потом партия приходи, дом забирай, олени забирай, жены забирай. Винтовка давай. Хороший винтовка давай. Говори — иди, человека стреляй! Я показывай, который надо стреляй. Не — дед говори. Не ходи я человека стреляй. Я лучше обратно в лес ходи, зверя стреляй. И ходи. Сам ходи и меня забирай. Потому жена украсть. Новый жена, молодой, а потом сам умирай, а мне жену отдавай. Правда, хороший жена? Эй, холодный, хороший жена?      Женщина чуть напряглась. Мейджор усмехнулся и кивнул. Потом опомнился и громко сказал:      — Хороший жена. Очень хороший!      Женщина благодарно вздохнула и прижалась к его плечу.      — Только детей не рожай. Моя ее…      Старик обозначил действие каким-то термином, причем не ругнулся — а просто сказал, будто о еде или ином будничном действии. Кажется, еще и руками изобразил — было слышно что-то вроде хлопка.      — …а она все равно не рожай. То ли мой старый, то ли жена плохой. А путник в наших краях редко бывай. Я смотри — если после тебя детей не бывай, то я жена выгоняй, новую кради.      Женщина опять напряглась и тревожно посмотрела Мейджору прямо в глаза. С ожиданием посмотрела.      Мысль о том, что здесь, в диком лесном краю может вдруг родиться его, Мейджора, ребенок поразила его настолько, что часть дальнейшего рассказа он пропустил.      Здесь, в землянке? Здесь, в стране хаоситов? Чтобы его сын вырос в грязи, в болоте, в землянке, где отец запросто сам помирай, сыну жену отдавай, где партия приходи, винтовку давай, говори — иди, в человека стреляй, я покажу, в который? А еще говорят, рабам оружие не дают.      А если родится дочь? Ее что, тоже кому-то отдавай? Или вдруг партия приходи и приказывай — вот под этого человека ложись?      Хотя, с другой стороны… так ли уж это отличается от явно подложенной ему Магды?      А винтовка давай, иди в человека стреляй… Мейджор вдруг почувствовал себя неуютно. В некотором смысле ему тоже «винтовка давай». Вот только у старика хватило свободы уйти в лес, да еще винтовку с собой прихватить, и сына, а Мейджор послушно винтовку взял, и стрелял в того, кого «партия показывай».      И кто после этого раб, а кто свободен?      От таких мыслей сделалось вдруг очень неуютно и Мейджор поспешил разогнать их подальше.      Встал.      Если честно, стоять пришлось хорошенько согнувшись, да и то голову то и дело задевали то висящие корешки, то всякая ерунда вроде связки лука.      — Как себя чувствуешь? — поинтересовался Айвен.      Оказывается, он не терял времени даром. Его винтовка, явно тщательно вычищенная, красовалась у стены. Маслянисто поблескивал затвор, а вот мушка, наоборот, притворялась капелькой темноты. «Закоптил, наверное» — подумал Мейджор.      Рядом лежал его револьвер — тоже блестящий, а собственный фраузер Айвен как раз пытался собрать. Надо сказать, занятие это было не из простых, и похоже, что и попытка была не первой.      — ….! — вдруг сказал Айвен, и непослушная пружина вдруг стала на место.      — Ай-ай, — укоризненно проворчал старичок, выпуская очередное колечко дыма. — Нельзя так сильно ругайся!      Разумеется, никто его не услышал.      «Хороший жена» тоже встала, и тут же принялась возиться у очага — вероятно, опять разогревать «цяй». Что ж, неплохая идея.      — А как ты меня сюда дотащил? — вдруг спросил Мейджор.      Айвен щелкнул обоймой и только после этого поднял глаза.      — Да так и дотащил, — грубовато сказал он. — Сначала сам тащил, потому с чьей-то матерью, а потом старичок наш услышал и тоже… помог.      «Спасибо!» — хотел сказать Мейджор, но успел только подумать, да и то не до конца.      — Тут другая проблема, — Айвен снова внимательно глянул прямо в глаза. — Кое-кто из нас без лыж остался. А свои дед не отдает.      — Лыжи не дай, — потвердил старичок. — Весь мясо твой съедай, без мяса мы погибай. Новый лыжи делай надо. Я дерево показывай, котел давай, шнурки. Твоя дня три новый лыжи делай, жена …      Он снова употребил термин, и снова это не было ругательством. Процесс как процесс, что лыжи строгай, что ребенка делай.      — А потом ходи дальше свой кладбище, погибай.      На слове «погибай» Мейджор насторожился, но Айвен его отвлек.      — Нету у нас трех дней, — грустно произнес он. — Сам понимаешь.      Он снова вздохнул и поднял только что вычищенный фраузер Много раз потом Мейджор сам у себя спрашивал — можно ли было угадать, что Айвен задумал?      Вот дед — тот до самого конца и не понял. Так и сидел, ни пальцем не шевельнул.      Сухо треснули выстрелы. Два — будто короткая очередь.      Старик охнул и молча завалился на спину.      Еще два — в таком же молниеносном темпе. Женщина успела поднять руки, будто надеялась защититься от пули.      Айвен вздохнул еще раз, и огорченно сказал:      — Эх, зря чистил. Ладно. Давай, собирайся. И так много времени потеряли.                Только через пару часов, уже продираясь на грубых самодельных лыжах сквозь бурелом, Мейджор спросил:      — Обязательно ли было старика убивать? Забрали лыжи бы, да ушли. Пару банок тушенки оставили. Может и успел бы дед себе новые сделать.      — Угу, — скептически буркнул Айвен. — Мы бы еще на полсотни метров не отошли, как он бы каждому дырку проделал. В затылок, чтобы куртки не портить.      — Ружье забрать…      — А вдруг у него еще одно где-то заныкано?      Против такой логики Мейджор не нашел возражений. Подумал, чуть не свалился на припорошенной снегом коряге, еще спросил:      — А девку-то за что? То есть, зачем?      На этот раз Айвен удивился так, что остановился и даже оглянулся.      — Ну ты зверюга бесжалостная! Она ж в одиночку сдохнет от голодухи! Лучше уж так.      Хмыкнул, двинул плечами и поехал дальше. И только метров через триста, когда Мейджор уже почти забыл, о чем разговаривали, добавил:      — Да и вообще… слышал, что дед сказал? «Ехай, говорит, на свое кладбище, погибай». Хрен с ним, с погибаем… думаю, разберемся, что там за погибай, но дело это секретное…      Дальше ехали молча, и даже ночевку обустраивали молча — наломали сушняк, сложили костерок-нодью, сварили чай. Сначала Мейджор думал, что Айвена тоже мучает совесть, но уже засыпая, вдруг понял — дело вовсе не какой-то там совести. Просто они уже сошлись, сработались так, что слова были не нужны.      А совесть… оно-то конечно. Но каждый час на фронте перемалываются в прах тысячи жизней. Сутки задержки — и счет может перевалить за десятки тысяч; три дня — и может выскочить за полсотни. Полсотни тысяч рабочих, инженеров, артистов, художников и писателей. Ученых и музыкантов. Крестьян и боевых магов. А тут — всего две жизни, да еще и бесполезных отшельников. Ну, может не две, а три, да и то вряд ли.      Да ну ее к чертям, эту совесть!                Наутро проблема казалась далекой и нереальной. Чисто теоретической. Словно бы все события произошли черт-знает-когда, а сейчас надо о другом подумать.      Например, о том, как переправиться через реку.      Река случилась не так чтобы совсем неожиданно — и на карте была, и последний час все больше под горку ехать пришлось, а все равно как-то… сюрпризно.      Вот только что деревья были, да бурелом, да кусты, и вдруг — на тебе! Под ногами — обрыв, у обрыва — нагромождение льда, а за льдом — вода.      Серая, тусклая, тяжелая. Мокрая!      — Как это? — глазам не поверил Мейджор. — Почему не замерзла?      Айвен хохотнул.      — Вот такое у нас бывает! — с какой-то даже гордостью пояснил он.      Понятней, однако, не стало.      Обрыв пришлось обходить. К счастью, недалеко обнаружился более-менее пологий спуск. А вот у берега Мейджор замешкался. По всему получалось, что река была нормальной, и вода была нормальной… А, вот в чем дело!      Лед был слоистым. Будто замерз — а река вдруг поднялась на полметра. Замерз еще раз — а река снова распухла, как ожог под грязной повязкой. Лед терпеливо нарастил еще одну корку, причем с запасом… а хитрая река взяла да и отступила, метра на полтора.      Естественно, кто же такое выдержит? Разгневанный лед наворотил торосов у берегов и отступил. Временно.      Торосы, впрочем, не выглядели непроходимыми, но форсировать их просто так смысла не было.      — Что делать будем? — спросил Мейджор проводника.      Тот выругался, но река не замерзла.      — Может, заморозишь? — отфутболил Айвен вопрос обратно.      Мейджор замотал головой.      — Нет, конечно. Если бы я мог столько воды заморозить…      И прикусил язык.      «…без вас бы справились!» — проскочила мысль. — «И с вами бы справились! Не в смысле — вместе с вами, а в смысле…»      На всякий случай он задушил и мысль — а то мало ли.      — Ясно, — Айвен вздохнул. — Тогда давай пройдем с километр вниз, может там замерзло.      Оказалось, что не замерзло.      — Тогда будем строить плот, — Айвен опять вздохнул и, не оглядываясь, двинулся к лесу.      Лес хитрил и сопротивлялся. Весьма удобная с виду поваленная сосна оказалась примерзшей. Совместными усилиями ее перерубили у корня — а она не сдвинулась с места. Айвен залез под нее, и с матом принялся крушить тонкие ветви. Сначала вроде бы помогло, но что-то все равно держало лесину. Теперь у вершины — будто для разнообразия.      — ….. ! — сказал Мейджор. Дерево крутнулось, вырвалось из рук… из-под него сразу же донеслось продолжение — в гораздо более профессиональном исполнении. Из ветвей появилась оцарапанная морда Айвена и одна рука — как раз чтобы пальцем у виска покрутить.      — Убить меня хочешь?      — Нет, нет, — отмахнулся Мейджор.      «Пока нет».      Кое-как удалось подтащить комель к обрыву, повиснуть на нем вдвоем, покачаться… на словах «… мать твоей матери!» снег отпустил, и с обрыва летели втроем.      Разумеется, тяжелый ствол оказался сверху, и выбираться из-под него пришлось то ползком, то вообще перекатом.      Вторым бревном Айвен назначил стройную сосну на самом краю обрыва. Когда-то, наверное, лес продолжался и дальше, подступал к самой реке — но вот начались колебания уровня, и…      Мейджор прикинул — получалось, что лет тридцать-сорок назад река вела себя поприличней.      То ли сосна тоже оказалась с характером, то ли им не хватило умения — но дерево рухнуло наискось, зацепилось вершиной, и отрубать ветви пришлось на весу. Освобожденное бревно прокатилось метров десять, и снова застряло. Мейджор ругнулся — не помогло, Айвен добавил — сосна закачалась, но с места не сдвинулась. Никакой возможности выдернуть дерево не было. Айвен плюнул — и молча начал рубить еще одно дерево.      Это оказалось послушней.      Стволы прикрепили друг к другу веревкой. Мейджор вспомнил, что на подобных судах детишки устраивали заплывы в пруду. Айвен помялся, и сказал, что плавает настолько плохо, что можно считать, будто совсем не умеет.      Мейджор несколько минут разбивал эту фразу на части, но вроде бы понял.      Умеет, но плохо.      — Сойдет, …! — махнул рукой Айвен и первым осторожно взошел на борт, сам назначив себя капитаном.      Мейджор осторожно передал ему вещмешки, затем лыжи, и совсем уж тихонько оттолкнулся от берега.      Плот немедленно подхватило течением и вынесло на средину. Наверное, это было и к лучшему — потому что скорость оказалась немалой, а зацепись хоть одна недорубленная ветка за дно или льдину… Мейджор глянул в серую, холодную даже с виду, реку и постановил поменьше думать о льдах и корягах.      Гребли лыжами. Получалось хреново. Какие-то особенности местной гидродинамики все время норовили вернуть неуклюжую конструкцию в центр, на стремнину, или, как выразился Айвен — на стрежень. Слово показалось Мейджору острым и небезопасным.      При взгляде на лес движение едва ощущалось, зато переведя глаза на ближний торос Мейджор вздрогнул. Обломки неслись мимо с приличной скоростью, плот на веревках тащили. За лодкой, например, или даже за шустрым катером.      — Давай-давай! — заорал вдруг Айвен. — Греби сильней, поворот!      Сначала Мейджор не понял, за что его обозвали, потом глянул вперед. Загадка решилась мгновенно — река и в самом деле сворачивала направо, а прямо…      Прямо были обледенелые камни. Много. Черные, скользкие, острые. Он вздрогнул и активнее заработал лыжей.      Плот тряхнуло — видно, река здесь не только поворачивала, но и мелела. Мейджор попробовал не грести, а сунуть лыжу поглубже и оттолкнуться от дна, как шестом. С первого разу вышло отлично, со вторым чуть похуже, а третий раз лыжа ушла в глубину до самого изгиба, и Мейджор чуть не слетел.      В воду. В серую, холодную, мокрую воду.      Воспоминание о болоте передернуло.      — Греби, ….! — отчаянно заорал Айвен и плот снова тряхнуло.      Торосы ускорились, и теперь проносились совсем рядом — буквально в десятке метров.      Откуда-то появились силы и движения заметно ускорились. Однако и камни стали значительно ближе.      За пару метров от берега плот начало трясти, как поезда на стрелках, и чей-то рюкзак плюхнулся в воду. Айвен немедленно зацепил его лыжей, поймал, выбросил обратно — но метров тридцать на этой операции они потеряли.      Камни приближались. Уже видно было, как бьется о них вода, пенится, плюется замерзающими на лету струями, и камни покрыты уродливыми наростами белого льда.      Не схватишься! Если уж попадешь — так и будет швырять течением, пока не размелет в щепки!      Лыжа уперлась в что-то твердое, соскользнула, чуть не вырвалась из рук; Мейджор чуть не рухнул, пытаясь ее удержать, и тут плот рассыпался.      Просто взял — и разошелся на две половинки. Рюкзаки остались на левой — той, которая в прошлой жизни была сосной на обрыве, а мертвая ее подруга, вращаясь и размахивая обрубками веток, полетела на камни.      Вода обжигала. Сквозь обувь, сквозь штаны, да еще и плевала раскаленными брызгами прямо в лицо.      Мейджор выпрямился. Глубина была до колен, но течение приличное, и под ногами шевелились неустойчиво лежащие камни. Рядом вставал из воды мокрый до пояса Айвен и отчаянно ругал уплывшее дерево.      Помогло — сосну швырнуло о камни, брызнули щепки; отбросило, небрежно сломало о выступающий обледенелый порог, утащило под воду…      Мейджор опомнился, схватил рюкзаки, и, оскальзываясь на каждом шагу, бросился к берегу.                Костер разожгли большой — так, чтобы можно было и самим погреться, и подсушить обувь. С одеждой проблем не было — а вот мысль о том, чтобы совать ногу в обледенелые сапоги заставляла дернуть плечами.      Молчали — а что тут скажешь? Выбрались, и хорошо. Выбрались-то на правильном берегу — вообще отлично.      Задача выполнена.      Правда, снесло их прилично, и Мейджор подозревал, что полдня они будут только добираться до прежнего курса. Или махнуть напрямик?      Он развернул карту и немедленно услышал над ухом сопение Айвена — наверное, оба думали сейчас в одном направлении.      Неудивительно.      Странно — но получалось, что река оказала им услугу — прежним маршрутом все равно пришлось бы поворачивать севернее.      — Надо же, — сказал Айвен. — С ветерком проехались.      Он придвинулся ближе к огню и покачал головой.      — Повезло!      Трудно было сказать, имеет ли в виду он сокращение пути или спасение? Возможно, и то, и другое?      Спрашивать Мейджор не стал — зачем? — свернул карту, и отодвинув сапоги подальше от пламени, чтобы не сгорели, залег отдыхать.      Утром обувь была жесткой, негнущейся, и Айвен минут пять колотил ее о ближайшее дерево. С матом.      Помогло.                Через пару часов езды Мейджор заметил признаки жизни. То лес вдруг прорезала узкая, как раз на одну машину или телегу просека — заснеженная, конечно, и молодые деревца торчали посередине. То из-под дерева торчал пень, а ствола рядом не было — значит, уволокли. Они свернули — но уже через сотню метров просека кончилась.      Да и внутри, в сердце и в голове что-то зашевелилось. Будто они приближался…. ну да, к захоронению. Большому такому кладбищу.      Однако были и странности. Судя по накалу смертных эмоций, Мейджор находился уже на кладбище, в самом его центре… однако тоска накатывалась не со всех сторон, а только с одной — с севера. И постепенно усиливалась с каждым шагом.      Если сравнивать ощущения с шумом, то сейчас он подходил к источнику ужасного грохота — скажем, к воротам кузнечного цеха, и начинал понимать, что силу грохота он значительно недооценил. Что шум намного, намного, намного громче.      Собственно, так и планировалось.      Но Мейджор не был готов к тому, что оно окажется настолько большим!      Внешне, однако, никаких признаков не указывали на это. Все так же поскрипывал снег под лыжами, мерно, при каждом выдохе, вспыхивало и тут же рассеивалось облачко пара изо рта, иногда чуть покашливал Айвен, ну и матерился, конечно, время от времени — если заезжал в бурелом или спотыкался.      Встретилась еще одна просека — уже посолидней, шире и основательней. Молодых деревьев то ли не было, то ли они были слишком мелкими, чтобы торчать из-под снега. Айвен сверился с картой, хмыкнул и повернул. Судя по ощущениям Мейджора, просека вела чуть западнее цели, но спорить не было смысла.      Неожиданно выглянуло солнце, раскрасило сугробы в ласковые желто-розовые цвета — хоть сейчас на картинку. Лес был сосновый, прозрачный, с видимостью метров на триста в каждую сторону, а разогревшись от непрерывного движения, Мейджор перестал ощущать холод, и…      Он поймал себя на том, что ему здесь нравится.      Тишина и спокойствие. Солнце. Яркие, сверкающие сугробы.      На пути случился небольшой холм с лысой вершиной. Мейджор с размаху выскочил на поляну и задержался. Вроде бы чтобы осмотреться, но… он постеснялся даже себе самому признаться — на самом деле залюбовался.      Очень уж красиво смотрелось бело-зеленое море до самого горизонта. Не идеальное гладкое — нет, с волнами-холмами и пеной-снегом. С ослепительным голубым небом. С просекой — как следом от шустрого катера.      Просека опять покатилась вниз, с пологим углоном, и стало вообще легко — знай, удерживай себе равновесие да чуть притормаживай. Солнце мелькало промеж деревьев и усыпляло, как зеркальце у гипнотизера Свет-тень, свет-тень. Убаюкивающее поскрипывание снега под лыжами. Свет-тень, свет-тень. Крик мертвецов где-то вдалеке. Свет-тень, свет-тень. Где-то сзади остался Айвен, да и черт с ним. Свет-тень, свет-тень. Где-то сзади осталась война — и вот с ней-то уж точно черт. Свет-тень, свет-тень. Сзади осталось воспоминания — хорошие и плохие; знания — нужные и бесполезные; Родина — такая далекая, да сушествует ли она вообще? Свет-тень, свет-тень, и сама жизнь осталась где-то сзади, и нет в мире ничего, кроме света и тени, света и тени…                — …висел, как шашлык на вертеле! — хохотал Айвен. — Лыжи дальше поехали, а ты остался! Нет, серьезно, заснул? Вот это да, никогда бы не подумал, что можно заснуть на ходу. Чуть дерево не снес, надо же!      Мейджор смущенно почесывал разбитый лоб и улыбался. Действительно, трудно поверить. Устал, наверное.      Он говорил, запинаясь, и отвечал как-то невпопад, потому что в это же время жесткий самоконтроль тестировал все тело. Особенно мозг. Особенно память. Особенно ту ее часть, которая сохранила что-то вроде последнего кадра — огромную сосну в конце просеки. Толстую. Без сучьев, но с зеленой вершиной. Словно бы специально поставленную у поворота.      Сосна надвигается, растет, верхушка уходит из поля зрения, уже легко можно различить кору, несколько капель живицы… и тьма.      Ну, тьма-то понятно откуда. После такого удара-то.      Нет ли в этом ловушки? Не специально ли Айвен навел его на эту просеку? Нет ли в мозгу следов ковыряния в те несколько минут, пока он был без памяти?      И вообще, подозрительная сосна какая-то, будто специально оставлена на повороте.      — …хорошо сделали, что оставили! — смеялся тем временем Айвен. — У нас часто так делают, а то привык народ без тормозов ездить, хоть на лыжах, хоть на машинах. Любят у нас быструю езду, оказывается, и у вас тоже.      Мейджор остановил тестирование и злобно плюнул в костер. Загадка объяснялась просто. Да, оставили специально. Да, для любителей… еще раз тьфу! быстрой езды.      Слюна оказалась красной — оказывается, губы он тоже разбил.      Как ни странно, но лыжи уцелели. Видно, проскочили по обе стороны дерева, как торпеды по обе стороны корабля, да так и скользили, пока не запутались в буреломе. Повезло, надо же. Правда, для того, чтобы их найти и достать, пришлось возиться с полдня.      А темнело здесь рано. Некоторые знакомые Мейджора из прошлой, островной жизни, в такое время только начинали просыпаться. Пили кофе в постели, принимали утреннюю — если можно так выразиться — ванну, собирались нанести пару визитов, а потом съездить в клуб…      Он тряхнул головой — все это выглядело гораздо бредовее просеки и сосны-тормоза на повороте.      Так же неожиданно, как и солнце, выкатилась полная, ярчайшая, почти ослепительная луна — и Мейджор понял, что небо здесь не всегда облачное. Бывают и вот такие дни. И ночи тоже.      Сверкало и снизу, и сверху — мельчайшие кристаллики льда, казалось, завидовали луне и звездом и хотели их посрамить.      Мейджору не раз приходилось бывать в полной тьме. Особенно мрачными были погружения ночью — когда тьма окружала со всех сторон, невесомым и непрозрачным покровом, и луч фонарика только отодвигал его.      Это было страшно.      Теперь он узнал, как можно побывать в окружении чистого света. Яркого, сверкающего, окружающего со всех сторон.      Ощущение было такое же, как и от тьмы.      Только свет почему-то начал ассоциироваться с холодом. И со смертью.      Смерть, кстати, приближалась. Кузнечный цех приближался, и шум нарастал. Да сколько ж их там?      — Слушай, — Айвен посмотрел на него оценивающе. — Светло-то как. Сможешь ночью ехать? Надо спешить. А то задержались…      Действительно, задержались. Новостей с фронта не было, но сомнений в том, что дела там плохи — тоже как-то не наблюдалось. Надо спешить.      Оказалось, что ехать ночью не только возможно, но даже приятнее, чем днем.      А еще ночью лес оживал. Несмотря на ужасный холод, крохотная жизнь все же крутилась у корней, шевелилась под снегом и даже более крупными островками прыгала где-то неподалеку. Большие островки жизни ели маленьких, те питались еще меньшими, самые мелкие грызли сухую траву и деревья, а также норовили схарчить и кого-то побольше, если вдруг удавалось.      Короче, все как положено. Как у людей.      Ближе к полуночи ветер опять натащил облаков, укутал небо — чтобы не замерзло, наверное, и Айвен, разочарованно выругавшись, принялся разводить костер.      Утро выдалось пасмурным. Тучи казались черными аэростатами. Они цеплялись за верхушки деревьев, и с трудом удерживали внутри снег-балласт. Будто ждали команды, и чуть рассвело — дождались. Балласт не удержался, и все вокруг стало белым.      И воздух тоже. Видно было шагов на десять вперед — хуже, чем ночью.      Айвен матерился не менее получаса, однако эффекта не было. Пришлось ехать так.      Езда, конечно, превратилась в мучение.      Во-первых, лыжи стали проваливаться в только что выпавший, рыхлый снег. Упирались в наст на глубине десяти-двадцати сантиментров, но разве от этого легче? Попробуйте брести по колено в воде. Мейджор брел, сцепив зубы, но от этого легче не было.      Во-вторых, ограниченная видимость не давала выбрать дорогу полегче, и было очень обидно продираться сквозь бурелом напрямик, зная, что где-то рядом — может, в десяти шагах слева или справа он кончается.      Айвен матерился почти непрерывно.      А безмолвный крик мертвецов все усиливался.      «Да сколько ж их там?» — Мейджор уже свыкся с этим вопросом, и думал исключительно о техническом его моменте.      Удастся ли справится с эдакой-то оравой?      По всем прикидкам выходило, что справиться можно. Особенно если начинать процесс медленно, постепенно…      — …!      Лес кончился, и в лицо ударил очень колючий ветер.      Рядом остановился Айвен, и немедленно закутал лицо в воротник.      — Ну, вот и пришли. … … …!      Длинная фраза на миг разорвала белую пелену снега и перед глазами мелькнула довольно большая лощина. Несколько полуразрушенных бараков теснились у северного ее края, чуть поодаль высилась башенка-вышка, а вот из южного конца доносился такой…      Мейджор не смог подобрать слово. Но там, под тонким слоем мерзлой земли лежали трупы.      Много трупов. Очень много трупов. Мейджор не был уверен, что видел столько за всю свою жизнь. Не меньше десяти тысяч трупов одновременно лежали в промерзшей яме. Мужчины и женщины. Сгнившие до скелетов и почти целые. Застреленные и просто замерзшие.      И они все кричали. Они хотели вырваться и отомстить тем, кто их сюда уложил.      Это было ужасно.      — Нет, — прошептал он. — Нет, столько сразу… я не справлюсь.      Сила крика бросила его на колени. Мейджор затряс головой, попытался зажать уши руками, но крик шел мимо ушей, крик проникал в голову, в мозг, и слышать его было невыносимо!      — …! … !………! — рыкнул ему в лицо Айвен, и стало чуть легче. — Соберись! …, мы же за этим шли! Ну же! Это просто люди, понимаешь! Пусть мертвые, но люди! Они нас послушаются! Ну, …. …. ….!      Мейджор покачнулся, и попробовал встать. Не с первого раза, но удалось.      — Вот и отлично, — Айвен изменил тон. — Так-то лучше. Давай, давай, соберись. Много, я понимаю, но это же хорошо. Потренируешься на этих, а там съездим и туда, где их действительно много…                Наиболее сохранившимся выглядел крайний от леса барак, и Айвен уверенным пинком распахнул дверь. Вовнутрь — умные проектировщики догадывались, что снаружи бывает снег; и, бывает, он засыпает двери. Сейчас, ворвавшись внутрь, он засыпал половину довольно большого тамбура.      Именно на такой случай у самой двери стояла лопата.      Внутри оказалось темно — снегом засыпало окна, однако на удивление спокойно. В жилой половине рядами стояли нары — пустые. На столах кое-где остались миски и кружки — но чистые. Похоже было, что уходили спокойно, и именно уходили — никого не оставили.      Айвен покачал головой и быстро осмотрел все нары, заглянул под них, прошелся по углам — словно вынюхивая что-то.      — Что не так? — спросил Мейджор, но тот отмахнулся.      Скорее всего, он и сам не знал, что не так.      У печки лежала приличная горка дров, хорошо высохшая за несколько лет. Загорелись сразу, как зажигательные бутылки, и вскоре печь загудела, будто небольшой судовой двигатель.      Сразу вдруг стало как-то уютней.      Айвен вышел наружу, той же лопатой отгреб снег с пары окон — внутри стало светлее. Пока его не было, Мейджор заглянул в крохотное помещение у выхода. Там были стол, стул, кровать и большое металлический ящик.      На замке.      Ключа, разумеется, не было.      Мейджор представил, как заключенные организованно собрались, построились; начальник барака — как он там у них называется? — вытащил из сейфа документацию, по-хозяйски сделал два оборота ключом.      Наверное, выходя — оглянулся и вздохнул. А может, и нет.      Неважно.      Вернулся Айвен и нетерпеливо спросил:      — Ну, когда приступаем?      «Завтра!» — хотел было ответить Мейджор. — «Когда отосплюсь в тепле, отдохну…»      Но вдруг понял, что не заснет. Что должен, просто обязан попробовать сделать дело прямо сейчас.      — Ну, сейчас — так сейчас.      Айвен сказал это безразличным тоном, и еще несколько дней назад Мейджор не заметил бы крохотной предательской дрожи в голосе.      Страшно? Конечно, страшно. Мейджор и сам боялся.      Основная масса орала из одной большой ямы. Трупы в ней были разделены слоям земли — будто умерла одна партия, приехала новая, засыпала их, а потом и сама легла сверху — и так раз пять. Или шесть — в дальнем конце слои были нарушены, перемешаны — будто кто-то захотел, наконец, посчитать — сколько же было таких… поколений. Докопался до середины — да так и бросил это занятие. Видно, что-то отвлекло. Или не до того стало.      Ну да ладно.      Рядом, однако, было несколько ям поменьше. В одной было сотни три женщин — странно, они-то как здесь оказались?; а другая Мейджора удивила. Трупы были выложены рядами… с промежутками… вот черт, да их же хоронили в отдельных могилах!      — Охрана, наверное, — предположил Айвен. — Они-то тоже мерли.      — Отлично, — резюмировал Мейджор. — Вот с них-то мы и начнем. По одному, наверное…      — Давай всех сразу, — твердо сказал Айвен. — Если вдруг что — я помогу.      Мейджор хмыкнул — мол, чем же ты мне поможешь? Затем подумал, что один раз показать выйдет нагляднее, чем полчаса объяснений. Что ж, помогай… если в штаны не наложишь.      Он ухмыльнулся, стал поодаль, оглянулся — Айвен стоял шагах в десяти и явно собирался запомнить все, до последнего слова, до малейшего жеста, до самого крохотного нюанса предстоящего действа.      Мейджор усмехнулся и осторожно тронул одновременно полсотни трупов.      Не всех, конечно. Конечно, не всех. Разорвут! А полсотни — это всего лишь полсотни. Справится.      Со стороны это выглядело, как самый настоящий взрыв.      Громыхнуло. Облако снега поднялось до уровня третьего этажа. Черные обломки земли перечеркнули его крест-накрест в разные стороны.      Могучий рев освобожденной плоти ударил так, что Мейджора оглушило и качнуло назад. Он приготовился — вот сейчас Айвен кое-что поймет, и больше не будет лезть с ламерскими советами….      — В две шеренги… становись! — зычно раздалось у него из-за спины — и толпа разъяренных зомби вдруг замерла. Остановилась! Поколебалась секунду — и вдруг образовала более-менее ровный строй.      — Равняйсь! Ааааатставить… Распустились, … ! Ану равняйсь, …! Смирно, …! Первая шеренга, … — по порядку расчитайсь! Первый — командир роты, второй, шестнадцатый и тридцать второй — командиры взводов, ….! Командирам взводом — назначить командиров отделений, проверить наличие личного состава и внешний вид! Командир роты — с докладом ко мне, … … …!      Мысль о том, что учиться придется ему, а не Айвену, вдруг показалась Мейджору настолько смешной, что он хохотал полчаса — пока Айвен пинком не снарядил его в барак — приходить в себя.      «Да…» — потрясенно подумал он. — «Кажется, задача и в самом деле реальна. Десять тысяч — дивизия. Нормально, как для тренировки. А затем поедем туда, где их действительно много».

Давид  Шраер–ПетровДом Эдгара По

    Эдуард Поляков, русский эмигрант третьей волны, спускался от Рокфеллеровской библиотеки Браунского университета к Бенефит стрит. Поляков приехал в Провиденс, столицу миниатюрного американского штата Род Айленд, чтобы собрать материалы для будущей биографии Эдгара По. Книгу заказало одно из крупнейших московских издательств. Приехал он на два месяца из калифорнийского города Сан Диего, где служил профессором в отделе славянских литератур. Свою дорожную сумку и чемодан Поляков оставил в университетской гостинице, а сам отправился на поиски дома Эдгара По. Будущая книга об Эдгаре По была привязана к поэту Валерию Брюсову, который одним из первых в России переводил этого писателя. Именно Валерий Брюсов, которым с десяток лет занимался Поляков, потянул за собой Эдгара По, которым увлеклась Сашенька Тверская. В то время она была аспиранткой профессора Полякова в Сан Диего. Сашенька вот уже год работала младшим преподавателем (лектором) на кафедре сравнительного литературоведения Браунского университета, посылая Полякову почтовые стаи компьютерных писем, в которых частотность глаголов жду и люблю превышала процент всех иных слов. Сашеньке предполагалась быть соавтором Полякова в этой будущей книге.      Полякову было немногим больше сорока. Он был чуть выше среднего роста, с решительным подбородком, серыми глазами и светло–коричневой гривой чуть седеющих волос. Сашеньке все никак не исполнялось тридцать, хотя видимого предлога для затормаживания бега личного возраста, по единодушному мнению друзей и сотрудников, не было. Она была длинноногой и синеглазой русской красавицей московского закваса, легкой в способности общаться и увлекаться. Вот уже пятый год как она увлекалась Эдгаром По и Эдиком Поляковым. Их любовная интрига продолжалась почти столько же лет, сколько Сашеньке пришлось положить на аспирантский курс и написание диссертации. Ну, чуть меньше времени (около четырех лет) пришлось на бурную любовь, которую приходилось тщательно скрывать от окружающих, и чуть больше на курс и диссертацию (около пяти лет). Казалось, при такой любви не было никаких причин, чтобы они расстались почти год назад, и Сашенька перелетела с западного побережья Америки на восточное. Не было причин, мешающих тому, чтобы любовная связь перешла в связь семейную. Не было причин? Конечно, были. Вернее, была одна самая важная для американцев: в университете Сан Диего не нашлось для Сашеньки работы, а в Браунском — открылась позиция младшего преподавателя. Она подала на конкурс в Браунский университет и была принята. Жить порознь дольше, чем год, никакой возможности не было. Они оба негласно решили провести вместе в Провиденсе два летних месяца и, если не произойдет чуда, дать друг другу свободу в выборе будущего партнера. Оказывается и в любовных историях есть свои вакансии и конкурсы.      Причиной того, что Поляков немедленно устремился на Бенефит стрит, было его нетерпение увидеть дом, где жила возлюбленная Эдгара По, которую писатель–фантаст навещал, приезжая из Бостона. Вернее, одна из двух возлюбленных, из которых он никому до самой смерти не отдал предпочтения. Какая–то неосознанная сила вела Полякова к таинственному дому Эдгара По, как будто исследователь из Калифорнии чувствовал приближение совершенно нового этапа своей жизни. Была и другая причина. Поляков, действительно, был влюблен в Сашеньку и, желание видеть ее постоянно, по крайней мере, в течение отпущенных судьбой двух месяцев, говорить с ней о предмете их научных изысканий или о сущих пустяках, целовать ее смеющиеся глаза и ее хохочущие дразнящие губы, обладать ею во всю полноту откровенной страсти, на какую способны молодая красивая женщина и страстный зрелый мужчина, было главной целью его научной командировки. Именно этого–то он не мог себе позволить ни в крохотном номере университетской гостинички, ни в квартире, которую снимала Сашенька на паях с тремя другими сотрудницами разных кафедр. Так что поход на Бенефит стрит преследовал две цели, конечно же связанные друг с другом: повидать дом Эдгара По и, по–возможности, получить у хозяина (хозяйки) разрешение изучить его комнаты, подвал, чердак, сад или огород, если таковые сохранились с середины 19–го века, то есть когда влюбленный Эдгар По навещал здесь предмет своей страсти. Частью этой задачи было записаться в старинную частную библиотеку «Атенеум», расположенную на той же Бенефит стрит, и попробовать разыскать там материалы, относящиеся к любовному треугольнику, одной из вершин которого был знаменитый американский писатель.      Начиналось жаркое утро середины лета в Новой Англии. Город был пуст. Особенно эта часть Провиденса, в которой задавал тон Браунский университет. Студенты разъехались на каникулы. Профессора ушли в летний отпуск. Только научные сотрудники отделов, относящихся к естественным наукам, корпели в своих лабораториях, вылавливая из океана природы песчинки экспериментальных фактов. Поляков спустился к Бенефит стрит, уставленной молодыми деревцами лип, растерявшими желто–зеленые пушистые цветы, миновал роскошный особняк библиотеки «Атенеум» и вскоре оказался около белого деревянного дома, от которого скатывалась к реке и даунтауну коротенькая улочка, украшенная скромной белокаменной протестантской церквушкой. Деревянный белый дом был обозначен номером 88 и табличкой, где упоминалось имя Эдгара По, навещавшего здесь свою возлюбленную Сару Хелен Уитмен. Поляков осмотрел дом, обойдя его со стороны церковной улочки. Не было ни души. Поляков решил вернуться сюда позднее, а до этого использовать время, чтобы подыскать квартирку для свиданий с Сашенькой Тверской. В предполагаемой близости библиотеки «Атенеум», дома Эдгара По и будущей квартирки для тайных свиданий заключалось идеальное сочетание пользы и удовольствия, что было вполне в характере Эдуарда Полякова. К тому же (а такая вероятность весьма велика в тесном социуме Браунских профессоров и аспирантов), встреча с Сашенькой, сопровождаемой приезжим славистом Поляковым на Бенефит стрит, всегда может быть объяснена совместными походами в дом Эдгара По или библиотеку «Атенеум».      Сторона улицы, по которой шел Поляков, была уставлена деревянными домами, большая часть которых, судя по табличкам, представляла собой историческую ценность, впрочем, как и все остальные американские строения в Новой Англии, возраст которых превышает пару сотен лет со времени закладки. Поляков прошелся до конца улицы. Дальше идти не имело смысла. Если бы даже такая квартирка нашлась, то это было бы слишком далеко от дома Эдгара По. Однако надо было что–то предпринимать. Не залезать же тайком на второй этаж в комнату коммуналки, которую снимала Сашенька. Или включать на полную громкость приемник во время Сашенькиных визитов к Полякову в университетскую гостиницу! Кстати, Поляков, по российской привычке, предпочитал слушать последние известия, крутя ручку радиоприемника, который всегда возил с собой, перебирая радиостанции.      Он стоял в нерешительности. Идти вперед было бессмысленно. Дальше начинался довольно запущенный район города, примыкающий к хайвэю и реке с полузаржавленными мостами. Возвращаться ни с чем было глупо и обидно. Не за тем же он придумал эту командировку, чтобы довольствоваться короткими свиданиями с Сашенькой, когда надо все делать тишком да шепотком! Он оглянулся. Улица кончалась кирпичным убогим домишком и запущенным садом. На ступеньке крыльца стоял карлик с крупной головой в курчавых редких волосах. Ноги и руки его были коротки и толсты. Он приветливо помахал Полякову мужицкой ладонью и показал себе под ноги. Поляков всмотрелся. Земля около карликовых ботинок была вздыблена и шевелилась, словно кто–то копошился в ней. Карлик наклонился и вытащил из кучки земли крупного синеватого жука, который в России называют жужелицей. У жука были толстые выпуклые глаза, которые время от времени прятались внутрь глазничных норок, а потом вылезали наружу довольно далеко, и при этом светили золотым светом, как парой прожекторов. «Хочешь купить жука всего за доллар? — спросил карлик. — Он показывает нужное направление. Как настоящий навигатор». «Не знаю, право. Дело не в цене, — колебался Поляков. — Да он убежит от меня». «Я привяжу к его ошейнику поводок. Никуда не убежит, а будет правильно показывать!» Действительно, когда карлик поднял жужелицу с земли и передал Полякову, тот разглядел, что вокруг шеи насекомого надет крохотный ошейник с неразличимыми без лупы буковками. Карлик получил от Полякова доллар и пристегнул при помощи карабинчика поводок, который применяют для пресноводной рыбалки. В сущности, это была леска с петельками для карабинчика и указательного пальца Полякова.      Жужелица быстро побежала по тротуару в сторону дома Эдгара По, то есть снова туда, где недавно побывал Поляков. Временами жук останавливался передохнуть или убедиться в том, что новый хозяин следует за ним. Когда жужелица оборачивалась к Полякову, ее глаза горели золотыми фарами. Поляков едва поспевал за торопливым жуком, держа петельку поводка на указательном пальце. Около дома номер 88 жужелица на минуту остановилась, словно в раздумье, потом завернула за угол и начала карабкаться на заднее крыльцо. Поляков остановился у крыльца и закурил сигарету «Кэмел», чиркнув спичкой о коричневую шершавость коробка. Поляков любил собирать коробки, коробочки, шкатулки, ящички, клетки, воображая их моделями таинственных жилищ, хранилищ, сундучков с кладами, что ли. Он курил, а золотоглазый жук вскарабкался на крыльцо и начал ползти по стене к кнопке дверного звонка, в которую уперся головой, подавая своему хозяину знак позвонить. «Умное насекомое», — усмехнулся Поляков и надавил на кнопку. Никто не отвечал, и наш исследователь обхватил большим и указательным пальцами спинку жужелицы и хотел было упрятать ее в спичечный коробок, как дверь распахнулась и, на крыльцо выкатилось инвалидное кресло, в котором ехала молодая красавица возраста Сашеньки Тверской и — что было самым удивительным — похожая на Сашеньку, как одно лицо: синеглазая, улыбчивая, с короткой стрижкой каштановых волос, яркими губами и подбородком с ямочкой. Наверняка, у нее были длинные ноги, но они оказались прикрытыми легким покрывалом. И не видны. «Да, вы совершенно правы, что не засунули насекомое в коробок–клетку: этот необыкновенный жук принадлежит моему дому уже более двух столетий. И живет, как домашнее животное: кошка, собака или морская свинка. Так что выпустите его на волю. Иногда он разгуливает по улицам нашего города и, если попадается кому–нибудь в руки, то люди, прочитав надпись на ошейнике, отпускают его. И жук возвращается домой. Иногда его ради забавы перепродают…», — сказала девушка в инвалидном кресле и улыбнулась, понимающе. «Именно так и было со мной! — воскликнул Поляков. — Некий карлик продал мне вашего жука!» «Ну что вы, что вы! Милый карлик по имени Карл просто привлек ваше внимание к важности происходящего. Очень часто люди не придают значения подаркам, а ценят только купленное за деньги! — сказала девушка–инвалид. — Впрочем, давайте знакомиться! Ведь не зря же вас привел сюда мой золотоглазый жук. Меня зовут Лена Уитмен. Я родилась в России, хотя живу в Америке давным–давно. Так давно, что успела овдоветь. Я вдова владельца судоходной компании «Ньюпорт–лайн», которая насчитывает не менее трех столетий своей истории. Словом, я владелица судоходной компании и хозяйка этого исторического дома. А вы кто?» «Я тоже русский. Русский еврей. Хотя в Америке всех, кто родился в России, называют русскими. Впрочем, это неважно». «Конечно, важно–неважно! Важно знать о вас побольше и неважно, что вы русский с еврейским хвостиком». «Да–да! Именно с хвостиком! Как остроумно вы это присочинили! — воскликнул наш герой. — Зовут меня Эдуард Поляков. Я приехал из Сан-Диего, где учу студентов русской литературе. И в частности, влиянию Эдгара По на русских писателей–фантастов». «Тогда что же вы делали около домика карлика Карла?» — «Я искал квартиру на два месяца». «Живите у меня, — неожиданно предложила Лена Уитмен. — Я уезжаю как раз на этот срок в Бостон. Хирурги в Массачусетском госпитале собираются провести операцию на моем позвоночнике]. Предполагается, что операция восстановит нервную регуляцию и кровоснабжение моих ног, которые снова обретут способность двигаться». — «О, как замечательно! — воскликнул Поляков. — Просто невероятно!» Он представил себе, сразу двух Сашенек Тверских, скачущих по дорожкам и полянкам Браунского университета. Или двух Леночек Уитмен, выбегающих на крыльцо дома Эдгара По.      «Собственно, вы застали меня как раз, когда мне позвонили, что лимузин придет с минуты на минуту. Вот вам ключи от дома. Располагайтесь на втором этаже в любой из гостевых комнат. Ванна вымыта и продезинфицирована. Белье в шкафу. Прислуга и кухарка будут убирать и готовить. Я вам позвоню перед возвращением из госпиталя, если не забуду», — сказала Лена Уитмен и, шоколадный гигант–шофер в синей фуражке с золотой окантовкой, черном фраке, белой рубашке и белой хризантемой в петличке, вышел из подкатившего лимузина и перенес Лену в салон автомобиля.      Через пять минут Поляков звонил своей возлюбленной Сашеньке Тверской, держа переносную трубку телефона, стоявшего на журнальном столике его двухкомнатного номера (иначе не назовешь!) на втором этаже дома Эдгара По. Они договорились встретиться в семь часов на Тэйер-стрит у дверей ресторана «Парагон», который, по мнению Сашеньки, был классным и недорогим. «Запомни, Эдик, я всегда щадила твое самолюбие и твой кошелек!» — Сашенька отличалась не только красотой, но и острым язычком. Действительно, дело шло к вечеру, и наш гость из Калифорнии порядочно проголодался. Он не мог дождаться свидания с Сашенькой. Сказать по правде, он одновременно желал этой встречи и боялся. Желал — это понятно. Она была так хороша собой, что Эдуард Поляков время от времени задумывался: что же в нем такого особенного, чтобы Сашенька настолько прикипела к нему? Ничем, кроме как простым словом любовь, объяснить их взаимопритяжение не было никакой возможности. После похода в поисках квартиры Поляков порядочно устал. Надо было принять душ и переодеться. И тут он вспомнил, что смена одежды лежит в чемодане, а туалетные принадлежности — в дорожной сумке. И то и другое остались в университетской гостинице. Поляков немедленно вспомнил о золотоглазом жуке. Словно следуя телепатическому приказанию, ручная жужелица вынырнула из под комода и уставилась золотыми глазками в глаза Полякова. «А, это ты, дружище! Хотя, сказать по правде, я не знаю, как тебя правильнее называть: женским или мужским имененем. Скажем, например, Жужа?» — спросил Поляков, полусмеясь, полусерьезно. Самое забавное, что в подтверждение правильности выбора имени, Жужа взбежала по брючине и перескочила на рукав пиджака нашего ученого–слависта, одобрительно щекотнув его запястье. Поляков погладил золотоглазую Жужу по спинке, подав знак, что готов внимать ее сигналам. Она спрыгнула на письменный стол, оттуда на софу и с нее перебежала к стенному шкафу, в котором хранилась одежда, верхняя и нижняя. Поляков распахнул дверцы шкафа и обнаружил все необходимое: летние костюмы, в том числе и льняные, трусы, майки, верхние рубашки, носки и даже легкие туфли и сандалии. Самым необыкновенным было полное соответствие между размерами одежды и ростом/шириной Полякова, как будто бы все шилось или покупалось именно ему по точным меркам. Он снова погладил Жужу по спинке. Она же стрельнула фарами глазок, словно подмигивая. В ванной комнате его ждали такие же приятные сюрпризы, которым он, впрочем, не удивлялся, как прежде: полотенца всяческих размеров, запечатанные зубные принадлежности и электрическая бритва. Хотя в зеркальном шкафчике хранилась и старинная бритва с широким острым лезвием и ремнем для правки.      Настенные часы коротко звякнули, напомнив гостю, что уже половина седьмого, и он должен спешить на свидание к Сашеньке. Надо сказать, что умная жужелица юркнула в правый карман его пиджака, где лежал коробок со спичками. Он высыпал спички на поднос для кувшина с цветами и посадил Жужу в опустевшую миниатюрную клетку, которую засунул в карман.      Как оказалось, до ресторана «Парагон» было совсем недалеко. Поляков шел не спеша, как будто оттягивал свидание с Сашенькой. Он заставлял себя думать о своей бывшей аспирантке, своей возлюбленной и поверенной его научных устремлений, но вместо того, чтобы представлять себе близкое свидание и последующую ночь, он видел Лену Уитмен, которую гигант–негр вынимал из инвалидной коляски и нес на руках в салон белого лакированного лимузина.      Сашенька ждала его на углу Энжел-стрит и Тэйер-стрит у дверей ресторана «Парагон», а через дорогу цветочница предлагала гуляющей публике розы, тюльпаны и лилии. Он метнулся, выхватил из горшка с водой охапку алых роз, вручил цветочнице двадцатку и тут–то сделал вид, что впервые заметил Сашеньку. Она пробралась через заросли букета к его губам и начала так страстно целовать его губы и лицо, что все на свете женщины, кроме Сашеньки, были немедленно забыты.      Длинноногая официантка в черном платье, дерзкие вырезы которого оставляли оголенными грудь и спину, проводила Полякова и Сашеньку к столику около окна, выходившего на Тэйер-стрит, по которой прогуливалась вечерняя публика университетского города Провиденса. Однако им было не до кого. Их ноги и руки касались друг друга, как любовники, разлученные надолго и соединенные опять. Они что–то заказывали, что–то пили, ели и снова пили, но все это было неважно, а важным оказывалось только их будущее вдвоем. Как всегда, если нет твердой основы для достижения определенной цели, люди хватаются за промежуточный план, который, как понтон при переходе через реку, способен перевести на другой берег часть желающих оказаться на новой земле, но каждую минуту грозит опрокинуться и потопить неудачников. План, предложенный профессором Эдуардом Поляковым своей возлюбленной, был таков: они собирают материалы для будущей книги об Эдгаре По, которую напишут вместе. Рукопись книги пошлют в московское издательство, а между тем незамедлительно сочинят заявку на грант, получение которого станет большой поддержкой для их будущей семейной жизни, при профессорском жаловании Полякова.      Они вышли из ресторана «Парагон» в превосходном настроении. Светила новая луна. Жужа мирно спала в спичечном коробке. Во всяком случае, из кармана пиджака не было слышно ни звука. Как–то странно получилось, что наслаждаясь жареными креветками с новоанглийским пивом «Сэм Адамс», которое бармен наливал в запотевшие от хранения в морозильнике стаканы. Скусывая сочное мясо с жареного на гриле бараньего ребрышка, а после взбадриваясь глоточками эспрессо, оба думали об одном: скорее оказаться в пустом доме Эдгара По, чудесным образом оставленном на целых два месяца. Самое забавное, что Поляков, рассказавший о счастливой встрече с карликом Карлом, золотоглазой жужелицей и щедрой хозяйкой дома Леной Уитмен, ни словом не обмолвился о невероятном сходстве ее с Сашенькой Тверской. Он не сказал об этом Сашеньке с целью выяснить несколько возможных вариантов этой таиственной ситуации: она ничего не знает о Лене Уитмен (первое предположение), она знает о существовании своей сестры–двойника, но судьба развела их так давно, что история американского замужества Лены и фамилия Уитмен ей (Сашеньке) незнакомы и (третье предположение): следы сестры потеряны, никакой связи между Леной и Сашенькой не было, и сходство есть всего лишь эффект больших чисел.      Они вызвали такси, заехали в университетскую гостиницу, взяли чемодан и дорожную сумку и помчались к дому Эдгара По. На крыльце дома произошла некоторая заминка. Из кармана Полякова послышался невыносимый треск, словно народный оркестр трещеток, бубнов и там–тамов одного из самых музыкальных африканских племен решил выразить коллективный протест. «Из–за чего?» — подумал Поляков. «Ну, конечно, из–за невероятного сходства Сашеньки и Лены», — ответил сам себе наш герой. Это трещала и стучалась в стенки спичечного коробка золотоглазая жужелица. Она–то сразу догадалась о сути происходящего. Поляков открыл коробок и выпустил Жужу. Она шмыгнула в щель под дверью заднего крыльца и исчезла внутри дома. Надо сказать, что в Провиденсе, как и во всей Америке, доминирует повальная привычка пользоваться в повседневной жизни задней дверью и открывать парадную исключительно в дни торжественных приемов.      Поляков и Сашенька жили в доме Эдгара По почти два месяца. Нужные материалы были собраны с избытком. Со времен великого фантаста накопилось и сохранилось такое множество ценнейших рукописей, писем, дневниковых записей и фотографий, что одного этого хватило бы на несколько монографий и десятки обоснований для получения научных грантов. К тому же после добавления ко всему этому богатству находок, сделанных в Рокфеллеровской и Джон Хей библиотеках, и «Атенеуме», стало очевидным, что пора заканчивать сбор материалов и садиться за письменный стол. Решено было, что свои части рукописи книги профессор Поляков напишет в Сан-Диего, а Сашенька в Провиденсе. Заявки будут объединены и посланы в издательство и правления фондов, распоряжающихся грантами.      Пока они были с утра до вечера заняты сбором материалов, Поляков отгонял от себя мысль о судьбе Лены Уитмен. Как прошла операция? Вернется ли она вскоре или останется в Бостоне на долечивание? Будет ли продолжение их единственной встречи? Он так и не рассказал Сашеньке о поразительном сходстве с хозяйкой дома. Почему? Может быть, Сашеньку и Лену разлучили в таком давнем и отдаленном от Америке детстве, что ни та ни другая этих встреч не запомнила или не осмыслила. Поляков только сейчас припомнил, что Сашенька росла в детском доме в России, а уж потом умом и упорством добралась до американского университета. Судьба же Лены Уитмен, кроме того, что она осталась вдовой богатейшего судовладельца, была для него абсолютная терра инкогнита. В любом случае, идеальным для Полякова было бы поскорее уехать из Провиденса и незамедлительно, как только наладятся финансовые обстоятельства, увезти из этого города Сашеньку. Он был не в восторге от мысли о их даже нечаянной встречи.      Да, между прочим, чтобы сблизиться с золотоглазой жужелицей, Поляков принял для себя концепцию о Жуже как о редчайшем примере домашнего животного. Бывают же домашние игуаны, домашние попугаи, домашние скунсы. Да и пчел, живущих в садовых ульях, справедливо считать домашними насекомыми, поскольку сад и дом стоят на хозяйской усадьбе. В таком случае, почему же не Жужа при ее уме или дрессировке? Поляков, а потом Сашенька начали регулярно прикармливать Жужу. Они купили даже детский набор блюдечек и чашечек, который поставили на подносике рядом с кухонной плитой, где потеплее. В чашечки наливали воду или молоко. А в блюдечки крошили сваренные вкрутую, а потом измельченные куриные яйца. Или фрукты. Или кусочки шоколада. Сашенька заметила однажды, как карлик Карл, пришедший с другого конца Бенефит стрит, пытался подманивать Жужу шоколадкой. Но верное насекомое не пошло к нему. Ведь карлик мог накинуть поводок, а потом перепродать золотоглазого жука. Сашенька иногда удивлялась тому, как Жужа ластится к ней и бежит отовсюду по первому зову. Поляков догадывался, но тайну берег.      Наступило время прощального ужина. Поляков на следующий день улетал в Калифорнию. Сашенька возвращалась в свою коммунальную квартиру. Сначала решили устроить кутеж в одном из ресторанов на Этвеллз авеню в итальянском районе Провиденса. Потом передумали —хотелось подольше побыть в чудесном доме Эдгара По. Они накупили вина и закусок, зажгли свечи. Серебряные подсвечники и матовые свечи мерцали в сумерках незадернутого шторами августовского вечера, как колонны игрушечного храма. По русскому обыкновению ужинали на кухне, а потом перешли пить кофе в гостиную. Жужа тоже перебежала вслед за ними, уселась на вышитую диванную подушечку, но все время оглядывалась и перебирала лапками. «Кажется, облазили весь дом, знаем наизусть все книги, картины и фотографии, а какое–то чувство, что осталось неосмотренное. И Жужа что–то пытается сказать», — промолвил Поляков в раздумье. «Одень–ка на нее поводок. Вдруг Жужа хочет нам что–то показать», — предположила Сашенька. Поляков прицепил карабинчиком тоненький поводок к ошейнику золотоглазого жука, который, словно дожидался этого момента, соскочив немедленно с диванной подушечки на пол. Жужа выбежала из гостиной в коридор, а оттуда вниз по лестнице, которая вела в подвал. «Здесь мы никогда не были!» — воскликнул Поляков. «Мне кажется, что дверь, ведущая к этой лестнице была так хитроумно заперта, что казалась не дверью, а тупиком, стеной», — отозвалась Сашенька. Жужелица тянула, как охотничья собака, освещая золотыми прожекторами глаз путь в подвал дома. Поляков первым шагнул вниз по замшелым холодным ступеням. Сашенька боязливо следовала за ним. Внезапно их взорам открылась черная дыра, которая вела дальше, пока не поглотила жужелицу и Полякова. И снова вспыхнули золотые глаза жука, осветившие подвал–пещеру. Раздалась тихая хоральная музыка, проникавшая в испуганную душу Сашеньки и поддерживавшая ее. Жужа, Поляков и Сашенька проникли вглубь пещеры. Золотоглазая жужелица остановилась над плитой, указывая Полякову, что ее надо отодвинуть. Под плитой стоял сундук. Они открыли его. Он был полон золотых монет: гульденов, дублонов, дукатов, луидоров, крон, кондоров, флоринов, экю и многих других, в том числе и российских золотых рублей. Под другой плитой, которую тоже осветила Жужа своими золотыми прожекторами, стояли амфоры, наполненные индийским жемчугом, алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами. Куда бы не перебегал золотоглазый жук, наши исследователи находили плиты, под которыми лежали шкатулки с драгоценностям, богато инкрустированные предметы роскоши, оружие, не имеющее себе равного по качеству стали и богатству украшений.      Они еще продолжали стоять в недоумении и восторге посреди подвала, когда до них донесся слабый из–за отдаленности и винтообразного распространения звука сигнал дверного звонка. Жужелица радостно подпрыгнула, потянув за поводок и побежав наверх в коридор и оттуда — к дверям, выходящим на заднее крыльцо. Там стоял белый, напоминающий кита, лимузин. Тот самый, который отвез два месяца назад Лену Уитмен в госпиталь на операцию. Тот самый, потому что Эдуард Поляков накрепко запомнил шофера–негра в форменной фуражке с золотой окантовкой. Только на этот раз Лена выбежала из лимузина и легонько поднялась по каменным ступенькам крыльца. Оттуда она подала знак шоферу, что он свободен уезжать в гараж. И тут же наклонилась и подставила ладонь золотоглазому жуку, куда тот с готовностью забрался. «Здравствуй, умница», — рассмеялась Лена Уитмен и погладила Жужу по спинке. Поляков замер в оцепенении. Сашенька Тверская уставилась в Лену Уитмен, как в зеркало. Хозяйка дома, казалось, не была ничуть удивлена. «Здравствуй, сестричка, — обратилась она к Сашеньке. — Вот мы и встретились. Нас разлучили совсем малышками в детском доме где–то под Тулой, кажется, поблизости от Ясной Поляны. Лев Толстой позаботился о будущих сиротах. Меня оттуда забрали богатые американцы —судовладелец Уитмен и его жена, которая вскоре умерла. Как только мне исполнилось восемнадцать лет, Уитмен женился на мне и завещал всяческие богатства в акциях, золоте и драгоценностях, которые в его роду скопились за триста лет существования судовладельческой фирмы «Ньюпорт–лайн». Теоретически я владею всеми этими богатствами, а практически, кроме денег в банке и ежегодных отчетов моего менеджера не видела ничего. Особенно драгоценности, которых я так и не смогла найти». «Вот они там!» — воскликнула Сашенька и попробовала перехватить поводок, за который Лена Уитмен держала Жужу. Но та не давалась. Да и хозяйка дома Эдгара По не отпускала поводок. Поляков не знал, что сказать, потому что в его планы вовсе не входило делиться найденными богатствами с кем бы то ни было, включая Сашеньку Тверскую и хозяйку дома Эдгара По. Он предпочитал молчать, наблюдая за предполагаемыми сестрами–близнецами. Сашенька же Тверская была готова довольствоваться хотя бы частью богатств, обнаруженных в подвале. А для этого она с готовностью предложила Лене Уитмен версию своей жизни, которая сводилась к тому, что она горько проплакав несколько месяцев после разлуки с любимой сестричкой Леной, смирилась, получила высшее образование в Московском университете и была принята в аспирантуру Университета Сан Диего. История ее учебы в аспирантуре под началом Эдуарда Полякова нам известна.           «Вы же не будете с ними судиться?» — запальчиво сказал карлик Карл, появившийся из подвала и прочитавший дерзкие мысли Эдуарда Полякова. «Естественно, до суда дело не дойдет. Тем более, что с одной из них, а, быть может, с обеими я обручен», — ответил Поляков. Сашенька молчала. А Лена Уитмен была искренне удивлена. «Проще простого, если предположить, что вы обе однояйцевые близнецы, то есть эмбриологические — один и тот же организм, разделенный последующими командами генов», — отпарировал Поляков. «Ну, знаете, профессор, не кажется ли, что ваша гипотеза заходит слишком далеко?» «Что же вы предлагаете?» — спросил Поляков запальчиво. «Вы берете из подвала столько драгоценностей, сколько поместится в ваш портфель, и немедленно покидаете Провиденс. Карл, помоги профессору и проводи в аэропорт, чтобы убедиться!» — приказала она карлику. Поляков и карлик Карл нырнули в подвал. «А ты, сестричка, оставайся жить в моем доме. Есть у меня на примете один молодой писатель с кафедры литературного мастерства. С ним ты забудешь своего Эдуарда Полякова навсегда».      Наконец Лена Уитмен обратила внимание на золотоглазую Жужу: «Ты моя красавица, когда Поляков уедет, закрой до поры до времени дверь в подвал. Да так, чтобы и комар носу не подточил».

Михаил  ПавловДом на болоте

    Есть ужасы за гранью жизни, о которых мы даже не подозреваем, и время от времени человеческие злодеяния вызывают их из бездны и позволяют вторгнуться в наши земные дела.      Говард Ф. Лавкрафт «Тварь на пороге»           В тысяча девятьсот девяносто пятом друзья настоятельно советовали мне сменить обстановку. Посещали меня они нечасто: у всех свои дела, свои семьи. А я, похоже, своим видом внушал серьезные опасения. Кажется, я тогда был немного не в себе. Воспоминания о том периоде сохранились сумрачные и нечеткие. Наверное, оттого, что почти все время я просиживал в темной прокуренной квартире. Дело в том, что тогда я развелся с женой и никак не мог… вернуться в колею что ли… Я как-то и не переживал, перестал вспоминать те семь лет, которые мы промучились вместе. Ведь понятно было, что брак неудачный, истеричку не перевоспитаешь, да и с детьми никак не получалось. Короче, я сидел дома, пялился в черно-белый телек, иногда выходил и шатался от пивной до рюмочной. Из редакции меня, наверное, уволили, трудовую книжку я не забрал. Когда денег не было даже на сигареты, я сел на электричку и зайцем доехал до восемьсот седьмого километра. Ко мне, кажется, и контролер не подошел.      Не знаю, обрадовались ли мне родные. Опустившийся тридцатидвухлетний слабак – не самое приятное зрелище для матери. Да, мама тогда еще была жива. В доме постоянно обитали три человека, все женщины: мать, бабка и моя двоюродная сестра по отцовской линии, рано потерявшая родителей и порядочно засидевшаяся в девках, миловидная и добрая, но, к несчастью, слабоумная.      – Андрей, – просто сказала мама, когда встретила меня во дворе. Она была бледная, какая-то не проснувшаяся. Из запахнутого халата выглядывал воротник белой ночной рубашки, полы халата касались влажной черной земли. То была середина марта. Зачем мама вышла во двор в домашнем халате? Я подошел к ней, и мы обнялись. Тогда только я почувствовал, наконец, что солнце греет по-весеннему. Потом я узнал, что мама болеет и редко встает с постели.      Все-таки я видел, что пришелся к месту. Двум пожилым дамам и одной дурочке трудно вести даже нехитрое хозяйство и следить за домом. А дом был большой. Его выстроил мой отец, Григорий Михайлович Лавров, к концу пятидесятых, хотел создать родовое гнездо. Это была его мечта – крепкая большая семья, постоянно разрастающаяся генеалогическими ветвями, но помнящая свои корни. В этом смысле он сам был бы этим корнем, потому что о своих собственных родителях он не распространялся, а единственный брат погиб. Вообще о прошлом отца мы знали мало. Москвич, инженер-производственник, партийный – и все. Я не знаю причин, по которым отец решил перебраться из Москвы в Казань. Он помог также двум полячкам (матери и дочке), попавшим в затруднительное положение, взяв их с собой. Позже он, тридцатишестилетний мужчина, женился на младшей из них, девятнадцатилетней Анечке. Насколько я понимаю, предполагалось, что Казань станет временной остановкой в дальнейшем пути: бабушка желала со всей семьей вернуться на родину. Но отец решил, что место его новой семьи здесь. Осенью пятьдесят пятого он выбил землю для строительства и заложил фундамент этого дома.      Не успел я переодеться, а меня позвали обедать. Все три женщины выглядели взволнованными. Даже бабушка – всегда такая бесстрастная, если не сказать, ледяная. Они смотрели на меня, и в их взглядах читались жалость, подозрительность, любовь. Мы разговаривали, но я с трудом отвечал на их вопросы. И все же мама постепенно расслаблялась, понимая, что я не приехал просить, а просто приехал. Бабушка выглядела довольной. Марина, моя двоюродная сестра, не поднимала глаз от тарелки, но улыбалась во весь рот и краснела словно девчонка.      Я хотел поселиться в своей прежней комнате, с небольшим квадратным окном и стеной, наклоненной под углом ската крыши. Именно крыша, худая и протекающая, помешала мне в этом. В итоге я разместился в помещении, некогда бывшем отцовским кабинетом. Впрочем, от изначального вида не осталось и следа. Письменный стол оказался задвинут в угол. Все технические и марксистские книги отца, чертежи и записи, не представлявшие ценность, гнили на чердаке. Наверняка там же можно найти старые фотографии с торжественных открытий заводов, которые висели раньше в деревянных рамках на стенах. Уж не знаю, любила ли моя мама своего мужа, отношения их, насколько я помню, всегда были слегка прохладными, но все же изменчивыми: то в сторону потепления, то в противоположную сторону. Мама была покорной супругой, никогда не слышал, чтобы они бранились с отцом. Зато ссор матери и бабушки за закрытыми дверьми я мальчишкой наслушался вдоволь. Мне кажется, бабушка по-настоящему ненавидела моего отца. Не знаю, почему она отдала за него свою дочь. Видимо, считала, что нет иного выхода, да наверное, так и было. Бабушка часто мне рассказывала о тех временах, когда они с моей матерью оказались отрезаны от родных и лишены как средств к существованию, так и возможности вернуться в свою страну. До конца своих дней бабушка так и не смогла восстановить связь со своей семьей. В этом она винила моего отца. Неудивительно, что в доме осталось мало его портретов. Впрочем, остался сам дом – наиболее упрямое напоминание.      Разбирая сумку с вещами, я планировал, чем займусь. Прежде всего, нужно осмотреть крышу. Есть ли смысл латать прорехи, или пора крыть наново. В любом случае, нужен толь, мастика… Хорошо бы вообще покрыть черепицей, как у соседей, но это же кучу денег стоит, наверное. Как у нас сейчас с деньгами, даже неудобно спрашивать. Бабушка и вслед за ней мама преподавали в сельской школе немецкий язык, но сейчас, насколько я понимаю, обе вышли на пенсию. Похоже, надо еще поискать какую-нибудь подработку поблизости.      Во дворе увидел Марину, она тяжело дышала, надувая красные полные щеки, и смахивала пот с лица. Я поглядел на топор в ее руке, на пару поленьев, которые она успела нарубить.      – Давай помогу, – сказал я, подходя ближе, и протянул руку. Марина улыбнулась и, потупив глаза, отдала топор. Молча ушла. Я принялся за дрова, с непривычки сорвал кожу на кисти. Вспомнил еще, что при отце заготавливали дрова на пару лет вперед, причем с осени. Отец умер тринадцать лет назад, и что я сделал, чтобы занять его место во главе семьи? Уехал поступать в университет на журфак, учился, работал, женился… Неужели я тоже думал, начать все с чистого листа? Но зачем! Может быть, нужно было привезти жену сюда? Может, это что-нибудь изменило бы. Да нет, вот если бы были дети…      День прошел в хлопотах.      После ужина я забрел в кабинет к бабушке. Здесь царил сумрачный и тяжеловесный порядок. Значительную часть вещей, вывезенных в свое время из московской квартиры семьи Вуйцик (такую фамилию носила бабушка), составляли книги. Внушительная библиотека кирпичной кладкой покрывала стены просторного погруженного в полумрак кабинета. На столе стояла большая электрическая лампа, в ее густом желтоватом освещении красовались аккуратно расставленные письменные принадлежности. Посреди стола лежал единственный лист бумаги – чистый.      – Андрей, это ты? – бабушка вошла в кабинет и остановилась в дверях.      – Я думал, ты здесь.      – Ты что-то хотел, голубчик?      – Книгу, бабушка. Что-нибудь почитать.      – Ты знаешь, Андрей, у меня нет «чего-нибудь», – она прошла к столу, взяла очки и вернулась. – Большая часть этой библиотеки принадлежала еще моему деду. Чудом и стараниями деда, а также моего отца, моего мужа и, наконец, моими стараниями эти книги уцелели в дьявольском пламени войн, революций, депрессий.      Говоря о своем собрании, бабушка наполнялась видимой гордостью. Особенно приятно ей было рассказывать это именно мне. Несмотря на то, что во многом я был похож на родителя, бабушка всегда очень любила меня. Мы проговорили долго. На стол ложились фолианты, осторожно перелистывались страницы. Бабушка тихо читала по-польски, по-немецки и по-французски, напоминала те сентенции, что преподавала мне в детстве, и с радостью видела, что я ничего не забыл. Кроме прочего, речь зашла о деньгах, и бабушка вновь успокоила меня, намекнув, что после моего отца остался не только дом. Наконец, с томиком Макиавелли под мышкой я отправился к себе.      Время было за полночь, я покурил у открытого окна, потом тотчас разделся и лег в постель. Книга уже была не нужна. Я лежал в темноте и думал, что впадаю в детство. Мне нравилось это чувство, но что-то внутри тихонько твердило, мол, все это неправильно. Я не мог расслышать никаких доводов и просто гнал прочь эти мысли. Сознание погружалось в сон, когда что-то приглушенно стукнулось в дверь. Даже не стукнулось – просто легонько толкнуло или коснулось. Отчего-то мне привиделась маленькая детская ладошка. В любом случае, глаз я открыть уже не смог и на следующий день припомнил об этом не сразу.      Проснувшись, я не понял, где нахожусь. А услышав голос Марины, даже вздрогнул. Вспомнил маму, встретившую меня во дворе. Вскоре умытый и одетый я спустился вниз. Женщины уже были на ногах. Пока Марина накрывала на стол, мы поговорили с бабушкой по поводу крыши. Мама слушала нас и слабо улыбалась. Правда, выглядела она плохо: отекшее бледное лицо, усталые глаза. И волосы какие-то встрепанные. Эта небрежность меня даже слегка нервировала.      После завтрака я осмотрел чердак и крышу. Потом поехал в город за материалом. Толкаясь в автобусе, а затем и на рынке, понял, как все-таки мегаполис достал меня за все эти годы. Еще несколько лет назад я был охвачен диким чувством причастности к истории. Она ведь творилась на наших глазах. Пусть и на самом деле ничего, кроме Лебединого озера, мы не увидели. Все происходило в Москве. Но мы говорили об этом, писали об этом, радовались и негодовали, все это было так важно… А бабушка и мама жили в доме, который построил мой отец. Вот из этой жизни я что-то упустил, что-то важное. Наверстаю ли? Купив наконец все, что требовалось, я поспешил на станцию электрички. Приятно было возвращаться. Наблюдать, как исчезают за окном пятиэтажки, редеют промышленные здания, все выше и разлапистее становятся березы, обзаведшиеся как раз почками на ветвях. Сойдя с перрона, я отмахал пару километров по проселку, пока мне не встретились первые строения. Все это были дома бывших партийных шишек. Коттеджи, как их теперь называли. Село находилось на отдалении, мне туда не нужно было. Я остановился перед нашими воротами, вошел в калитку. Плечо ломило от тяжелой сумки. До обеда я ничего сделать не успел, а после вообще задремал в своей комнате.      К стыду своему, проснулся я, когда уже порядком стемнело. Лезть на крышу было поздно. Хмурый и раздосадованный, отказавшись от ужина, я шатался по дому. Свет горел только внизу, в столовой. На верхнем этаже царствовала мгла. Пол то и дело скрипел под ногами, напоминая о своем возрасте. В воздухе чувствовалась сырость. Мальчишкой я боялся ходить в одиночку по этим коридорам после наступления темноты. Но все же ходил, конечно же. Бывало, казалось, будто кто-то наблюдает за тобой изо всех темных углов или крадется следом, шаг в шаг, чтобы не выдать себя скрипом… У меня не было ни брата, ни сестры, ни друга, чтобы разделить с ними свой страх. А взрослым не понять. Взрослые бывают такими жестокими… Подвал… В памяти слабо шевельнулось что-то, но я не успел ухватиться. Снизу доносились звон посуды, голоса. Точнее, преимущественно голос бабушки, она о чем-то по обыкновению рассказывала или просто рассуждала вслух. Мама для долгих разговоров была слаба, а Марина – слишком глупа. Я подошел к лестнице и оперся о перила, прислушавшись. Но все же бабушка говорила слишком тихо. Я долго простоял так, на вершине лестницы, на границе света и тьмы, пока не случился неприятный инцидент. Ужин закончился, я услышал, как женщины встают из-за стола, расходятся. Вскоре внизу появилась мама и, левой рукой цепляясь за перила, а правой – придерживая полы халата, начала подниматься по ступенькам. Не помышляя о чем-то дурном, я застыл словно истукан. Слышно было, как мама тяжело дышит. Я не двигался, пока не понял, что нужно уступить дорогу. Скрипнули доски пола. Мать остановилась, даже чуть отпрянула, подняв голову вверх. Стало до ужаса тихо. Она затаила дыхание.      – Это я, мама, – произнес я из темноты.      – Андрюша, – она громко вздохнула, – как ты меня напугал…      Извинившись, смущенный, я вернулся к себе. Что за игры с больной матерью? Да и чего она так испугалась? Чтобы отвлечься, я взял со стола книжку. На какое-то время циничная военная теория Макиавелли захватила меня. Наверное, прошло часа три-четыре, а может быть, и больше, в доме царило безмолвие. Похоже, женщины давно разошлись по спальням. Мои глаза устали от чтения, но сон не шел. Отложив книгу, я лежал на кровати и думал о какой-то ерунде. Например, о правом носке, в котором наметилась дырка. Жалко было потерянной половины дня. Тем более что из-за этого теперь мне не спалось. Вспомнил жену, какие-то неясные эмоции окружали теперь ее образ.      Кто-то осторожно стукнул в дверь.      Я замер, приподнявшись на кровати. Пронизывающее чувство deja vu. Больше ничего не происходило. Хотелось бы сказать себе, мол, послышалось, но звук был слишком отчетливым. Сразу ясно, что кто-то легко ударил в деревянную дверь, причем не костяшками пальцев, а тыльной стороной ладони. Вот только звук пришел снизу, а это уже неправдоподобно… Я поднялся и подошел к двери, распахнул ее. Никого, темный коридор. Как глупо… За моей спиной светила лампа, и я мало что мог разглядеть перед собой. Внешне я сохранял спокойствие; по крайней мере, надеюсь, на это. Потому что внутри у меня все натянулось от детского нелепого ужаса, от ощущения, будто кто-то смотрит из тьмы, и ведь этот кто-то может стоять в двух шагах от меня, и я его не замечу… Я закрыл дверь и отошел поодаль. Во мне заговорил упрямый мальчишка. В юности я уже поборол эти страхи, легко справлюсь с ними еще раз. В кармане была зажигалка. Я вновь подошел к двери, быстро повернул ручку и, не колеблясь, вышел. Притворив дверь, достал зажигалку и щелкнул ей. Короткий язычок пламени заплясал в моей руке, отпугнув мрак. Я сделал несколько шагов по направлению спален мамы и бабушки, дошел до лестницы, прислушался, водя кругом горящей зажигалкой. Ничего. Порой что-нибудь скрипнет вдалеке, но это же деревянный дом. Я двинулся обратно. Не знаю, почему, но я прошел мимо своей нынешней обители и остановился у крайней двери. Зажигалка раскалилась в руке, я погасил ее и некоторое время простоял, окруженный темнотой, положив ладонь на холодную дверную ручку. Теперь уже не страх, а любопытство и бессонница поддерживали меня. Конечно, тут было не заперто. Клацнул замок, чиркнул кремень зажигалки, и я вошел в свою детскую комнату. Это было поразительно. Тусклый золотистый свет выхватил мою деревянную лошадку, рассыпанные кубики, юлу, игрушечное ружье, прислоненное к колыбели… Я отступил в сторону и наткнулся на стул, стоящий у самого входа. Наверное, кто-то сидел здесь, наслаждаясь составленной композицией. За детской кроваткой я заметил доски и свертки, некогда заготовленные для ремонта. Постойте… что там на кроватке? Я подошел ближе, переступая через свои старые игрушки. В колыбели было постелено свежее белье, тут же лежали ползунки и распашонки. Эти дочки-матери отчего-то нагнали на меня жути, и я решил возвращаться. Выбравшись из детской, остановился в коридоре, мысли воробьиными стаями шумели в голове. Дом был безмолвен. Казалось, он вообще пустовал. Конечно же, тот стук в дверь мне послышался… А вид детской комнаты при дневном свете наверняка уже не будет таким зловещим. Себе я доказал все, что хотел и уже отправился бы спать…      Если бы не услышал те шорохи.      Вот, что по-настоящему выбило меня из колеи – эти звуки. Позже я уже не мог обманываться, я знал, что в доме что-то происходит, в доме есть кто-то, о ком я не знаю. Что-то шуршало впереди; может быть, около лестницы. Оно было маленьким. Я бы подумал, что это крыса или мышь, но оно не бегало, не ходило, а, похоже, ползло. Я переминался с ноги на ногу, пламя зажигалки дрожало вместе с рукой. Вскоре я, кажется, различил чье-то очень тихое влажное дыхание. Как в подвале, помнишь?!.. Я уговаривал себя, что сейчас покажется какое-нибудь мелкое животное. Меж тем тварь, все еще невидимая, приближалась. Наконец я заметил движение на рубеже тьмы, что-то округлое неясно шевелилось там, в круг света легла лапка… или крохотная рука… Кажется, дыхание зверька напряженно затихло. Зажигалка выстрелила кремнем и погасла. Наверное, я вскрикнул; надеюсь, обошлось без мата, не знаю. Я помню, как, забежав в комнату, хлопнул дверью, что-то я тогда говорил, да.      Предательскую зажигалку я, наверное, выронил в коридоре. Были спички. Я курил, сидя на полу в свете настольной лампы. В ушах звенело, в какой-то момент мне стало казаться, будто я слышу далекие женские крики… Сигаретный дым сгущался, становился едким и резал глаза, но окно я открыл лишь, когда начало светать. Никаких подозрительных звуков больше не было. Я так и не уснул, но находился в странном заторможенном состоянии полузабытья.      Наутро я уже ни в чем не был уверен.      Еще до завтрака, до того, как женщины вышли из своих спален, я полез чинить крышу. Конечно, это было глупо. На самом деле я забрался туда, чтобы спрятать от родных свои налитые кровью напуганные глаза. Солнце пригревало, но все равно было холодно. Я никак не мог уразуметь, стоит ли мне поговорить с кем-то по поводу ночного происшествия. Решиться на какие-то шаги, значит воспринимать весь этот бред всерьез. Может быть, на самом деле я все-таки уснул, а проснулся… на полу, напуганный кошмаром, почему нет? Снизу раздавались голоса. Я замазывал мастикой очередную заплатку, когда во двор выбежала Марина. Простоволосая, всклоченная, в одной только ночной рубашке, она ревела в полный голос, сжимая руки на груди. За ней выскочила бабушка, конечно же, в строгом платье и попыталась догнать безумицу. Та, выкрикивая что-то нечленораздельное, рвалась к воротам. Все же бабушке удалось ее остановить. Все неистовство тотчас схлынуло с Марины, как только бабушка, кажущаяся рядом особенно хрупкой и крохотной, обняла ее и повела в дом. В какой-то момент она заметила меня и одарила недовольным взглядом.      Закончив с заплатой, я спустился вниз и вошел в дом. Где-то слышались женские голоса. Двигаясь на звук, я дошел до кухни, рядом находилась комната, в которой обитала Марина. Дверь была закрыта, я заглянул в замочную скважину, затем приложил к ней ухо. Твердым бесстрастным тоном бабушка уговаривала Марину взять себя в руки, поспать немного. Полоумная же, всхлипывая, твердила какую-то нелепицу:      – …под ногами… наступишь на него в потемках, а он холодный… в ногу вцепиться и сосет…      Сверху донесся встревоженный голос матери. Я выпрямился и поспешил к ней, она стояла на лестнице:      – Что случилось, Андрюша?      – Я и сам не знаю. Кажется, у Марины истерика.      – О, бедная…      – Бабушка с ней.      – Хорошо, это хорошо… Ты, пожалуйста, передай, что я на завтрак не спущусь. Хочу еще полежать. Хорошо, милый?      – Да, мама.      После этих слов она вернулась в свою спальню.      – Анна что-то сказала? – из столовой появилась бабушка.      – Она передала, что не спустится на завтрак.      – Хорошо, я зайду к ней. А вы, – она остановилась и смерила меня неприятным взором, – ступайте в кабинет и ждите меня там.      Отвыкнув от такого обращения, я все же повиновался. Бабушка поднялась по лестнице, я следом за ней. Она остановилась у двери в спальню матери и проводила меня глазами. В кабинете было довольно светло, в большое окно глядело утреннее солнце. Нечасто я бывал здесь в одиночку, бабушка очень не любила, когда кто-то без ее ведома брал книги…      – Надеюсь, вам есть, что сказать в свое оправдание, – бабушка вошла и притворила за собой дверь.      Я смог ответить только обескураженным взглядом.      – В коридоре сегодня было очень накурено, а вы, похоже, забыли, как я отношусь к курению в моем доме. К тому же ваша мать больна, и от табачного дыма у нее мигрени. Поэтому в том, что вашей матери сегодня стало хуже, целиком повинны именно вы и ваши проклятые вредные привычки. Я ненавижу, когда в помещении курят. Я ненавижу эту вонь дешевого русского табака. Если я еще раз… – она вдруг осеклась и опустила палец, которым грозила мне. – Что ты так смотришь?      Наверное, я побелел. Я почувствовал, как кровь отхлынула с лица, а глаза, кажется, полезли на лоб. Восемьдесят четыре года, а она совсем не изменилась. И это «если еще раз…» тоже осталось прежним. Я помнил этот тон, этот вздернутый сухой палец, и уж конечно, помнил…      – …подвал.      – Что? – бабушка смутилась и отступила на шаг.      – Я курил отцовские папиросы… Или нет, это было раньше, и отец был в отъезде. Я испортил одну из твоих книг. Как можно было такое забыть? – пораженный, не обращая внимания на бабушку, я двинулся прочь. У выхода она окликнула меня:      – Это валялось на полу у твоей комнаты. Надеюсь, мы поняли друг друга насчет курения, потому что…      Я оглянулся, увидел свою сломанную зажигалку в ее руке и вышел, не дослушав.      Подвал.      Оказывается, я на долгие годы сумел избавиться от самого ужасного воспоминания детства. А ведь бывало, мальчишкой я не мог уснуть, думая о том, как сидел в подвале. Да что там, ведь, как рассказала потом мама, меня вытащили оттуда в обморочном состоянии и никак не могли привести в чувство. Еще несколько дней я ходил по дому как тень, боялся разговаривать с людьми и без повода начинал плакать. Мне было тогда одиннадцать. Случайно ли, нарочно ли, но я закапал чернилами страницу книги. Бабушка была в ярости. Помню, как она кричала и волокла меня по коридору: «Никакого ужина! Ночь проведешь с крысами!». Мама была на кухне, она увидела меня, и столько ужаса и сочувствия было в ее глазах! Почему же она не остановила бабушку! Ступеньки ударили по копчику, за спиной захлопнулась дверь. Меня заперли в подвале, в непроглядной мгле. Я побаивался крыс, мама говорила, что слышала несколько раз, как они по вечерам скребутся внизу. Но отец недавно разложил повсюду отраву для грызунов и не нашел ни одной мертвой тушки. Так что, думал я, папа победил крыс, и они ушли. Поэтому утерев слезы, шмыгая носом, преисполненный жалости к себе, я пополз вниз в поисках хранящегося где-то здесь варенья. Правда, нащупав какие-то банки, я так и не смог ни одну открыть. О том, что так можно, к примеру, на соленья наткнуться я и не помыслил. Неудача усугубило мое горе. Но все это было не страшно. Совсем-совсем не страшно. По сравнению с тем, когда во мраке, где-то у самой лестницы послышались звуки. Что-то копошилось там, фыркало… Конечно, я вспомнил о крысах и едва не закричал. Я залез в самую глубь подвала, и какое-то время все было тихо. Но потом я расслышал, как оно ползет ко мне. Оно дышало. Очень тихо, но во тьме его дыхание казалось оглушительным, в нем была какая-то влажная хрипотца. Так дышат дети, больные насморком. Я плакал, стискивая зубы, а эта тварь становилась все ближе. Мне было холодно, я полулежал на стоптанной земле, служащей здесь полом. Про себя я молился Богу и звал маму. Мне кажется, я просидел так многие часы. Я знал, что это существо уже рядом. Судя по звукам, оно возилось у самых моих ног. И в какой-то миг оно коснулось меня. Я почувствовал, как маленькая с пятак ладонь осторожно тронула меня за локоть левой руки, я почувствовал крошечные пальцы, я почувствовал сухую мягкую кожу… О Боже, но ладонь была ледяной! Холоднее льда! Я вскрикнул, и перед глазами запрыгали разноцветные круги, тогда я понял, что все это время ждал, зажмурившись, и только сейчас открыл глаза. Впрочем, какая разница, ведь в подвале было темно и… В любом случае, больше я ничего не помню. Ближе к рассвету мама спустилась в подвал и нашла меня, я лежал без сознания. Всю левую руку ниже локтя покрывали маленькие синяки. Похоже было, что я изо всех сил щипал себя.      Двадцать лет прошло. А воспоминания яркие, будто заново пережил. Неужели всё правда? Я валялся на кровати в своей комнате и смотрел в потолок. Точнее, не в своей комнате, а в бывшем кабинете отца. В моей старой комнате сейчас… ох, и там что-то странное. Со вздохом я встал и направился в спальню матери. Она отозвалась на стук, но я не расслышал слов, голос был таким слабым… Я приоткрыл дверь, не заглядывая:      – Мама, это я.      – Входи, дорогой, что случилось? – она чуть приподнялась на кровати. Я подошел ближе, поправил ей подушку и присел рядом. Здесь пахло хворью.      – Не знаю, мам, – помолчав, сказал я.      – Ну, говори уж, раз пришел.      Я посмотрел на нее, и ком встал в горле. Понятно, что ей скоро шестьдесят, но как же это поразительно и страшно – вдруг замечать, что твоя мама превратилась в старушку. И дело не только в отекшем лице, больных слезящихся глазах и морщинах вокруг них. Она устала.      – Что-то происходит, – я перевел взгляд на луч солнца, ползущий по одеялу, – но я никак не возьму в толк, что именно и даже… когда именно.      Я замолк, мама не проронила ни звука. Пришлось продолжать.      – Прошлой ночью… – я запнулся. – Мама, ты помнишь тот случай? Бабушка оставила меня в подвале из-за того, что я запачкал книгу…      – Конечно, помню. Я глаз тогда не сомкнула!      – Ты помнишь, что я рассказывал потом?      – Ты говорил о крысах, кажется…      – Нет, мам.      – Ну, тогда я не помню. В любом случае, у тебя был шок…      – Мама, я рассказывал тебе о звуках, которые слышал в подвале, и это не было крысиной возней.      – Ты был так мал, Андрей, да и сколько лет прошло!      – Этой ночью я слышал в коридоре те же звуки. Ну, или почти те же… И Марина что-то такое говорила; мне кажется, она тоже видела или слышала… или я не знаю!..      – Успокойся, Андрюш, – она положила свою теплую ладонь поверх моей. Мне хотелось плакать как дитя. Бессилие что-то понять разрывало меня изнутри. Мы долго сидели в тишине. Мама гладила мою руку. Я подумал, что больше ничего не услышу, да и сам не знал, что сказать, поэтому решил уйти. Но мама неожиданно заговорила:      – Знаешь, этот дом стоит на болоте. В свое время болото осушили и засыпали. Но что-то такое здесь осталось. Твой отец не знал про болото, когда ему выделили землю. Он вообще о многом не знал, – она резко прервалась, и я поднял, наконец, глаза. Как ни странно, хоть я и чувствовал все это время на себе ее внимательный взгляд, она лежала, отвернувшись к окну. По щекам ее стекали слезы. Я ждал.      – Здесь обитает память, сынок. Понимаешь? Злая память. Есть вещи, которые должны были умереть, но они живут. А твой отец… он был хорошим человеком. Жестоким, но хорошим.      – Мам, я вообще не понимаю…      – Все, Андрюш, иди.      Я поднялся в недоумении и досаде на самого себя. Я не знал, как себя повести.      – Нет, постой, Андрей, – мама утерла слезы. – Ты плохо спишь? Вот возьми, это успокоительное, две таблетки подействуют как снотворное.      И, взяв с тумбочки, протянула мне пластинку с таблетками.      – Возьми, – повторила она настойчиво. – И, Андрей, то, что я тебе сказала… Это безобидно. Это просто память.      Потом я сидел в комнате один, обедал с Мариной и бабушкой в тишине, латал крышу. Все в каком-то отупении, отрешенности, заторможенности. В сон не клонило, разве что солнечный свет казался ярким до рези в глазах. К концу дня я здорово утомился и уснул сразу после ужина без всяких таблеток. Разве что проснулся засветло с головной болью и промучился около часа или двух, ворочаясь без сна.           Мрачный, с кислой миной на лице, я снова поднялся раньше всех. Прогулялся вокруг дома, собирая штанами росу с травы. Перехватил бутерброд на кухне и опять полез на крышу. К обеду я уже закончил и сидел на крыльце с сигаретой, размышляя, за что теперь взяться. Покосить лужайку, выкорчевать гнилой пень, подправить сарай… Я придумывал себе дела и занимался ими, не давая себе отдыхать. Так миновал день. Заторможенность прошла, но осталось чувство отчужденности от всего окружающего. Несмотря на всю свою деятельность, я словно вернулся в состояние, которое переживал после развода с женой. Я еще не мог уяснить, что означают открытия, нечаянно совершенные мной, и будут ли они иметь последствия для меня. Дни были похожи друг на друга. Иногда бабушка посылала меня в поселок прикупить свежего молока, хлеба и масла, обычно это делала Марина, но в последнее время она стала совсем плоха: бродила как обухом огретая или отсиживалась в своей каморке около кухни. Мама спускалась все реже. Если бы не мое присутствие, бремя хозяйства полностью легло бы на плечи бабушки. С ней мы почти не разговаривали. Несколько раз по вечерам я принимал успокоительное, чтобы крепче спать. Сны мои тогда были зыбкими, но продолжительными, их содержание почти не сохранялось в памяти, оставляя после себя только след тревоги и подавленности. Помню, что пытался вырваться, но кошмар только гуще налипал на меня, превращая в неуклюжий сумрачный ком. Где-то все громче с каждой ночью кричала женщина. И однажды я проснулся.      Крик был настоящий.      Я вскочил в темноте и, не одеваясь, в трусах, рванул к двери, выбежал в коридор. И тут чуть не упал – впереди, дальше поворота на лестницу, мерцал огонек, а над ним висело белое искривленное лицо с огромными выпученными глазами. Хватаясь за стену, я отступил было к своей комнате, но тут снизу вновь донесся протяжный женский крик, перешедший в рыдание. Я сделал пару неуверенных шагов вперед. Зловещий лик не двигался, и жуткие блестящие буркалы устремляли свой взор куда-то в сторону. Огонек, освещающий лицо, дрожал. Наконец, я сообразил, что это пламя свечи, и подошел ближе. Немигающие глаза уставились на меня, и мне вновь стало не по себе, хоть я и понимал, что передо мной моя бабушка. Она выглядывала из приоткрытой двери своей спальни, держа в левой руке подсвечник. Во взгляде ее смешались безумная злоба и ужас; казалось, она не в своем уме. Блеснул нагрудный крестик, висящий поверх ночной рубашки. В правой руке она сжимала небольшой пистолет. Двигаясь вперед, я перешел к другой стене, стараясь держаться подальше от старой женщины, и свернул на лестницу, ведущую вниз.      Теперь я пожалел, что так поспешно кинулся на крик. Свет бабушкиной свечи остался наверху, вокруг вырос непроницаемый мрак. Я брел, цепляясь за перила, потом стены и предметы мебели. Нащупал выключатель, щелкнул им – бесполезно, электричества не было. Натыкаясь на стулья, прошел через столовую к кухне, здесь свернул в коридорчик с двумя дверьми: слева – в спальню Марины, справа – в подвал. Левая дверь, похоже, была открыта, и из помещения изливалось слабое бесцветное сияние… Внезапно вновь завопила женщина, звук впился в уши. Яркий свет прыгнул из комнаты, и в течение секунды я видел на стене ужасающую тень – силуэт, бьющийся в конвульсии, короткие руки и ноги, огромная шарообразная голова. Затем поток света метнулся обратно, заскакал внутри комнаты и, наконец погас. Я почувствовал, как что-то коснулось моей босой ступни, и отдернул ногу. Рядом в темноте плакала женщина.      – Марина! – я на ощупь добрался до двери. – Ты где?      Тут слабый свет зажегся снова, и я увидел Марину, она лежала у стены, спрятав лицо. В ее руке дрожал маленький электрический фонарик.      – Марина, успокойся, пожалуйста, все хорошо… – я опустился рядом с ней на колени, приподнял за плечи, чтобы она села. Марина повиновалась, не переставая всхлипывать и не подымая головы. Я взял у нее фонарь и осмотрел с его помощью комнату. Смятая постель, одежда на спинке кровати, комод. Не обнаружив ничего подозрительного, я вновь повернулся к Марине. Длинная ночная рубашка на ней задралась, яркий луч фонарика выхватил из тьмы обнаженные полные ноги, покрытые мелкими гематомами. Я не смог отвести глаз, уставившись на них, а Марина продолжала прятать лицо в волосах. Безусловно, это были точно такие же синяки, что и полученные мной в детстве в подвале.      – Марина, расскажи мне, пожалуйста, что здесь было? Кто это сделал, а?      Она только затрясла головой.      – Ну, я прошу тебя!      И Марина вдруг зашипела сквозь стиснутые зубы:      – Он дверь открыть не может… наверху они запираются на ночь… а он хочет… наверх хочет!.. И я ему ведь не нужна, я ему ничего не сделала! – она злобно выкрикивала слова. – Он дверь открыть не может! Все из-за них! Они запираются, они трусливые, а я одна… раньше иногда в коридоре натыкалась… иногда, а потом чаще… а потом из-за комода стал вылезать… холодный, такой холодный…      Речь Марины вновь снизилась до шепота, стала неразборчивой. А я поднялся на ноги и подошел к комоду. Громоздкий и ветхий, он был неплотно прислонен к стене, я посветил фонариком в проем. Паутина, пыль, рваные обвисшие обои и еще какой-то сор внизу. Из глубины души всплыла злость, меня все это начинало бесить. Упершись хорошенько в пол, я толкнул комод. Занозы вошли в босые стопы. Грозя развалиться, комод поддался и сдвинулся, я продолжал давить. Под ноги посыпались щепки, остатки плинтуса. Я остановился и направил фонарик вниз. В стене открылась дыра, довольна большая, с ладонь. Внутри ничего не было видно, но похоже, это был крысиный ход прямо в стене.      Вспыхнул свет, как показалось, во всем доме сразу. Марина коротко вскрикнула, вновь сжимаясь на полу. Я поспешил к ней. Дыру, черт с ней, заделаю завтра. Состояние кузины вызывало опасений куда больше. С трудом я смог поставить ее на ноги, заставил сделать несколько шагов, уложил на кровать. Она все время цеплялась за меня руками. Приговаривая что-то успокаивающее, обещая тотчас вернуться, я оторвался от нее и прошел по всему первому этажу, выключая свет. Вновь вошедши в комнатку, закрыл за собой дверь и присел на край постели. Слабоумная уже спряталась под одеялом. Мне было неловко с ней. Двоюродная сестра, немногим старше меня, которую я всегда сторонился. Теперь вот сижу рядом, убаюкиваю какой-то болтовней, а она, выпростав руки из-под одеяла, держит меня за кисть. Наверное, спустя какое время Марина уснула; не знаю, руку я так и не высвободил до самого утра. Всю ночь в доме, захваченном тьмой, теплился свет в тесной коморке около кухни. Была еще дыра в стене, и я не сводил с нее глаз.           На следующий день я занимался странными вещами. В первую очередь как можно плотнее забил крысиный лаз и прикрыл плинтусом. Спустился в подвал, который встретил меня затхлой многолетней тьмой. Странно, что отец не провел сюда электричество, для освещения пришлось пользоваться карманным фонарем. И, наверное, я что-то упустил, несмотря на тщательность, проявленную при осмотре. Я искал норы, следы – хоть что-нибудь. Эта тварь настоящая. В смысле, из плоти и крови. Не привидение. Она должна как-то выбираться из подвала, как-то проникать обратно, где-то здесь прятаться. Тварь опасна, что бы мне ни говорили. Если она смогла проделать ход в соседнее помещение, однажды сможет добраться и до спален мамы и бабушки. Но я не нашел никаких следов и вынужден был ждать ночи. Остаток дня я провел вне дома, бродил по пустой проселочной дороге, глядя вслед изредка проезжающим мимо автомобилям. Пели птицы. Солнце тихо и красиво сползало с чистого небосклона. Возвращаясь обратно, я остановился метрах в пятидесяти от ворот. Проселок здесь поднимался на холм, за спиной вовсю полыхал закат, впереди в окнах второго этажа отражалось его пламя. Неясно было, что творится за этими золотистыми огненными окнами. То ли вымерло все. То ли еще живет своей странной жизнью. Марина просидела весь день в своей комнатенке, мама не выходила, бабушка тоже старалась не спускаться лишний раз. Ее осторожные шаги порой слышались в кабинете, открывалась дверь, звенел ключ. А память рисовала ее скованное судорогой дьявольское лицо, черные разломы морщин, искривленный рот, стеклянные глаза, руку с пистолетом. В доме давно поселился страх, годами копя силы. Женщины о нем знают, прячутся каждая за своей дверью. Было ли все так плохо до того, как я приехал? Это существо, животное… оно ведь стучалось ко мне. Помнит ли оно мальчишку, запертого в темном подвале? Золото в стеклах меркло, а позади здания поднималась фиолетовая мгла. Издалека доносился лай собак. Когда я вошел в калитку, во дворе уже сгустился сумрак.      Глаза пощипывало с недосыпа, тело было вялым. Поужинав в одиночестве на кухне, я сразу, боясь растерять решительность, набросил ветровку и направился в подвал. Фонарь находился при мне и был моим единственным оружием. Я просто должен был все увидеть, остальное потом. Закрыв за собой подвальную дверь, я включил фонарик и спустился по ступенькам. Луч света побежал впереди меня, вырывая из мрака пыльные банки и бутыли с припасами, мох, кирпичные стены фундамента, низкий деревянный потолок. Что-то омерзительно чавкнуло под ногой, я посветил вниз и поспешно отступил. Блеснула влага, заполняющая след моего ботинка. Стоптанный земляной пол здесь превратился в болотце. Странно, что днем я не заметил этого места. Впрочем, пятно грязи небольшое, сантиметров семьдесят в диаметре, можно мимо пройти или перешагнуть. Хотя мне и кажется, что я осматривал пол достаточно тщательно. Так и не уразумев, откуда натекла вода, я двинулся вглубь подвала. Сырость и запахи гнили все туже обнимали меня со всех сторон, в луч фонаря порой попадали осколки стеклянных сосудов, кашица плесени между ними. Подумать только, ведь женщины просто забросили погреб со всем его содержимым. Медленно, пригибая голову, чтоб не напороться лбом на балку, я сделал несколько кругов по помещению в обход нагромождений рухляди и наконец уселся на ящик у дальней стены. Возможно, именно в этом месте двадцать с лишним лет назад прятался напуганный до исступления мальчик, которого наказала бабушка. Я погасил фонарь, сунул его в карман ветровки. Мрак с годами не меняется, вообще ничего не меняется. Страх прячется в памяти, словно крыса на захламленном чердаке; потому что страх обожает пыль, любит темноту. Он обгрызает краешки воспоминаний, разрывает их на клочки, а ты все носишь на чердак стопки новых впечатлений и событий… Но однажды мрак застанет тебя врасплох, и ты увидишь, что ничего не изменилось. Увидишь хитрую крысу, выглядывающую из сухого вороха памяти. За всеми этими мыслями меня все сильнее клонило в сон. Я подолгу сидел со смеженными веками, прислушиваясь. Ни звука. Подвал был мертв, весь дом был мертв. Будто все покинули его, позабыв обо мне. Вновь бросили меня одного. Но на самом деле женщины спят в своих кроватях, а я даже никому не сказал, как собираюсь провести эту ночь. И все равно чувство обиды, глупое и безосновательное, захлестывало меня с головой! Бабушка и мама… Одна заточила меня здесь, другая позволила. Я злился, даже слезы навернулись на глаза. Никто не мог мне помочь, никто! Отца никогда не бывало дома, ему ничего не рассказывали… Понимал ли он, что все его мечты о семье давно рухнули? Да и на чем строились они! На болоте.      …Я провел ладонью по глазам, они были уже сухи. Что-то меня насторожило. Может, движение собственной руки… Я, кажется, заметил его даже в кромешной темноте. Да, точно, теперь я понял, что различаю и некоторые другие предметы вокруг. Мрак словно бы прояснялся, но свет в подвал не проникал. В какой-то момент я увидел это… Не могу придумать название этой штуке. Хотя можно сказать, что это была просто точка, черная точка в стене напротив, и она была ужасна. Покуда все вещи в помещении виделись мне отчетливее, эта точка все больше привлекала внимание. Она была абсолютно черной, при этом испускала причудливое серое сияние, от которого все в подвале выглядело до жути резко, но теряло свой цвет. Я слышал, как что-то зашевелилось впереди, скрытое горой хлама. Неторопливые мерзкие влажные звуки… Где-то на периферии сознания проскользнула мысль о том, что звуки исходят с того места, где раньше обнаружилось болотце. Проклятое черное пятно поглощало мою волю. Может, сон? Может, я уснул, иначе куда делись усталость и тяжесть век? Заложило уши, навалился пульсирующий бархатистый грохот. Я поднялся с ящика, и мир пошатнулся, становясь на миг зыбким… Но тело отозвалось тысячью отрезвляющих уколов боли. Вернулась тишина, и в ней приглушенный скребущий шум. Мелкая тварь ползла по земляному полу прочь. И то ли на звук, то ли притянутый темным пятном, я двинулся вперед, обходя гору старья в центре. Я хотел увидеть то существо, но не мог просто опустить глаза. Боковым зрением я улавливал шевеление чего-то серого, небольшого… Он было уже у лестницы, я больше не мог идти за ним. Черная точка на стене оказалась прямо передо мной и не пускала меня от себя. Как это описать!.. В стене на стыке кирпичей была дырка, круглая, маленькая, три-четыре сантиметра диаметром. Мне кажется, я слышал ее. Внутри сидел непроницаемый мрак, и все же я чувствовал там непрестанное беспорядочное движение. Дыра напоминала мне дверной глазок. Будто я постучал и жду, а хозяин смотрит на меня из-за двери. Дыра была неуместна, неестественна, у нее был свой запах, свое излучение, свое дыхание… И все это чуждое до отвращения, до рвоты. Я стиснул зубы, пытаясь отвернуться, закрываясь рукой. Секунду или две я кричал.      Потому что видел черное пятно сквозь ладонь.      Но я сумел отвести взгляд, повернув голову налево, и увидел, как из-под нижней ступеньки что-то выглядывало. Или нет, неправильно, не выглядывало, ведь у него были закрыты глаза… Тьма стремительно сгущалась, дырка в стене словно всасывала обратно свое бесцветное сияние. А под ступенькой морщилось круглое человеческое лицо: трепещущие ноздри, плотно сомкнутые веки, крохотный рот. Я даже не успел ничего понять, подумать. Лица уже не было. Мою голову рывком притянуло к стене, правой половиной лица впечатав в кирпичную кладку. Дыра оказалась прямо напротив глаза. И в этот миг лучше бы мне остаться без него. Видит Бог, я не заслужил такого наказания, не заслужил узреть это! Я потерял сознание. Потом очнулся. В кромешной мгле. В дыре. Сверху сквозь перекрытия пробивался крик женщины. Мама? Мамочка… Под руками была грязь, я лежал на земляном полу. Пальцы нащупали кирпичную стену и отдернулись. Фонарик! У меня же был фонарик, но карманы оказались пусты. Где же я все-таки? Все еще в подвале? Я зашарил по влажному полу руками, наткнулся на пластиковый ребристый цилиндр – фонарь. Круг электрического света заметался из стороны в сторону, упал на дверь. Я поднялся и едва не побежал к выходу. Под лестницу даже не заглянул и без того знал – нора там. Отворив дверь, оказался в узком коридоре, в комнате Марины света не было. Воздух здесь казался необычайно чистым и теплым. Какой-то шум доносился со второго этажа, и я поспешил туда мимо кухни, через столовую. Остановился только у подножия лестницы, ухватившись рукой за перила. Луч фонарика, пробежав по ступенькам вверх, выхватил из темноты огромную белую фигуру. Всклоченные волосы, искривленное невыразимой гримасой лицо, полные руки, опущенные по швам, неестественная поза. Это была Марина, но больше она сейчас напоминала призрака, восставшего мертвеца. Я просто поперхнулся вопросом, увидев и узнав ее. Марина заслонилась рукой от света.      – Андрей? – кажется, впервые обратилась она ко мне по имени.      Сверху слышался женский голос, мамин без сомнения. Она то что-то причитала, то вскрикивала. Я начал подниматься по лестнице.      – Андрей, я… это я! Но я не хотела… Я не со зла, тетушка добрая, но я же не могу… Я не могу, понятно! Так нельзя! Они запираются, а он ко мне… Нет, я больше не могу, я умру! Ему ведь не я нужна, он к маме просится, я-то ничего не сделала, ничего… Это все они! А я… я… Я не хотела, просто так нельзя…      Она посторонилась, когда я приблизился вплотную. Проходя мимо, я старался не обращать внимания на ее бред, но услышав за спиной последние слова, обмер.      – …я ему дверь открыла.      Так и есть. Впереди дверь в спальню моей матери. Распахнута настежь. И причитающий голос оттуда. Злость и страх в причудливом сплетении опутали, сдавили, и я едва не бегом достиг открытой двери. Световой круг заскакал по стенам коридора, нырнул в комнату. Мама в ночной рубашке сидела, подобрав ноги, прямо на подушках. Одеяло сползло с кровати.      – Сыночек, прости меня, прости, пожалуйста, прости, прошу тебя, прости…      Я посветил матери в лицо, увидел безумные черные глаза, слезы… потом она зажмурилась. Но я уже понял, что она смотрела не на меня, она меня вообще не видела. Одеяло странным образом продолжало сползать. Луч света скользнул ниже, оно было на краю постели. Взбиралось по одеялу, стягивая его вниз. Шарообразная голова с несколькими прилипшими волосами. Крошечное тельце, серая с черными венами кожа. Какие-то черепашьи движения. Я выматерился, желудок всколыхнулся от омерзения и ужаса. Это же младенец!      – Прости, прости, сынок… – мать сжимала руками грудь, говорила, тяжело хватая ртом воздух, коверкая слова. Меня кто-то толкнул в спину, я неловко отступил. Пятно света билось в истерике, выдергивая из мрака лица мамы, Марины, бабушки и его… его сморщенное мертвое лицо, которым он повернулся к нам. В голове смешались голоса: «Прости, сынок… Отойди, отойдите все… Это я его пустила… Прости, сыночек… Убью… Убийца!». Потом были хлопки, оглушительные до боли в ушах, и яркие вспышки, и пороховая вонь, от которой трудно стало дышать, и заслезились глаза. Одеяло взорвалось белоснежными перьями. Кажется, я видел, как тщедушное тело младенца одним из выстрелов было сброшено с кровати.      Кое-как я выбрался из комнаты, в ушах звенело. Позже я понял, что это голосит где-то Марина. Появилась бабушка и обратилась ко мне в повелительном тоне, но я не сразу понял, чего от меня требуют. Скорая, телефон, Анне плохо… Бабушка внимательно смотрела на меня, пока я спускался по лестнице. В руках у нее был сверток из какой-то бархатной тряпицы. Наверное, она убрала в него тот маленький пистолет. Я не заметил, в какой момент в доме зажегся наконец свет.      Потом я бежал по проселку, стучал в чьи-то ворота, потом диктовал адрес в телефонную трубку. Когда я вернулся в дом, маму уже уложили на первом этаже на софе. Я поднялся наверх, в маминой спальне были открыты окна, на постели не было белья и матраса. Бабушка уже все прибрала. А что она сделала с трупом? Не знаю, чем я занимался после. Кажется, не спал. Был ли я все время в доме или выходил? Я видел, как перемигиваются огоньки машины «скорой помощи», светало. Мать увезли. Марине вкололи успокоительное. Я засел у себя в комнате, в бывшем отцовском кабинете за бывшим отцовским столом. В окне голубел чистый утренний небосвод, а я держал включенной настольную лампу. «Государь» Макиавелли лежал рядом позабытый. В столе есть несколько чистых тетрадей, думал я. Несмотря на две бессонные ночи я не в силах был уснуть. Тревоги, мысли, воспоминания – все застыло, являя собой хаос, и я, не пытаясь разобраться в нем, стал описывать.           – Твоя мать пережила инсульт, она в реанимации. В очень тяжелом состоянии.      Правая половина лица горела. Похоже, я уснул прямо за столом. Во рту пересохло. Все также светила отцовская лампа. Который теперь час? Мама…      – Надо же ехать! – прохрипел я, окончательно просыпаясь. Бабушка стояла в дверях, как всегда, облаченная в строгое темное платье:      – Нет, Андрей, ты никуда не поедешь. Ты не в том сейчас состоянии, посмотри на себя – проспись!      – Труп… трупик? Куда ты его дела? – я поморгал, по очереди закрыл и открыл правый глаз, затем – левый, чтобы убедиться: правым я вижу отчего-то хуже.      – Андрей, ну, чего ты хочешь… Зачем тебе это… – она повернулась к двери.      – Бабушка.      – Не было никакого… трупа, Андрей!      – Не было? Конечно, не было! – я встал со стула, взбешенный. – Мертвого не убьешь! Кто это был?      – Зачем спрашиваешь? Ты же наверняка все понял, – бабушка взглянула мне прямо в лицо.      – Значит, брат? Младший, старший? Но почему так? Почему здесь! Он так и родился мертвым?      – Нет, – коротко ответила бабушка.      В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, ровно сорок лет назад, это здание существовало только лишь в виде фундамента. Зофья Вуйцик, моя бабушка, с молодой замужней дочерью жила неподалеку в небольшом доме, который отец снимал для них по знакомству. Сам он большую часть времени проводил в разъездах, но возвращался часто – узнать, как идет стройка, проведать жену. Дело в том, что мама была беременна, и срок подходил. Может быть, это и было причиной, по которой отец решился пересмотреть все свои и чужие жизненные планы. Пора уже было переезжать в город, поближе к родильному дому, но женщины все время оттягивали этот момент по разным поводам. Ребенок родился раньше срока в отсутствии отца, родился мертвым, как они потом сказали. Но это было не так, младенец был жив. Камень преткновения, petra scandali. Так называли в свое время Христа. Среди ночи, только что приняв роды у собственной дочери, с помутившимся рассудком Зофья Вуйцик отнесла свой личный камень преткновения к фундаменту строящегося дома и закопала его там.      Шли годы, молчаливая женская тайна разлагала семью. Дом был построен, а вместе с ним и детская комната, предназначенная для будущего ребенка. Для Анны же это была комната ее первенца. Спустя восемь лет на свет появился я, и еще через какое-то время зерно зла, посеянное в основании фамильного гнезда, дало свои первые всходы. Шум в подвале, случайное прикосновение в темноте. Отец велел разбрасывать крысиный яд, женщины своими догадками не делились. Одна заточила меня здесь, другая позволила. Меня любили какой-то двойной любовью. Я пытался походить на отца, но воспитывала меня бабушка, а мама всегда была готова приласкать. В восемьдесят втором умер отец. Что он знал, до чего догадывался – неизвестно.      Не помню точно, как закончился наш с бабушкой разговор. В какой-то момент она замолчала, а я просто не смог ничего сказать, пошел мимо нее к выходу. Бабушка что-то говорила вслед, предостерегала, я уже не слушал, хватило. До заката я был в городе, провел ночь в больнице. Спрашивал, ждал. В пять утра ко мне подошел дежурный врач, и я двинулся прочь. В пять утра мамино сердце остановилось.      Собственно здесь для меня история заканчивается. Остальное – просто вынужденная приписка.      После полудня я вернулся в дом на болоте. Я туго соображал и с трудом держался на ногах. Меня ни о чем не спрашивали; наверное, все было ясно по выражению лица. С собой я нес белую канистру, именно из-за нее мне пришлось задержаться в городе. Я знал, что бензин не поможет, огню с этим делом не справиться. Поэтому все утро я провел в телефонной будке, обзванивая знакомых технарей, вытаскивая их из теплых постелей или отрывая от завтрака. И теперь, кажется, я был готов поставить точку. Канистру я оставил на крыльце, сходил до сарая, взял там лопату и рукавицы, зашел в дом, поднялся наверх за фонарем, спустился. Марина, не поднимая головы, бубня что-то себе под нос, суетилась, путалась под ногами, бабушка только провожала меня взглядом. Между тем я обзавелся мешком на кухне и во всеоружии направился к входу в подвал. Что здесь произошло этой ночью? Что было сном, а что – явью? Место, где обнаружилась лужица, я помнил хорошо и сразу устремился туда. Впрочем, от вчерашней грязи не осталось и следа. Отложив лопату, мешок, я опустился на колени и ощупал землю. Оглядел с фонариком кирпичную стену… Мне не могло все это привидеться, ну уж нет! Я приладил фонарь так, чтобы освещался нужный мне участок, и встал, надел рукавицы, поднял лопату, осторожно начал копать. Земля была твердая, сырая. Страшно было наткнуться, наконец, на то, что искал… Не хватало воздуха. Углубившись в почву где-то на полметра, я то и дело останавливался, светил в яму фонарем. И я нашел. Это была ветхая грубая тряпица, я склонился над находкой, потянул за лоскуток, ладонью в рукавице стал разгребать землю. Когда понял очертания завернутого в материю предмета, вновь взялся за лопату. Я не разглядывал его. Главное, извлечь, положить в мешок. По небритым щекам сбегали слезы, капали с носа и подбородка.      Выходя из тьмы, сжимая в руке мешок, я ни на кого не смотрел. Лопата и угасающий фонарик остались в подвале.      На дворе было так светло! Свежий воздух захлестывал легкие, а меня душило рыдание. Прихватив на крыльце канистру, я обошел дом, так чтобы меня не было видно из окон. Уселся в траву, короткую, кошенную мной же пару дней назад. Скинул рукавицы, достал сигарету и закурил. Похоронить такое уже нельзя, думалось мне. Это же упырь. Невинно убиенный, но… Сигарета размякла в мокрых пальцах, и я выбросил ее, не выкурив трети. Встал на колени и развернул мешок. Он лежал, свернувшись в комок. Почти черное то ли от времени, то ли от земли тельце. Затылок мне припекало солнце; показалось, будто младенец поежился в непривычном иномирном ему свете. Не стоило больше ждать. Я отвинтил крышку у канистры и, прикрыв воротником нос, опрокинул горлышко сосуда. Прозрачная желтоватая жидкость блеснула на солнце, коснулась мертвой потемневшей плоти, и что-то зашипело, поднялся едкий пар. Я старался задерживать дыхание, жмурился, отворачивался. Я надеялся, что шипение вызвано лишь химической реакцией. Сквозь густые испарения трудно было различить, что кислота делает с телом. И думаю, мне показалось, что в какой-то миг я разглядел вдруг лицо, это маленькое круглое лицо, со всеми морщинами, болезненной гримасой и глазами… Глаза были открыты, да, открыты, но пусты. Только чернота между век.      Надеюсь, я убил его. Я верю в это. Кислота сделала свое дело, от тела, да и от всех этих тряпок, от мешка – ничего не осталось. Не знаю, будет ли еще расти трава на этом месте. Не знаю, сделал ли я все правильно. В дом я зашел только за своими вещами, не забыв тетрадь на письменном столе. Напоследок заглянул в свою прежнюю комнату, ту, что под скатом крыши. Кроватка, игрушки, стул. Мама, чья во всем этом вина?      Я ушел, направляясь в сторону станции, и вернулся в эти места только четырнадцать лет спустя, в две тысячи девятом, чтобы по завещанию вступить в права собственности. Бабушка умерла в возрасте девяноста восьми лет, совершенно выжив под конец из ума. Я так ни разу и не зашел в дом. Библиотеку вывезли без меня, я же приезжал только за Мариной. Она живет теперь недалеко от меня в квартире, которую я ей снимаю, получает пенсию по инвалидности, смотрит телевизор. Радуется, когда я приезжаю. А дом через полгода снесли, раньше не вышло. Я потом приезжал, ходил вокруг развалин, присматривался. Все не мог понять, вправду ли посреди деревянных обломков выпирает кусок кирпичной стены посредине… Хотел привезти священника из городского костела, чтобы освятить землю, но так и не собрался. Сейчас мне сорок семь, во второй раз я не женился. Полностью ослеп на правый глаз. Работаю в издательском деле, заметил, что многие меня побаиваются.      Стопка отпечатанных на машинке листов, словно заряженный пистолет, пролежала все эти годы в шкафу в моем кабинете. Страницы перепутаны, среди них попадаются исписанные тетрадные листочки. Перенести на бумагу эту историю я попытался почти сразу, как вернулся в городскую квартиру, но безрезультатно. Теперь я достаю эту кипу бумаги, этот заряженный пистолет из прошлого, начинаю раскладывать вокруг монитора и клавиатуры. Зачем? Может быть, я хочу застрелиться. Расскажу ли я, что увидел сквозь черную дырку в стене в подвале? Нет, не расскажу. Картины, ужасные картины являются мне очень часто в кошмарах и наяву. Иногда мне кажется, я продолжаю видеть все это. Правым глазом. Возможно, я и хотел бы описать весь несказанный противоестественный неземной ужас, существующий в других мирах, одновременно далеких и близких. Но я не могу, это невозможно, неописуемо. Просто я знаю, откуда это приходит к нам. И бремя знания нелегко.

HTMLCONTROL Forms.HTML:Hidden.1 HTMLCONTROL Forms.HTML:Hidden.1

Владимир  КузнецовЛиквидатор

    -Еще раз прошу никому не отклоняться от предусмотренного маршрута! – раздельно и громко произнес рослый мужчина, одетый в камуфляжный костюм. Группа возбужденно переговаривавшихся мужчин и женщин среагировали на этот призыв, столпившись вокруг него. Одеты они были по-походному, но без рюкзаков. Почти на всех были глухо застегнутые куртки, перчатки и головные уборы, на шеях некоторых висели респираторы.      -Перед вами граница зоны полной гибели хвойных пород, так же известная, как «Рыжий лес», — поставленным голосом произнес мужчина и широким жестом указал на кромку редкого сосняка, сквозь который неестественными прямыми линиями уходили покрытые жухлой травой насыпи. В толпе защелкали фотоаппараты, люди снова стали разбредаться, пытаясь найти удачный ракурс.      -В результате мощного радиоактивного заражения, большинство хвойных деревьев в течение нескольких часов буквально сгорели. Кроны сосен были достаточно густыми, чтобы удержать большую часть радиоактивной пыли. Хвоя их, как бы состарилась, отчего приобрела кирпично-рыжий оттенок. Из-за того, что наибольшую дозу выпавших в регионе радиоактивных веществ приняли в себя именно деревья, было принято решение об их захоронении.      -Скажите пожалуйста, — небольшого роста девушка, одетая в короткую кожаную куртку, камуфляжные брюки и армейские ботинки подошла к сопровождающему, — я слышала, что решение о вырубке и захоронении леса было ошибочным и нанесло значительно больший вред окружающей среде, чем если…      Мужчина посмотрел на нее выразительно-тяжелым взглядом и задумчиво пошевелил густыми, с проседью усами.      -Дело в том, девушка, — произнес он веско, — что двадцать лет назад ученые смотрели на эту проблему по-другому. Сейчас очень просто рассуждать о том, что нельзя было валить и закапывать деревья. О попадании радионуклидов в грунтовые воды и такое прочее. Но посудите сами – дорога к ЧАЭС проходила в непосредственной близости к границе леса. Леса, который был едва ли не сильнейшим источником излучения в регионе. А опасность пожара? Если бы этот лес по какой-то причине загорелся – вторичный радиоактивный выброс был бы не намного меньше, чем выброс при аварии.      Девушка озадачено наморщила курносый, слегка крупноватый нос, обдумывая услышанное. Сопровождающий, воспользовавшись передышкой, осмотрел порученную ему группу, успевшую разбрестись на добрую сотню метров вокруг. Люди ходили у самой кромки леса, кое-кто, видимо, не слишком впечатленный увиденным, сидел рядом с автобусом.      «Туристы, твою дивизию», — досадливо поморщился сопровождающий, — «какие к черту туристы!»      Он не любил свою работу. «Официальный представитель Администрации Зоны Отчуждения» – громоздкая должность. Когда пытаешься это выговорить, грохочет как кирпич в железной бочке. «Основная задача: контроль передвижения туристических групп по согласованным Администрацией маршрутам». Он искренне недолюбливал этих праздных молодых людей, по большей части ожидающих обнаружить здесь некий картонный мирок из компьютерной игры или фантастической книжки. В большинстве своем их интересовали не последствия аварии, не трагический отпечаток в истории родной страны, а унылые пейзажи запустения и ветхости, которые как говаривал классик «отчего-то особенно милы русскому сердцу». В глазах других и вовсе читалась затаенная надежда встретить страшного мутанта или бывалого сталкера, одиноко сидящего у костерка где-то посреди полуразвалившегося поселка.      «Детство в одном месте играет», — в очередной раз подытожил свои невеселые размышления сопровождающий, — «Дома сидите, играйтесь в свои игрушки – чего сюда переться-то? С экрана ведь все куда как красивее выглядит. И главное – безопаснее».      Туристы продолжали бродить вокруг, оживленно переговариваясь и щелкая камерами. Самые смелые подходили к могильникам, фотографировались рядом с высвободившимися из-под грунта почерневшими стволами.      -Не расходимся! – громко произнес сопровождающий, — помните, что радиационный фон вокруг захоронений может составлять до ста микрорентген! Не забываем про дозиметры.      Многие после этих слов поспешно полезли в карманы и сумки, доставая портативные приборы и проверяя их показания. Иные, округлив глаза, поспешно возвращались ближе к дороге. На самом деле все было не так уж и страшно, но лучше уж группа глупая и пугливая, чем глупая и смелая. И уж точно не умная и смелая, потому как все эти грамотеи, начитавшиеся статеек из интернета, обычно и создавали больше всего проблем.      -Геннадий Анатольевич! – откуда-то сзади подошел гид турагенства, заставив уполномоченного поморщиться еще сильней. Людей, которые зарабатывали на Чернобыле деньги, он не любил даже больше чем новомодных «ядерных туристов».      -Геннадий Анатольевич, ну что – будем собираться? – гид был неприятного вида пареньком, сутулым, с нескладной фигурой и дурной привычкой не смотреть в глаза собеседнику.      -Будем, — кивнул сопровождающий, не прекращая наблюдать за бродившими вокруг туристами, — мы и так слегка выбились из графика…      Гид ничего не ответил, но ответа от него и не требовалось. В таких путешествиях все решал уполномоченный представитель администрации – то есть он, Гена Клименко. Впрочем,      местные шишки не очень-то поощряли слишком жесткое обращение с туристами, раз за разом напоминая о том, какой доход эти самые туристы приносят. Гена, со своей стороны, тоже не часто срывался – если и позволял себе грубость, то только к самым злостным нарушителям безопасности.      Клименко хотел уже объявить сбор для отъезда на следующую точку маршрута, как произошло очередное ЧП. Уже третье за эту поездку.      Какой-то идиот оторвался от группы и на добрых двести метров углубился в редколесье. Гена мысленно выругал себя за невнимательность – должен был сразу заметить. А сейчас этот парень топает прямо по могильникам, шлепая по застоявшейся в лужах воде и шаркая по радиоактивной хвое.      -Молодой человек! – громко, но спокойно позвал Гена туриста, — немедленно вернитесь к группе. Так далеко в лес заходить запрещено!      Солнце светило Клименко прямо в глаза, потому он не мог толком рассмотреть приближавшуюся фигуру. И все же, что-то в ней настораживало. Слишком медленно и неуверенно он двигался – как старик. А ведь в группе не было никого старше тридцати…      И остальные туристы реагировали на него как-то странно: как-то разом утихли разговоры и в воздухе повисло вполне ощутимое напряжение. Наверное, им было лучше видно этого человека. Он мог подвернуть ногу или от излучения могла закружится голова…      Геннадий быстрым шагом двинулся навстречу неизвестному. До него оставалось не больше сотни шагов, и теперь видно его было лучше. Первое, что бросилось в глаза – это косматая, давно не стриженая борода, полностью седая, опускавшаяся почти до средины груди. Одежду было пока не разглядеть, но похоже на нем был какой-то ношеный несуразный плащ…      Клименко сбавил шаг.      «Самосёл» — облегченно подумал он, — «Только какого дьявола он здесь делает?»      Человек продолжал идти, туристы молча глазели на него, иногда нервно перешептываясь.      -Не стоит беспокоиться, — начал было сопровождающий, но уверенность в голосе вдруг пропала сама собой, — это всего лишь…      Идущий человек теперь был не дальше пятидесяти метров. Одет он был в какое-то подобие костюма химической защиты, но старого и растрескавшегося, словно его не один десяток лет хранили на пыльном чердаке. Материал потерял цвет и эластичность, став грубым, неопределенно-бурого цвета, с многочисленными трещинами и сгибами. На руках у человека красовались такие же резиновые перчатки, ноги были одеты в защитные боты, ныне превратившиеся в рассыпающиеся лохмотья.      Лицо его было лицом старика, прожившего жизнь полную лишений. Резкие морщины, темная, грубая кожа, глубоко запавшие глаза с темными мешками, высохший, тонкий нос. Косматая седая бородища, вкупе с копной нестриженных волос висевших до плеч дополняли образ. В волосах и бороде запуталась хвоя и мелкие ветки. На голове, сдвинутая на затылок сидела запыленная, выгоревшая меховая шапка с закрепленными на ней защитными очками.      Он не был похож на самосела. Был он похож на персонажа тех самых книжек, которые недобрым словом поминал не так давно Геннадий. Человек остановился шагах в двадцати, недоуменно разглядывая толпу туристов. Наконец он заговорил, но слишком тихо, чтобы его расслышать. Похоже, собственный голос удивил его не меньше вида стоящих перед ним людей. Он помолчал пару секунд, словно раздумывая, затем решительно двинулся вперед, подойдя к туристам почти вплотную. Многие инстинктивно отступили на пару шагов, девушка, которая спрашивала Геннадия о захоронении Рыжего леса, достала дозиметр и провела вокруг неизвестного, после чего поспешно отошла шагов на десять.      -Где техника? — сиплым голосом произнес человек, — куда подевались команды?      Молчание было ему ответом. Он беспокойно вглядывался в лица стоящих вокруг людей, глаза его лихорадочно сверкали из темных провалов глазниц. Геннадий – единственный кто мог, точнее имел право отвечать, лихорадочно обдумывал ситуацию.      «Сумасшедший? Как сюда попал? Что за рванье на нем?»      -Вы кто? – неожиданно спросил один из туристов, парнишка лет двадцати, высокий, с торчащей из-под шапки непомерно длинной челкой, зачесанной на бок. Человек вперил в него взгляд и несколько секунд молча изучал.      -Старший сержант Манивчук, третий взвод пятой роты части сорок три – сто восемьдесят семь. Только это я у вас спросить должен – кто вы и что делаете на закрытой территории? Вы хоть представляете, что здесь творится?      «Точно сумасшедший», — подумал Клименко, отчаянно прикидывая как отвадить его без скандала.      -Вы, — человек двинулся к нему, видимо инстинктивно определив в нем главного. Толпа спешно расступалась, пропуская сумасшедшего.      -Вы, — повторил он, остановившись в паре метров от Гены, — вы отвечаете за этих людей? Вы должны знать. Где ликвидаторы? Куда подевалась техника?      Клименко молчал, мучительно пытаясь выбрать ответ помягче.      -Ликвидаторы? Техника? – совсем не к месту вмешался гид, нелепо дернув худыми плечами, — ты чего, отец? Никак перебрал вчера?      -А ты мне не хами, сопляк! – резко обернулся к нему сумасшедший, — я тут за таких как ты жизнью рискую!      -Спокойно! – гаркнул Гена, сообразив, что вмешаться нужно прямо сейчас, — не нужно повышать голос. Как вас зовут?      -Старший сержант Манивчук… — хмуро пробубнел человек, затем, помолчав, нехотя добавил, — Петро.      -Петр, успокойтесь, — как можно спокойнее произнес Клименко, — сейчас мы сядем в автобус и поедем в администрацию. Там определятся.      Несмотря на опасения, сумасшедший воспринял слова Геннадия со спокойным удовлетворением. Безропотно последовав за ним, он дошел до автобуса, но прежде чем сесть в него долго изучал, словно впервые увидел.      -Интересная машинка, — наконец сказал он, — импортная?      -Да, импортная, — машинально кивнул Клименко, помогая старику взобраться на переднее сиденье. Туристы толпились вокруг автобуса возбужденно переговариваясь.      -Господа, у нас небольшое изменение, — произнес сопровождающий, обернувшись к ним, — сейчас мы отправимся назад в Чернобыль, затем вернемся к движению по маршруту. Прошу всех в автобус.      Старику он уступил место рядом с водителем – пускать его в салон после неизвестно сколько длившегося пребывания на могильнике было по меньшей мере опасно для здоровья. Не говоря уже о том, что эти молодые орлы и орлицы могли снова брякнуть какую-то глупость. Водитель – Ваня – был парнем сообразительным и понял ситуацию буквально с полуслова.      -Звеземо до начальныка, — ухмыльнулся он, — хай вин соби голову лама.           1986 год, 2 декабря           Пила с голодным хрустом врезалась в толстый ствол, корявый и словно поржавевший. Опилки, падавшие на снег, тоже были похожи на изъеденную коррозией стружку. Старая сосна упорно не желала сдаваться – «Дружба» вязла в древесине, рвалась из рук. Петр с хриплым выдохом довел разрез до конца, подложил рычаги и хвойный великан тяжело заскрипев, рухнул на землю. Сержант с досадой стянул мешавший дышать респиратор и сдвинул на затылок шапку.      Где-то недалеко многоголосо рокотали моторы, вокруг отчаянно визжали бензопилы. Лес за спиной был уже куда реже, но впереди вставал сплошной стеной. Хотя был он по большей части сосновым, подлесок был плотным, молодые сосны и ели тянулись вверх, занимая все пространство между прямыми, как стрелы стволами старых деревьев. И все вокруг было окрашено в кирпично-рыжие тона, иногда разбавляемые ярко-желтыми пятнами берез и неестественно, пугающе малиновыми – елей. В таком лесу было видно только тех, кто находился с тобой на одной просеке. Стоило немного, на несколько шагов углубиться в чащу, как ты тут же терялся из виду.      Вот и сейчас, идущий в первой, редкой цепи, валившей самые крупные деревья, Петр не видел никого рядом с собой, только слышал треск падающих деревьев и высокое урчание бензопил. Очень хотелось оглянуться, увидеть кого-то, перебросится хоть парой слов. А еще больше хотелось курить. Сигареты – пачка «Космоса», остались в кузове грузовика, стоявшего на дороге в паре километров отсюда. Раз за разом всплывали они перед мысленным взором Манивчука. Курить хотелось зверски, но знающие ребята говорили, что выкуренная здесь сигарета выйдет вреднее пачки, скуренной дома. Многие не верили, но Петр видел, как увозили людей, сгоравших за считанные дни, проведенные в этой душегубке – и потому предпочитал не усугублять и без того невеселое свое положение.      Перешагнув через поваленный ствол, он поискал глазами следующий. Впереди, как назло, все поросло низкорослым, густым ельником. В воздухе вокруг висело зыбкое марево – свежевыпавший снег таял и поднимался в воздух почти ощутимыми испарениями. Дышать было тяжело даже без респиратора.      Манивчук обошел заросший елью участок, намереваясь найти цель получше. Неожиданно, сразу за ельником, оказалась небольшая полянка, в центре которой росла огромная сосна. Глядя на нее Петр оторопел – подобного он никогда раньше не видел – ствол сосны представлял собой огромный, практически идеальный крест – боковые ветви расходились ровно и были ненамного тоньше основного ствола. Кора на дереве была грубая, толстая, с глубокими трещинами, крона – высокая, словно зонтом накрывавшая неведомо как выросший крест.      В ушах звенело, голова была тяжелой, дыхание сбилось. Петр и без того на работу шел, как на пытку, но сейчас ему как-то разом стало хуже, словно вдохнул какого-то удушливого газа.      Сосна-крест молчаливо возвышалась над ним, обернутая грязно-белым саваном тающего снега. Петр подошел к ней, разглядывая причудливое творение природы.      Вблизи на коре веток-перекладин стали видны странные следы – глубокие, застарелые борозды, идущие поперек веток, без сомнения искусственные. Кора ствола тоже носила какие-то отметины, но не такие четкие. На секунду, Петру показалось, что отметины эти складываются в буквы. Он оперся рукой о ствол и наклонился ближе, чтобы рассмотреть их.      От этого движения в глазах его потемнело, а горло сжалось в резком спазме. Он отпрянул, попытался выпрямиться, но легче не стало. Пила с чавканьем упала в грязь, Петр мотал головой и тер глаза. Наконец, после мучительно долгого промежутка в глазах прояснилось.      Вокруг дерева стояло несколько человек. Одеты они были в шинели и фуражки, коротко переговаривались. Под одной из веток стоял, возвышаясь над толпой почти на полметра, человек с непокрытой головой и следами побоев. Лицо его было искажено болью, глаза заплыли от кровоподтеков, а губы были разбиты до бесформенного состояния. Шея была перетянута петлей, закрепленной на перекладине. Стоящие вокруг негромко переговаривались. У нескольких из них в руках были винтовки, с пристегнутыми штыками.      Пораженный увиденным, Петр снова протер глаза. «Это галлюцинация», пронеслось в голове, — «Бред. Меня облучило…»      Тем временем, один из людей в шинелях поднял вверх руку, затянутую в тонкую, кожаную перчатку. Все остальные затихли.      -Як шпыгуна та диверсанта, за законамы военного часу та розпорядженням Дыректории, — громко произнес он, — наказую повисыты цю бильшовицьку сволоту!      Приговоренный попытался что-то сказать, но раздался глухой удар – видимо из-под его ног выбили опору. Тело устремилось вниз, веревка натянулась и что-то мерзко хрустнуло. Человек несколько раз конвульсивно дернулся и затих.      Солдаты развернулись в сторону Манивчука. Он замер, в страхе ожидая, что его увидят и вздернут рядом же, на соседнем суку, но они словно смотрели сквозь него. Обмениваясь негромкими фразами они двинулись прямо к нему, но когда их разделяло всего несколько шагов, в глазах Петра снова потемнело.      Когда зрение вернулось снова, людей, идущих на него, уже не было. Но снега вокруг стало больше, словно шел он несколько дней. К сосне между сугробов вела широкая тропинка. В свежем снегу ясно просматривались отпечатки тяжелых сапог с металлическими набойками. В кронах сосен монотонно шумел ветер. Шуму этому вторил странный скрип. Петр поднял глаза на сосну.      Теперь на ее ветвях висело уже трое. С повешенных была снята верхняя одежда и обувь, на груди каждого висела деревянная табличка с надписью «ПАРТNЗАН». Невдалеке, еще не засыпанные снегом были брошены вещи казненных – видимо те, которые не понадобились палачам.      -Что же происходит? – дрожащим голосом спросил Петр, — что со мной?      Лес ответил зловещей тишиной. Даже мерный шелест обвисших под тяжестью снега сосновых крон словно затих. Мгновения растянулись в минуты, минуты – в часы.      Петр опустил глаза, машинально попытался найти брошенную им пилу. Но снег вокруг был глубоким, и на месте, где она упала, не осталось никаких следов. Когда он снова поднял голову, повешенных уже не было. Опираясь спиной о могучий ствол, глядя прямо на Петра, стоял сгорбленный старик. Одет он был в потрепанный, с торчащими наружу клоками меха, тулуп, такие же штаны и треух, из-под которого торчали косматые седые до желтизны волосы. Лицо его почти до глаз заросло густой бородой, кустистые, широкие брови делали глазницы похожими на темные провалы. Крючковатый нос, обтянутый серой, морщинистой кожей, напоминал птичий клюв. Руки, опускавшиеся почти до колен, оканчивались широкими ладонями с длинными узловатыми пальцами.      Выглядел старик так, будто только что вылез из берлоги. На одежде и волосах налипла пожелтевшая хвоя и мелкие ветки, весь он был грязный, в темных пятнах и разводах.      -Страшно? – каркающим голосом вдруг спросил он, и Петр вздрогнул.      -Ты кто? – спросил он, разглядывая странного собеседника. Страх смешивался с любопытством, звук же собственного голоса успокаивал.      Старик проигнорировал вопрос.      -Время течет, а вы все не меняетесь. Будто ничего важнее смерти нет для вас. Будто все, на что вы способны – это убить другого и умереть самому. Вот ты – зачем ты сюда пришел?      Петр не нашелся что ответить. Какое-то время старик и солдат молча смотрели друг на друга.      -Умереть ты сюда пришел.      -У меня приказ… Родина приказала…      -Родина, говоришь? А что Родине даст твоя смерть?      Снова повисла тишина. Старик отошел от сосны, сделал несколько шагов в сторону Петра.      -Ты уже мертвец. Так скажи – зачем это тебе? Чего добьешься своей смертью?      Петр молчал. Он думал о машинах, которые везли пожарных и строителей, о саркофаге, который возвели над разрушенным энергоблоком, о тех, кто уже умер, и о тех кто умрет в ближайшем будущем. О детях Припяти, которые в один краткий момент жизни получили больше радиации, чем могли бы за всю жизнь.      Но так же думал он и о себе. Он вдруг отчетливо понял, что вряд ли сможет пережить следующие пару лет. Он не знал этого, у него не было никаких причин так думать – ему говорили совсем другое. Но он чувствовал. Где-то глубоко внутри, он понимал, что старик прав и что он, старший сержант Петр Манивчук, уже не жилец.      -Ну что? – каркнул дед, подойдя к солдату почти вплотную, — что скажешь?      -Зачем ты меня мучаешь? – внезапно осипшим голосом спросил Петр, — что тебе надо?      -Я тоже не жилец, — криво ухмыльнулся старик. Мелкие желтые зубы показались в щели между бородой и усами, — но сделать кое-что могу. Напоследок.      Он с сухим треском потер ладони друг об друга. Звук был такой, будто наждаком прошлись по сухой доске.      -Силы уходят… но еще остались. Хочешь – жизнь тебе подарю? Жить будешь – жив, здоров?      -Ты чего, дед? – Петр отшатнулся от старика, — совсем умом повредился? Что говоришь такое?      Старик противно захихикал, замахал лапищами.      -А-а-а, паренек! Ну и глуп же ты! Я тебе еще не такое скажу. Слушай меня, слушай и не перебивай. А когда закончу – сам решишь – верить мне или не верить. Поверишь – будешь жить. А нет – на лесоповал свой вернешься и издохнешь в муках вскорости.      Петр молчал. Странный, необъяснимый бред, внутри которого он находился, затянул его в себя и не выпускал ни на мгновение.      -Думаешь кто перед тобой? – продолжал старик, — Человек? Черта с два! Я – леший. Испокон жил здесь, сколько лес этот стоит, оберегал его. Вдоволь на вас насмотрелся, как вы режете, убиваете друг друга, веревками давите. Все ничего – дело хозяйское. Но теперь вы всякую грань перешли. Себя убивать вам уже мало. Вы и меня прикончить решили.      Он неожиданно оборвал рассказ, опустив голову и обхватив ее узловатыми ладонями.      -Весь мой лес сгубили. Убили меня. Зачем? За что?      Петр смотрел на старика не зная посочувствовать ли ему или бежать от сумасшедшего как можно дальше.      -Но все ж не добили еще. Еще живой. Говори! – он вдруг выпрямился и ткнул Петру в грудь корявым пальцем, — жить хочешь?      От болезненного тычка в голове Петра словно взорвалось что-то. Он ясно увидел, как через месяц в страшных муках умирает в больничной койке, а рядом – полная палата таких же обреченных, терзаемых болью, погруженных в тяжелый бред. Он знал, ради чего он жертвует жизнью, но стоило ли это такой жертвы? В конце концов, кто виновен в том, что произошло? Разве он? Почему он должен отдать жизнь для исправления греха, который совершили другие?      -Жить! – прохрипел он пересохшим горлом, — Жить хочу!      -Ну так живи! – рассмеялся старик, полез под полу тулупа и вытянул оттуда армейскую флягу.      -А давай выпьем?! – предложил, отвинтив крышку, — за жизнь!      -Давай, — кивнул Петр. Старик сделал глоток из фляги, крякнул и протянул ее сержанту. Судя по запаху там было что-то крепкое. Сержант выдохнул и опрокинул флягу. По горлу вязкой струей полилось жгучее, едкое, обожгло желудок, раздалось живым теплом по телу. В ушах снова зазвенело, в глазах поплыло.      -Живи, человек, — кивнул ему леший, забирая флягу, — живи и полюбуйся на дела рук своих.      Последние слова уже едва донеслись до Петра сквозь густой, монотонный гул. В глазах опять потемнело, ноги подкосились…                2007 год, 18 апреля           -То есть вы утверждаете, что на дворе декабрь 87-го, а вы – один из ликвидаторов Рыжего Леса? — чиновный мужчина в мундире внутренних войск Украины с погонами полковника откинулся в кресле, глядя на собеседника из-под полуопущенных бровей. Был он толст, круглолиц и носил аккуратно подстриженные усы, короткой полоской разделявшие его лицо на две равные половинки. Перед ним сидел седой старик, заросший, со спутанными волосами и потемневшей кожей.      -Милейший, я уже говорил вам – на дворе 2007 год. Вы не видите в этом никаких противоречий? Что тридцать лет в лесу – слишком долгий срок?      Сумасшедший старик упрямо качал головой.      -Этого не может быть. Этого просто не может быть…      Чиновник устало махнул рукой:      -А, черт с вами. Посидите пока здесь, я скажу, чтоб вам чаю принесли. Чай пьете?! – громко, словно глухому произнес он последнюю фразу. Старик вздрогнул      -Не кричите, я не глухой.      Чиновник покачал головой и грузно переваливаясь вышел из-за стола и скрылся за дверью.      -Что же это получается? – ни к кому не обращаясь произнес Петр, — Тридцать лет?.. Что же это?      За закрытыми дверями чиновник клетчатым платком вытер вспотевший лоб. Все бы ничего, да у этого ненормального оказалось с собой удостоверение. Он или не он был на фотографии – сказать было сложно, отросшие волосы, борода и усы изменили его до неузнаваемости. Пока лже-Манивчук рассказывал свою бредовую историю, был сделан запрос на его имя и вот сейчас уже должен был прийти ответ.      Зазвонил телефон. Чиновник поспешно снял трубку, гаркнул:      -Петренко!      -Фомич, ты? – отозвались из трубки, — это Калюжный.      -Да, Петрович, слушаю тебя.      -Нашли мы твоего сержанта, — не без довольных ноток в голосе сообщил собеседник, — Пропал без вести в 1986-м. Ну, родным, конечно, отписали, что «погиб при ликвидации последствий», гроб отправили закрытый. Пустой. Искать, скорее всего не стали – не до того было. Да может он и не один такой был…      -Тьфу ты дьявол! – выругался чиновник, — и что ж мне теперь? Поверить, что он три десятка лет в лесу жил? Не мог там никто выжить, да и сейчас не сможет – тем более столько. Нашли б уже давно!      -Да я понимаю, Фомич! Только мне ты зачем это все рассказываешь. Не мое это дело.      -Это понятно. Извини Сережа. Это я от безысходности. Ума не приложу, что с ним делать.      -А я тебе скажу – по-дружески. Побрей, вымой, подключи милицию на опознание личности – это уже работа. И если и они подтвердят, что это старший сержант Манивчук, пропавший тридцать лет назад – отдай ученым. Вот им радости-то будет! Хотя думаю, если это подтвердится – у тебя его сами заберут.      -Хм…, — полковник задумчиво поскреб обвисший жирный подбородок, — Спасибо, Петрович. Так и сделаем, пожалуй.           2007 год, 28 мая           -Петр Александрович, прошу вас, сосредоточьтесь, — мягко настаивала молодая, симпатичная женщина в белом халате, — мы пытаемся максимально точно восстановить обстоятельства вашего исчезновения – и вы единственный, кто в состоянии помочь нам с этим.      Петр Манивчук, вымытый, подстриженный и выбритый, смотрел на женщину взглядом тяжелым и неприветливым.      -Сколько раз мне еще повторить? Все одно и тоже, третий день уже!      -Я понимаю, Петр Андреевич. Вы устали, вы дезориентированы и подавлены произошедшим, но чтобы помочь вам, мы должны четко понять, что с вами произошло…      -Как помочь?! Чем?! – Петр резко встал со своего места, зашипел от боли в спине и снова сел, — жена моя умерла, сын меня даже не помнит, родителей давно нет на свете… Чем вы мне поможете?      -Успокойтесь, Петр Андреевич, — продолжала давить доктор, — вашему сыну уже сообщили о вас, государство намеренно оказывать вам всестороннюю поддержку, но изучение этого феномена…      -Какой к черту феномен! Оставьте меня в покое! Я хочу уйти отсюда! Мне надоело – я уже третью неделю не выхожу на улицу. Что вы еще придумаете? Гипноз, сыворотки ваши – что еще? Все равно ведь ни черта вы не понимаете… и не поймете.      Женщина устало покачала головой, затем молча собрала со стола бумаги и вышла.      Через час она отчитывалась перед руководителем. Плешивый, сухопарый мужчина в толстых роговых очках, слушал ее невнимательно, параллельно перебирая какие-то бумаги.      -Зачем вы все это мне рассказываете? – произнес он веско, когда женщина, наконец, закончила, — кто из нас психолог?      -Этот человек находится в состоянии глубокого стресса. Он сейчас закрыт для нас – и может закрыться совсем, если продолжать на него давить. Скажите – какой смысл держать его здесь? Давайте вывезем его в Киев, предоставим квартиру, дадим каких-то денег. Путь человек почувствует, что снова возвращается к жизни…      -Дельное предложение, – линзы очков сверкнули – говоривший оторвал взгляд от бумаг, — только кто будет проводить его адаптацию? Или вы думаете, что житель советской провинции легко впишется в жизнь современной столицы?      Женщина глубоко вздохнула, затем помолчала немного, словно подбирая слова.      -Я думаю, это можно решить. В любом случае, мы сейчас только зря теряем время.      -А вот это, — нервно поправив очки, отрезал лысый, — уж позвольте решать мне. Подобные вопросы явно выходят за рамки вашей компетенции.           2007 год, 14 июня           Каким образом о Ликвидаторе узнали журналисты, выяснить так и не удалось. Скорее всего, проболтался кто-то из научной группы. Сначала в Чернобыль стали съезжаться представители украинской прессы, спустя неделю появились иностранцы. Сперва журналисты вели себя скромно и даже старались не афишировать цели своего приезда, но когда в свет вышли первые материалы о Ликвидаторе – началось настоящее безумие.      Ликвидатором старшего сержанта Манивчука стали называть с легкой руки Романа Брюллова, автора одной из первых статей. Прозвище прилипло к человеку, и теперь весь мир знал его именно как Ликвидатора.      Спустя пару недель, волна интереса, изрядно ограниченная властями, пошла на спад. Сказать о феномене Манивчука было уже нечего, ни одна из гипотез не имела прямых доказательств. Но тут историю оживил сын Ликвидатора – Семен, который прибыл к отцу на двенадцатый день после выхода статьи Брюллова в «Корреспонденте». Теперь все с нетерпением ожидали развития событий. В Чернобыле снова собралось около сотни репортеров.      Для встречи родственников была выделена отдельная комната, где отца и сына оставили наедине. Сквозь тонированное окно проникал слабый солнечный свет. Двое мужчин – один молодой, другой совсем уже старик, сидели напротив. Никто не решался нарушить тишину.      Петр внимательно изучал человека сидящего на другом конце стола. Он пытался найти в нем знакомые черты, почувствовать родственную связь, но не чувствовал ничего. Перед ним сидел некто совершенно чужой. В его памяти, сын оставался младенцем, едва научившимся произносить первые слова.      -Ты меня, наверное, не помнишь, — наконец решился произнести Петр. Семен Манивчук покачал головой.      -Не помню. Мама показывала фотографии. Старые. Давно, еще до… — он замолчал видимо смутившись чего-то.      Петр опустил глаза.      -Ученые сказали, что это точно ты, — проговорил Семен, не глядя на отца, — что ты – мой отец.      -Врут, — со вздохом сказал Петр, — они только предполагают. Сфотографировали меня, загнали фото в свой чертов ЭВМ, потом сказали, что все сходится. А как проверить? От меня ж ни отпечатков пальцев не осталось, ни слепка зубов…      -Как ты тут? – сменил тему Семен. Петр ссутулился еще сильнее.      -Паршиво. Как крыса лабораторная: колют, светят, анализы всякие берут… Ты знаешь, — он поднял голову и посмотрел сыну в глаза, — я долго думал – за что мне это все? Вот чем я так провинился? Я ведь не был плохим человеком – не хуже других, это точно. Не крал, не убивал, врать старался поменьше… А тут – это.      Семен молча слушал слова, произносимые пожилым незнакомым человеком. Человеком, который мог быть его отцом.      -Я разобраться хочу. А мне не дают. Держат меня здесь. Я вот думал – интересно, кто из сослуживцев моих выжил после того? Говорят немного. Многие сразу умерли, и пяти лет не протянули. Другие – держались подольше. Но умерли почти все. Единицы осталось. А я – живой. И говорят, даже здоровый. Почему так?      -Не знаю, — после паузы ответил Семен. Разговор этот его смущал, — а ты сам как думаешь?      -Не могу понять, — ответил Петр, — но думаю, что разобраться можно. Мне бы только попасть туда, где меня нашли. Одному.      -Зачем? – удивился Семен.      -Чтобы понять.           2007 год, 5 июля           -Вы отдаете себе отчет, что это всего лишь прихоть психически больного человека? Отдаете, Мария Сергеевна? – повысив голос, произнес руководитель научной группы, сверля взглядом своего психолога. Женщина отрицательно мотнула головой.      -Согласно моему заключению, этот человек не страдает никакими психическими расстройствами. Он здоров настолько, насколько может быть здоровым человек в его ситуации, Михаил Наумович.      -Да? Допустим, — мужчина встал и прошелся по кабинету, встав за спиной у женщины. Она не стала к нему поворачиваться, — Но какой смысл в этой поездке? Как она может помочь исследованиям? Мы осмотрели каждый сантиметр места, указанного исследуемым. Да, мы нашли полость, в которой он, судя по всему, провел все эти годы. Это ни коим образом не помогает нам понять, как он сумел выжить, тридцать лет проведя без воды, пищи и постоянно находясь под сильнейшим воздействием радиационного излучения.      -Я ставлю перед собой другие цели, — психолог Мария Веретенко за время работы со своим начальником научилась твердо отстаивать свою позицию, — а именно – снятие стрессового напряжения, которое испытывает Петр Андреевич. За время исследования у него произошла переоценка ценностей. Теперь основной мотивацией исследуемого является объяснение его феномена…      -Вы все еще надеетесь, что сумеете извлечь ответ из его подсознания? Я склонен согласится с доктором Звягинцевым и продолжить поиск ответа в физиологических процессах. В конце концов, сама идея о том, что исследуемый ввел себя в такое состояние осознанно…      -Звягинцев сейчас в таком же тупике, как и я, а может быть и в более глухом, — бесцеремонно оборвала начальника Мария, — Все равно, исследуемый ему уже не нужен. Пусть Звягицев ковыряется со своими анализами, а Манивчука дайте мне. Всего на несколько часов.      Начальник помолчал какое-то время. Женщина достала из кармана халата сигареты и зажигалку, закурила.      -Опять дымишь! – по-отечески возмутился Михаил Наумович, — ладно, черт с тобой. Оформляй бумаги.           2007 год 7 июля           Петр брел по редкому, молодому лесу, разглядывая странные сосны. Длинная, в несколько раз крупнее обычной, хвоя, тонкие, вытянутые вверх стволы – уже не рыжие, зеленые. Присыпанные землей могильники порядком размыло. Из насыпи проглядывали корявые ветви срубленных сосен, искореженные, рассохшиеся, наполовину обратившиеся в труху. Он не узнавал этих мест – кто-то из сопровождающих указал направление, и вот теперь он брел, сам не зная, не сбился ли с пути. Провожатых он попросил отпустить его ненадолго одного. Почему-то Петр знал, что леший при свидетелях не появится.      Впереди показалась покосившаяся сторожка. Быть ее тут не могло – Петр это знал наверняка. Выйдя к убогой постройке, он толкнул низкую, покосившуюся дверь. Та со скрипом открылась.      Внутри было темно и затхло. Пахло разогретыми на солнце бревнами, высушенной хвоей. Все убранство помещения составляла лежанка, небольшой тол под слепым окошком и табурет. На табурете сидел дед.      Был он старый и сгорбленный пополам. Борода, косматая и нечесаная закрывала лицо. Драный треух висел на голове обвисшей рогожей, тулуп истрепался и во все стороны торчала из дыр подкладка.      -Ну что, вернулся? – проскрипел дед, когда Петр, согнувшись, вошел внутрь, — дверь закрой, дует.      Потоптавшись в пороге, ликвидатор сел на лежанку.      -Чего пришел? – спросил старик неприветливо.      -Спросить хотел, — ответил Петр, глядя на него. Дед покачал головой.      -Не поздно ли спрашивать?.. Нет? Ну давай, валяй.      Петр замолчал. Он так долго готовился к этому разговору, что все спуталось в голове, и не понять уже было, с чего надо начинать, а чем заканчивать.      -Говори давай, — подстегнул леший. Петр вздрогнул.      -Скажи, — сказал он, посмотрев собеседнику в глаза, — зачем ты это со мой сделал?      -Что сделал? Жизнь тебе спас? Так ты ведь сам просил. А про то, как я это сделаю – ты не спрашивал.      Петр опешил. Замолчал, какое-то время ошалело глядя на старика, затем спросил:      -И что, вообще не думал о том, что со мной будет?      Дед закряхтел, заерзал на табурете:      -Отчего ж? Думал. А ты – думал?      -Я? – Петр почувствовал, как кровь прильнула к лицу, — откуда мне было знать?      -Но ведь то, что умрешь – знал?      -Знал… — согласился Петр задумавшись, — нет, не знал – чувствовал.      -Лучше чувствовать надо было, — захихикал леший, — да только поздно уже теперь.      Петр помолчал, обдумывая услышанное.      -Так ты мне ответишь? – спросил он через минуту, — ты так и не ответил на первый мой вопрос.      -Зачем я сделал это с тобой? – переспросил старик и отвернулся к окну.      -Да! – почти выкрикнул ликвидатор, чувствуя, как стучит в висках кровь.      -Чтобы помнили, — неожиданно тихим, ровным голосом ответил старик, — у вас, людей, память больно короткая. И руки не на месте. Думал, если ты дольше других проживешь, сможешь детям своим напомнить о том, что здесь случилось. Я ведь тогда думал – все, смерть моя пришла. А нет – выкарабкался. Видишь, на кого похож стал? Больной, побитый. А ты? Хорошо помнишь, что творилось здесь тогда?      -Помню, — Петр кивнул, — но ведь мы не со зла, не во вред… Просто так вышло. Авария, понимаешь?      -Ты на себя много не бери. Не тебе отвечать за то, что сделано и как сделано. И не передо мной. Иди. Живи и помни. И другим не давай забыть.      Петр встал с лежанки, медленно направился к выходу. У самых дверей остановился.      -Старик, — спросил осторожно, — а то, что я видел тогда у сосны… это было?      -Было, — кивнул леший, — а вот будет ли снова – не от меня зависит. От вас.