Языковой картины мира



ПРИНЦИПЫ И МЕТОДЫ ОПИСАНИЯ

ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА

Г.Н. Манаенко

Пропозиция как семантическая структура знания

В «Очерке по философии грамматики» профессор В.С. Юрченко, анализируя специфику языка как объекта научных исследований, определил в качестве его своеобразных границ параметры «человек – действительность – реальное время»: «…от человека идет интенсиональность (модальность); мир, или действительность, дает предметно-признаковость (содержание); время дает линейность (структуру)» [Юрченко, 1995, с. 15].

Опираясь в своих теоретических построениях на постулат А.Е. Кибрика об исходной точке лингвистических описаний – сущностях речемыслительных процессов, предопределяющих значения, выраженные языковыми формами, – саратовский ученый тем самым развивал свою концепцию в соответствии с другими постулатами, сформулированными А.Е. Кибриком: о функциональных границах языка, о примате семантики в синтаксических исследованиях и границах последней. Напомним, что в них московский языковед, обосновав правомочность экспансии лингвистики, подчеркнул предопределенность содержательных и формальных свойств синтаксиса семантическим уровнем, к которому «относится вся информация, которую имеет в виду говорящий при развертывании высказывания и которую необходимо восстановить адресату для правильной интерпретации этого высказывания» [Кибрик, 2001, с. 20–22].

Творческое преломление данных постулатов в собственных исследованиях привело В.С. Юрченко при определении объекта лингвистических описаний к качественной трансформации триады границ языка в функциональном аспекте: «Суть лингвистического объекта (язык – речь) сводится к триаде: предикация – номинация – коммуникация, причем номинация (слово) служит опосредствующим звеном этой трехчастной системы. С этой точки зрения слово является медиатором (посредником) между виртуальным суждением (предмет – всеобщий признак) и актуальным суждением речи (тема – рема)» [Юрченко, 1995, с. 54]. При этом представляются значимыми тонкие замечания ученого о том, что актуальному членению подвергается не грамматическая структура предложения, а его лексическое наполнение (вещественное содержание); о наличии своеобразной цепочки: абстрактное предложение (фактически, его модель) как единица системы языка – конкретное предложение (совокупность иерархически выстроенных пропозиций) как фрагмент картины мира говорящего – высказывание (актуализированное представление информации, ориентированной и на слушающего) как единица речи; а также об абстрактном говорящем (с нашей точки зрения, в определенной степени соответствующем третьему участнику диалога в трактовке М.М. Бахтина) как представителе языкового сознания некоторого социума.

Идеи, высказанные профессором В.С. Юрченко, оказались вполне созвучными выдвинувшейся в последние годы на первый план деятельностной концепции языка, что подтверждается не только дневниковыми записями ученого: «Язык (предложение) отражает не предмет как таковой. Язык (предложение) отражает явление, структуру явления, структуру “атомарного факта”, как выражается Витгенштейн»; «Предложение – это живой, одушевленный феномен» [Предложение и слово, 2000, с. 3], но и оригинальной трактовкой соотношения предложения и слова как единиц языка: «…в общем и целом, предложение – генетически и логически – первичная единица, а слово – вторичная, однако, возникнув, слово в большей мере представляет язык, чем предложение. Это объясняется специфическими свойствами данных единиц: предложение выражает мысль активную, живую, динамичную (выделено мною. – Г.М.), а слово выражает, в сущности, ту же мысль, но в снятом, фиксированном, как бы законсервированном виде. Слово выражает в виде номинации знание носителей языка о мире – в конечном счете, о реальных предметах и их признаках» [Юрченко, 1995, с. 46]. Необходимо отметить, что данное положение свободно коррелирует с выдвинутыми примерно в то же время идеями о способах репрезентации знаний, которые разрабатывались в русле когнитивного подхода к языку: «Словарь, однако, не может рассматриваться как база знаний, потому что сам словарь не порождает нового знания (выделено мною. – Г.М.). При пользовании словарем изменяется наш тезаурус, но не тезаурус самого словаря: новое знание есть продукт деятельности нашего мозга, словарь же сохраняет лишь то, что уже было туда заложено составителем» [Фрумкина и др., 1990, с. 87].

Понимание слова как номинации знания, ставшего достоянием языкового коллектива, как более «знаковой» сущности перекликается и с бахтинской теорией идеологичности знака: «Знак – явление внешнего мира. И он сам, и все производимые им эффекты, то есть те реакции, те действия и те новые знаки, которые он порождает в окружающей социальной среде, протекают во внешнем опыте» [Бахтин, 2000, с. 155]. Трактовка В.С. Юрченко соотношения слова и предложения в целом поддерживает бахтинскую традицию подчеркивания социальной природы языкового общения: «Вся действительность слова всецело растворяется в его функции быть знаком. В нем нет ничего, что было бы равнодушно к этой функции и не было бы порождено ею. Слово – чистейший и тончайший medium социального общения» [Там же, с. 358]. При определении сущности исходного предложения как грамматической структуры В.С. Юрченко не только слово, но и предложение как единицу языка включает в структуру обобщенного речевого акта (говорящий – слушающий – предмет речи) на основе реализации категории синтаксического лица [Юрченко, 1995, с. 52–53].

Тезис о разграничении абстрактного говорящего (по сути, олицетворяющего конвенциальную, социальную природу значений языковых выражений) и конкретного говорящего (в принципе, раскрывающего созидательную роль человека в акте общения), предложенный В.С. Юрченко, не только вскрывает динамику общего (социального) и отдельного (индивидуального) в процессе порождения и восприятия речи, но и перекидывает мостик к осознанию другой глобальной дихотомии – универсального и национального в языке. Творческий характер познания мира индивидуумом, равно как и языковым коллективом, приводит к закреплению в общественном сознании на основе языковой (речевой) деятельности неповторимого образа мира. Именно таким представляется следствие многих теоретических посылок и выводов саратовского ученого, что опять-таки оказывается в соответствии с параллельно развиваемыми и актуализированными в когнитивных исследованиях теоретическими положениями, берущими свое начало в воззрениях В. фон Гумбольдта и А.А. Потебни: «Языковые знания суть не что иное, как компонент наивной картины мира данного этноса, закодированный в самой системе языка, то есть в его словаре и грамматике. Действительно, набор грамматических категорий, способ организации лексики отражают специфическое видение мира, присущее языковому коллективу» [Фрумкина и др., 1990, с. 99].

Совмещение же вершин двух исследовательских триад профессора В.С. Юрченко, представленных в его «Очерке по философии грамматики», вне всяких сомнений, достаточно наглядно и непротиворечиво представляет заложенную в основе его научных изысканий диалектику соотношения языка и речи, языковой личности и языкового коллектива, знания как достояния индивидуума и достояния социума. При этом вершина «человек – предикация» иллюстрирует сущность и специфику познания мира индивидуумом, вершина «действительность – номинация» – освоения мира языковым коллективом, а вершина «реальное время – коммуникация» – процесса включения каждого индивидуума в социальное пространство языковой общности.

Если говорить о предложении, то к вершине «действительность – номинация», безусловно, можно отнести пропозицию как семантическую сущность конвенционального характера, служащую названием ситуации. Понятие «пропозиция» стало необходимым условием релевантной современному уровню знаний репрезентации синтаксических единиц, и прежде всего простого предложения. Заимствованное из логики в качестве научной метафоры понятие пропозиции претерпело значительную эволюцию в лингвистических исследованиях [см.: Арутюнова, 1976], но до сих пор как в лингвистике, так и в логике термин «пропозиция» употребляется неоднозначно в зависимости от следующих факторов: объема исходного понятия (предложение, высказывание или речевой акт) и способа его расчленения [Арутюнова, 1990, с. 401]. Помимо этого, призванное из логики в лингвистику для систематизации представлений о языке, понятие «пропозиция» должно быть приспособлено к новой области применения и избавлено от инерции соотношений логического понятийного аппарата, на что и обращают внимание лингвисты, но что им не всегда удается преодолеть.

Так, Е.В. Падучева в «Семантике нарратива» приводит прагматически развернутое определение пропозиции как общего содержания утверждений, обещаний, предсказаний, пожеланий и желаний; вопросов и ответов, того, что может быть возможным или вероятным, а затем, мгновенно «переместившись» в логику, продолжает: «Пропозиция – это приблизительно то же, что и суждение. Суждением в логике называется концепт (смысл) предложения, которое может быть истинным или ложным… Истинность и ложность – главные интересующие логику атрибуты суждения. В недавнее время было, однако, осознано то обстоятельство, что истинность и ложность не являются неотъемлемыми параметрами суждения: суждение обретает истинность или ложность тогда, когда оно утверждается, то есть суждение – это нечто способное утверждаться (см. [Lewis, 1946]); а вообще говоря, суждение может и не утверждаться, а использоваться, например, как мнение, предположение или как-то иначе» [Падучева, 1996, с. 231]. Этот «скачок» в другую область научного знания потребовался для обоснования очень интересного для лингвистики положения об ответственности говорящего за истинность высказывания. Однако, определяя последнее в качестве признака высказывания как использования предложения, Е.В. Падучева, пожалуй, никак не проясняет лингвистическую сущность пропозиции, оставаясь в пределах ее логического понимания (ср.: «Пропозиция (лат. рropositio) – 1) предложение, высказывание; 2) абстрактное суждение, смысловое содержание некоторого предложения или высказывания» [Логический словарь, 1994]. В то же время Е.В. Падучевой указываются основные контексты, в которых необходимо обращение к понятию пропозиции:

«1. Пропозиция – это то, что фигурирует в речевом акте, то есть то, что может быть подвергнуто утверждению, сомнению; то, что может быть предметом просьбы, приказания, пожелания, обещания; то, что остается, если из семантики предложения вычесть иллокутивную функцию <...>. 2. Пропозиция является естественным аргументом модальных операторов (таких как возможно, необходимо) и пропозициональных установок (таких как знать, считать, бояться).

Пропозиция (неутверждаемая) является семантическим актантом перформативных глаголов; ср. Прошу тебя открыть окно; Советую тебе пойти к врачу. Пропозицию необходимо отличать от пропозициональной формы, которая содержит свободные переменные и не может быть истинной или ложной» [Падучева, 1996, с. 232].

Конечно же, здесь представлены не контексты, а признаки пропозиции, неявное определение данного понятия, и здесь проявляется неразличение уровня представления объекта: высказывание («то, что фигурирует в речевом акте»), предложение (то, что остается за вычетом иллокутивного потенциала), суждение (п. 2), семантическая структура предложения (п. 3).

Вне всяких сомнений, пропозиция в логике и лингвистике обладает чем-то общим, родственным, но все же, как отмечает В.А. Звегинцев, «логика и лингвистика в своих исследованиях языка лишь пересекаются, но никак не следуют параллельно друг другу» [Звегинцев, 1996, с. 66]. Именно поэтому «с лингвистической точки зрения удобнее не проводить различия между пропозицией и пропозициональной формой, или функцией… Иррелевантность истинности / ложности для лингвистических (семантических. – Г.М.) пропозиций имеет своим следствием то, что в таких пропозициях нет никакой информации (курсив мой. – Г.М.) сверх того, что данному предикату сопоставлены данные переменные или термы (= аргументы. – Г.М.)» [Касевич, 1998, с. 59–60].

Так или иначе, в результате преодоления инерции логического и активного применения многими авторитетными лингвистами понятия пропозиции в исследованиях по семантическому синтаксису, его содержание, претерпев некоторые мутационные изменения, обусловленные прежде всего сферой применения, приобрело определенную устойчивость и достаточно четкие дефиниции. Так, в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» Н.Д. Арутюнова определяет пропозицию как «семантический инвариант, общий для всех членов модальной и коммуникативной парадигм предложений и производных от предложения конструкций (номинализаций)» [Арутюнова, 1990, с. 401], соответственно, в учебной литературе: пропозиция – это «объективное содержание предложения, рассмотренное в отвлечении от всех сопровождающих его субъективных значений и от тех особенностей, какие придает ему та или иная формальная организация предложения» [Современный русский язык, 1989, с. 686].

На первый взгляд, подобные определения адекватно представляют семантическую (лингвистическую) сущность данного понятия, но вполне справедливым является замечание И.Б. Шатуновского о том, что эти определения слишком рано впадают в «круг»: «…предложение естественно определить как то, что выражает “мысль”, “пропозицию”, “суждение”… А главное – это определение (пропозиция – это то, что выражается предложением и его трансформами) не является содержательным и имеет демонстративный характер. Таким же “внешним” является определение пропозиции как того, что может быть истинным и ложным, либо как того, что может быть объектом “пропозиционального отношения” – веры, мнения, ожидания, надежды и т.д.» [Шатуновский, 1996, с. 22]. Отсюда следует, что прежде всего надо установить семантические (референциальные, по И.Б. Шатуновскому) и структурные свойства пропозиции. Проанализировав семантическую структуру предложения и его референцию, исследователь приходит к выводу о существовании двух различных по объему смыслах термина «пропозиция»: «Пропозиция в полном и собственном смысле этого слова – это семантическая структура (повествовательного, констативного) предложения, взятая в полном объеме, вместе с компонентом ‘есть’ (в действительности)… В более узком смысле пропозиция представляет собой предметно-признаковую концептуальную структуру, “структуру, объединяющую денотативное и сигнификативное значения” [Арутюнова, 1976, с. 37], отвлеченную от модального компонента» [Шатуновский, 1996, с. 43].

В отношении первой трактовки необходимо заметить, что это, скорее, не определение пропозиции, а определение пропозиции в предложении (причем справедливое преимущественно для констативов). Такое стало возможным прежде всего потому, что автор формулировки в начале своих рассуждений утверждает, что говорить о современной трактовке пропозиции – значит говорить о значении предложения, хотя далее использует термин «содержание», что, как известно, не одно и то же, и при этом стремится не упустить из виду, что предложение, «хотя и строится из единиц знакового характера (тех же слов), обладает смыслом, который не представляет арифметическую сумму значений составляющих его знаков. Смысл как бы “надстраивается” над ними» [Звегинцев, 1996, с. 169]. На наш взгляд, в результате здесь отмечается специфика пропозиции как компонента семантической структуры простого предложения, подлежащего обязательной предикации и, соответственно, подразумевающего эпистемическую ответственность говорящего (по Е.В. Падучевой), так как, по определению, элементарное простое предложение – монопропозиционально и монопредикативно. В то же время простое предложение может быть и полипропозициональным, как, например, в случае, отмеченном Е.В. Падучевой, когда пропозиция в одной из своих языковых манифестаций может выступить в качестве семантического актанта перформативного глагола, а точнее, предиката как пропозиции. Второе лингвистическое понимание термина «пропозиция», приведенное И.Б. Шатуновским, вполне коррелирует с общепринятыми определениями данного понятия типа: «…пропозиция – это семантическая конструкция, которая образована предикатом с заполненными валентностями» [Касевич, 1998, с. 59].

Возникает вопрос, не является ли в таком случае понятие пропозиции избыточным для лингвистического описания, поскольку языковеды значительно раньше стали использовать также заимствованный из логики термин «предикат» в сходном значении, тем более определяя в настоящее время через него собственно пропозицию. Видимо, нет, так как, во-первых, лингвист может утверждать, что предикат «в общем случае – это пропозициональная функция (иногда, но редко употребляют также термин “высказывательная функция”)» [Степанов, 1998, с. 294], для логика понятие пропозициональной функции близко понятию предиката, но не тождественно ему, понятия же пропозиции и пропозициональной функции не пересекаются [Логический словарь, 1994, с. 196]; во-вторых, в формализованном языке предикат есть n-местное отношение, в естественном же языке валентности предиката заполнены конкретными переменными, а сам предикат предстает как отношение, способное приобретать модальность, что в совокупности переводит предикат в качество пропозиции; в-третьих, «лингвистическое описание пропозициональной функции (или предиката) есть не что иное, как “тип предложения”, “модель предложения”, “структурная схема предложения”. Таким образом, предикаты – это особые семантические сущности языка, и они типизируются не в форме словарных единиц, глаголов, а в форме пропозициональных функций и соответствующих им “структурных схем предложений”» [Степанов, 1998, с. 294–295]. Добавим, пропозициональных функций как пропозиций, предицируемых в предложении.

Следует также отметить, что «предикат, лежащий в основе пропозиционной структуры, несет на себе следы структуры конкретного языка. Он обладает определенным, характерным для данного языка лексическим значением, допускающим или запрещающим связь с тем или иным количеством аргументов, или актантов, и регулирующим распределение «ролей» между ними. Пропозиционная структура – это «лингвистический ген, содержащий “генетическую информацию” о способах развертывания предложения» [Звегинцев, 1996, с. 204]. В итоге получается, что если пропозиция, по Г. Фреге, представляла семантическую константу, инвариант, отделенный от вербальных способов его выражения, то в настоящее время в лингвистических исследованиях пропозиция не только вербализована, но и грамматикализована (отсюда интересная и плодотворная теория номинализаций, глубинных и поверхностных синтаксических структур). Как и почему это произошло?

Одним из первых отечественных лингвистов понятие пропозиции использовал В.Г. Гак, который отметил: «Иногда, пользуясь терминологией логики, событие, описываемое в предложении, называют пропозицией» [Гак, 1981, с. 66]. Кстати, позднее слово «событие» из определения семантического содержания пропозиции исчезло, и не без оснований, так как в дальнейшем стало использоваться в оппозиции «событие – факт» как более частное представление понятий «положение дел», «ситуация». В общепринятом же понимании, когда пропозиция определяется как семантический инвариант, само предложение представляется как структура, в которой репрезентируется некий «образ положения дел»: «Предложение рассматривается как номинация определенного типа положения вещей, в силу чего за первичное в нем принимается его денотативное содержание, а в основу дифференциации предложений и их классификации кладутся релевантные для носителей русского языка признаки отражаемых предложениями положений вещей» [Володина, 1991, с. 5].

Подобные формулировки вполне согласуются с положениями раннего Л. Витгенштейна: «4.03. <...> Предложение повествует о некоей ситуации, следовательно, оно должно быть существенно связано с этой ситуацией. И эта связь состоит как раз в том, что оно является ее логической картиной. Предложение высказывает нечто лишь постольку, поскольку оно есть картина» [Витгенштейн, 1994, с. 21]. Естественно, возникает вопрос, что же такое «положение дел (вещей)», «ситуация»? И.Б. Шатуновский приходит к следующему выводу: «Это, попросту говоря, “фрагмент”, “кусочек” действительности, мира. Таким образом, сказать, что пропозиция способна описывать “положение вещей”, равносильно тому, чтобы сказать, что пропозиция, в отличие от слова, способна описывать действительность» [Шатуновский, 1996, с. 23]. Следовательно, онтология является исходным пунктом семантического описания, а минимальным компонентом экстралингвистической действительности, который отображается в предложении, выступает ситуация: «Между ситуацией и пропозицией существует отношение полного структурного изоморфизма. Это значит, что признаку ситуации соответствует предикат пропозиции, а партиципанту ситуации – аргумент пропозиции. Количество и характер партиципантов ситуации полностью соответствует количеству и характеру аргументов пропозиции. Под характером здесь понимаются роли партиципантов в ситуации, которые полностью совпадают с ролевыми, или глубинно-падежными характеристиками аргументов пропозиции. Различие между ситуацией и пропозицией состоит в том, что первая есть онтологический объект, а вторая – мыслительный, или логический феномен» [Богданов, 1996, с. 187–189].

Таким образом, в большинстве современных исследований по семантике при определении понятия пропозиции доминирует онтологоцентрический подход: онтологическое «положение дел» детерминирует структуру пропозиции, которая под субъективным воздействием говорящего может быть преобразована в различные языковые выражения: «То, что пропозиция изоморфна ситуации, не должно вызывать удивления, так как пропозиция есть результат логического отражения ситуации в предложении. При отражении природа отражаемого и отражающего будет различной, а структура тождественной. Если бы указанная закономерность не имела места, пришлось бы предположить, что логика отражает онтологию наподобие кривого зеркала. Из сказанного вовсе не следует, будто отношение изоморфизма сохраняется также между пропозицией и предложением (элементарным). Такое отношение в принципе может быть, а может и не быть. Оно наблюдается в случае ядерного воплощения элементарного предложения. Элементарное предложение отличается от всех других видов предложений тем, что в нем реализована одна пропозиция (или одна атомарная пропозиция, если пользоваться терминологией логики)» (курсив мой. – Г.М.) [Там же, с. 188].

При этом используя слово ситуация для обозначения «фрагмента» действительного мира, мы должны понимать, что реальные ситуации как денотаты предложений-высказываний находятся вне языка, равно как и мышления. «Не менее реальны и ситуации общения: это ситуации, которые заключаются в том, что А обращается к Б с высказыванием И» [Касевич, 1998, с. 57]. Третье понятие «ситуации» – «сигнификативная ситуация» как содержание предложения-высказывания, семантическое соответствие денотативной ситуации (по Л. Витгенштейну, ее логическая картина). Такая ситуация характеризуется цельностью в восприятии и представлении действительности: «…это целостное образование, для которого внутренняя структура существенна лишь в той мере, в какой она может отличать данную ситуацию от любой другой, пропозиция же – это ситуация, взятая в аспекте ее внутренней логической структуры» [Там же, с. 58]. Следовательно, будучи представлением (картиной) реального мира, действительности, сигнификативная ситуация предстает как информация, поскольку еще Н. Винер отмечал, что это обозначение содержания, полученного из внешнего мира в процессе нашего приспособления к нему и приспособления к нему наших чувств. Информацию же, в свою очередь, в настоящее время понимают и представляют как знание (в логике – как формализованное знание, выступающее в качестве объекта коммуникации между людьми), определяемое обладанием опыта и пониманием, на основании которых можно строить суждения и выводы, обеспечивающие целенаправленное поведение. Знание выступает как многомерная категория, поскольку является продуктом мыслительной деятельности, которая может быть самой различной по типу: понятийной, образной, интуитивной, технической и т.п.

Рассматривая формы отношения языка к знанию, американский лингвист У. Чейф понятие пропозиции, лежащее в основе процесса пропозиционализации, выводил за пределы языка, определив единицы (пропозиции), возникшие в результате членения эпизода (исходной величины, воспринимаемой человеком), в качестве «идей», извлекаемых из события или ситуации [Chafe, 1977, р. 226–227]. Таким образом, пропозиция, по У. Чейфу, равнозначна ментальной структуре, состоящей из ситуации, в которой говорящим выбраны объекты как участники ситуации для последующей вербализации. Доминирование идеи выбора, на наш взгляд, заставляет задуматься над тем, что же на самом деле описывает пропозиция и на какой стадии чейфовской модели организации содержания в действительности происходит включение языка и его средств.

Прежде всего отметим известное положение Г. Гийома, что «сознание склонно к использованию языка для выражения мысли, которую надо сообщить кому-то, или же для прояснения себе» [Гийом, 1992, с. 93]. В этой связи рассмотрим три предложения: 1. Рабочие строят дом. 2. Дом строится рабочими. 3. Строительство дома осуществляется рабочими. На вопрос о том, с одной ли пропозицией соотносятся данные предложения, мы получим отрицательный ответ, так как предложения 1 и 2 являются номинациями событийной пропозиции конкретного физического действия, а предложение 3 – событийной пропозиции существования (или, точнее, «претерпевания» в духе аристотелевских категорий). В.Г. Гак не без оснований считает, что субъектный актант здесь ложный, так как это семантический предикат, однако принятая трактовка пропозиции приводит к тому, что несмотря на явную соотнесенность с одним и тем же «кусочком» («фрагментом») действительности, мы имеем дело с разными семантическими инвариантами.

Данное противоречие остается без внимания многих лингвистов, сохраняясь в их исследованиях и теоретических построениях. Так, в отмеченной ранее работе Г.И. Володиной утверждается, что исходным моментом рече-мыслительного акта при построении высказывания «служит фиксация нашим сознанием общего характера отношений в ситуации (на уровне функций ее участников). Вербализуя свое видение ситуации, говорящий избирает из возможных показателей соответствующих отношений между участниками тот, который наиболее полно отвечает его коммуникативному намерению» [Володина, 1991, с. 7]. И хотя далее исследователь вновь утверждает, что семантическая структура предложения представляет обобщенный «образ некоторого положения вещей», главное уже сказано – видение ситуации говорящим как конституирующий фактор пропозиции. То же мы видим и у В.Г. Гака, когда он подчеркивает, что: 1. Одна и та же ситуация (предметные отношения) может быть описана разными способами. 2. Способ описания ситуации происходит путем выделения и наименования ее элементов в процессе формирования высказывания. 3. Синтаксическая конструкция не является просто механическим объединением слов по правилам грамматики: она целостно отражает структуру ситуации такой, какой мы себе ее представляем» (выделено мною. – Г.М.) [Гак, 1998, с. 256–257] .

В пропозиции компактно и органично моделируется то или иное субъективное представление о действительности, поскольку содержание информации – «результат процесса мышления, и поэтому передающий информацию субъект обязательно “ограничивает” ее субъективной “формой”, отражающей не предмет информации, а специфику восприятия мира коммуникатором» [Глаголев, 1985, с. 55–62]. Перед говорящим всегда стоит задача перекодировки континуальных «картин» его внутреннего мира (отражающих «картины» мира внешнего) в структуры дискретных элементов – ситуаций, которые, заметим, и не могут существовать без человека: «Уже на довербальном уровне человек оперирует соответствующими фреймами, которые уже определенным образом структурируют информацию. Следовательно, при речепроизводстве (возьмем этот аспект речевой деятельности) задача состоит в том, чтобы сопоставить довербальному, чисто-перцептивному фрейму языковые, а первым из них оказывается семантический, осуществляющий первичную «подгонку» довербального фрейма под коммуницируемые структуры, под возможности языка и коммуникации. Вполне понятно, что от природы семантического фрейма (семантического представления высказывания) зависит синтаксическая структура для его кодирования» [Касевич, 1998, с. 78].

Это, безусловно, есть «субъективное представление о действительности» и не только в целом (на уровне высказывания), а именно на семантическом уровне – уровне пропозиции как взгляда на «положение дел»: говорящий субъект, наделенный сознанием и волей (интенсиональностью), для коммуникации находит свой «угол зрения», выявляя в континууме фрагмента действительности информацию, наиболее соответствующую его коммуникативным намерениям. «Только мышление и закрепляющий его результаты язык, – справедливо замечает И.Б. Шатуновский, – отделяют (абстрагируют) признак от предмета (а предмет от признаков), форму от субстанции, объекты – от пространства, часть от целого, мир от объектов и т.д., “разрывая” континуум на мысленные части (точнее, аспекты)» [Шатуновский, 1993, с. 78].

Именно в этом смысле невозможно использовать в лингвистике понятие пропозиции вне человеческого фактора, вне говорящего, именно поэтому пропозиция – это не образ действительного мира, а взгляд на действительный мир, выделение в недискретном «фрагменте» внешнего мира структурированной ситуации, информативно ценной для говорящего и подлежащей коммуникации. Пропозиция, таким образом, выступает как соединение концептов определенного рода, потому что «в противном случае она не будет описанием положения вещей и тем самым пропозицией. Поскольку пропозиция всегда есть соединение концептов, ее обязательным компонентом является “идея” соединения, “совмещения” образующих ее компонентов, или как мы будем называть в соответствии с давней традицией этот компонент – “связка”» [Шатуновский, 1996, с. 42]. Этот компонент структуры пропозиции, обусловленный «присутствием» говорящего, позволяет ей быть изоморфной структуре ситуации, но в то же время лишает пропозицию ранга некоего зеркала – «отражение», «образ» положения дел – и является основанием для различного рода ее конкретных вербализованных манифестаций в предложении, тем самым устанавливая виды соотношения пропозиции с такими различными формальными построениями, как «событие», «редуцированное событие», «номинализованное событие», «явление», «факт» (в различных классификациях).

Таким образом, осуществить пропозиционализацию «фрагмента» действительности, «кусочка» эпизода, вопреки У. Чейфу, без языка невозможно: «выбор» говорящего позволяет смотреть на этот «фрагмент» с разных точек зрения, то есть вычленять ситуации, и пропозиция при этом является не абстрагированной инструкцией, а информативно значимой семантической структурой, опосредованной языком, что «хорошо согласуется с известным философским положением о “существенности формы”: языковая оболочка (даже если бы это действительно была “всего лишь” оболочка) есть своего рода форма для мысли, а любая форма небезразлична для передаваемого ею содержания» [Касевич, 1998, с. 42].

На основе всего вышеизложенного можно следующим образом определить понятие пропозиции: в лингвистическом представлении это семантическая структура, обозначающая ситуацию как взгляд говорящего на «фрагмент» действительности (а не просто пассивное отражение «фрагмента» внешнего мира; если это и «положение дел», то только с позиции говорящего, выделяющего в нем информативно ценную ситуацию); представленная предикатом с заполненными валентностями, то есть конкретным отношением, соединяющим актуализированные концепты; выступающая обязательным компонентом семантической структуры предложения, подлежащим в нем предицированию; являющаяся семантическим инвариантом, общим для всех членов модальной и коммуникативной парадигм предложения и производных от него конструкций; предполагающая реализацию определенных структурных схем предложения (имеющая «синтаксический ген»); подразумевающая эпистемическую ответственность говорящего при своей реализации в высказывании (в силу «выбора» говорящего); включающаяся в различные системы (сети) фреймов понимания на докоммуникационном уровне своего функционирования.

Наконец отметим, что разнообразные определения пропозиции, представленные в научной и учебной литературе, подчеркивали то или иное ее свойство, существенное для определенного аспекта лингвистического анализа. Вне всяких сомнений, данное понятие обладает значительной эвристической емкостью и ценностью для лингвистических исследований по семантике, синтаксису, прагматике, а также значительным интегрирующим потенциалом.

Библиографический список

Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. М., 1976.

Арутюнова Н.Д. Пропозиция // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Бахтин М.М. (под маской). Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка: статьи. М., 2000.

Богданов В.В. Моделирование семантики предложения // Прикладное языкознание / отв. ред. А.С. Герд. СПб., 1996.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М., 1994.

Володина Г.И. Принципы описания простого предложения в идеографической грамматике русского языка: автореф. дис. … д-ра филол. наук. М., 1991.

Гак В.Г. Теоретическая грамматика французского языка: синтаксис. М., 1981.

Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998.

Гийом Г. Принципы теоретической лингвистики. М., 1992.

Глаголев П.В. Вычленение семантических элементов коммуникативной стратегии в тексте // Филологические науки. 1985. № 2.

Звегинцев В.А. Мысли о лингвистике. М., 1996.

Касевич В.Б. О когнитивной лингвистике // Общее языкознание и теория грамматики. СПб., 1998.

Кибрик А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания (универсальное, типовое и специфичное в языке). М., 2001.

Логический словарь: ДЕФОРТ / под ред. А.А. Ивина, В.Н. Переверзева, В.В. Петрова. М., 1994.

Падучева Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.

Предложение и слово: парадигматический, текстовый и коммуникативный аспекты: межвуз. сб. науч. трудов. Саратов, 2000.

Современный русский язык / под ред. В.А. Белошапковой. М., 1989.

Степанов Ю.С. Язык и Метод. К современной философии языка. М., 1998.

Фрумкина Р.М., Звонкин А.К., Ларичев О.И., Касевич В.Б. Проблема представления знаний и естественный язык // Вопросы языкознания. 1990. № 6.

Шатуновский И.Б. Семантическая структура предложения, «связка» и нереферентные слова // Вопросы языкознания. 1993. № 3.

Шатуновский И.Б. Семантика предложения и нереферентные слова (значение, коммуникативная перспектива, прагматика). М., 1996.

Юрченко В.С. Очерк по философии грамматики. Саратов, 1995.

Chafe W. The recall and verbalization of past experience // Current issues in linguistic theory / ed. R. Cole. Bloomington; London, 1977.

М.В. Пименова

К вопросу о методике концептуальных исследований

(на примере концепта звезда)

Концептуальная структура формируется шестью классами признаков: мотивирующим признаком слова-репрезентанта концепта (иногда в словаре может быть указано несколько мотивирующих признаков, это зависит от истории слова, когда первичный признак уже забыт и не воссоздается); образными признаками, выявляемыми через сочетаемостные свойства слова-репрезентанта концепта; понятийными признаками, объективированными в виде семантических компонентов слова-репрезентанта концепта, а также синонимами; ценностными признаками, актуализируемыми как в виде коннотаций, так и в сочетаниях со словом-репрезентантом концепта; функциональными признаками, отображающими функциональную значимость референта, скрывающегося за концептом; символическими признаками, выражающими сложные мифологические, религиозные или иные культурные понятия, закрепленные за словом-репрезентантом концепта. Понятие есть часть концепта; понятийные признаки входят в структуру концепта. Процессы концептуализации и категоризации тесно взаимосвязаны и взаимопереплетены между собой. Эти процессы помогают нам вычленить некий объект – реально или виртуально существующий – из общего фона подобных объектов, наделить его общими с другими и присущими только ему одному признаками.

Рассмотрим способ выявления концептуальной структуры на примере концепта звезда. Концепт объективируется различными языковыми средствами. Согласно «Большому академическому словарю русского языка» [БАС, т. 6, с. 665–667], концепт звезда вербализуется множеством языковых единиц различной частеречной принадлежности (звезда, звездочка, звездинка, звездастый, звездистый, звездить, звездиться, звездность, созвездие). Признаки концепта вербализуются в сложных лексемах (звездообразный, звездопад, звездоплавание, звездочет), во фразеологизмах (хватать с неба звезды), в пословицах и поговорках (Звезды на небе суть ангелы Божии), в свободных и фиксированных словосочетаниях (путеводная звезда; верить в счастливую звезду; полярная звезда; звезда горит / светит / сияет / блещет), в предложениях (Вот ночь: но не меркнут златистые полосы облак. / Без звезд и без месяца вся озаряется дальность. / На взморье далеком сребристые видны ветрила / Чуть видных судов, как по синему небу плывущих (Н.И. Гнедич. «Рыбаки»)). В одном и том же предложении могут встретиться разнородные признаки. Ср., например: Скажу той звезде, что так ярко сияет, – / Давно не видались мы в мире широком, / Но я понимаю, на что намекает / Мне с неба она многозначащим оком: /Ты смотришь мне в очи. Ты права: мой трепет / Понятен, как луч твой, что в воды глядится. / Младенческой ласки доступен мне лепет, / Душа откровенно так с жизнью мирится (А.А. Фет. «Младенческой ласки доступен мне лепет»). В данном тексте мотивирующий признак – ‘блеск’ (сияет), понятийные признаки – ‘небесное тело’ (с неба) и ‘светило’ (луч), образные признаки (посредством которые проявляются витальность и антропоморфизм звезды): перцептивные – ‘зрение’ и ‘слух’ (смотришь, глядится; скажу… звезде), интерперсональный – ‘встреча’ (видались) и т.д.

Исследование концепта происходит в несколько этапов (см. подробнее: [Пименова, 2007, с. 16–17]). Первый этап – анализ мотивирующего(их) признака(ов), репрезентирующего(их) концепт, то есть внутренней формы слова. Второй этап – определение способов концептуализации как вторичного переосмысления соответствующей лексемы: исследование концептуальных метафор и метонимий. Третий этап – изучение функциональных и оценочных признаков концепта: первичные признаки – признаки оценки, вторичные признаки – признаки имущества; те и другие объединяются признаками ценности. Четвертый этап – выявление понятийных признаков концепта путем описания лексического значения слова-репрезентанта концепта посредством определения его семантических компонентов, очерчивание синонимического ряда лексемы-репрезентанта концепта. Пятый этап – изучение символических признаков концепта. Возможен шестой этап – исследование сценария. Сценарий – это событие, разворачивающееся во времени и / или в пространстве, предполагающее наличие субъекта, объекта, цели, условий возникновения, времени и места действия. Такое событие обусловлено причинами, послужившими его появлению [Пименова, 2003, с. 58–120]. Рассмотрим подробнее структуру концепта звезда.

Ядром будущего концепта, который в дальнейшем обрастет новыми признаками, служит мотивирующий признак, положенный в основу номинации. Первоначальное развитие концептуальной структуры предполагает развитие образов на основе внутренней формы слова-репрезентанта концепта, то есть образные признаки концепта – следующий этап переосмысления мотивирующего признака. Затем параллельно развиваются абстрактные понятийные признаки и оценка, при этом оценка может исторически меняться на крайне противоположную.

Мотивирующим называется такой признак, который послужил основанием для именования некоего фрагмента мира, это внутренняя форма слова. В зависимости от времени появления слова в языке у соответствующего концепта может быть несколько мотивирующих признаков. Чем древнее слово, тем больше мотивирующих признаков у концепта, скрывающегося за этим словом. «Внутренняя форма есть тоже центр образа, один из его признаков, преобладающий над всеми остальными. <…> Внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает еще знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, то есть представление» [Потебня, 1993, с. 100]. Слово звезда восходит к индоевропейскому *g’huoigu – «светать», «светить», «сияние», от которого образовано общеславянское *zvezda [Черных, т. 1, с. 319]. Мотивирующий признак ‘свет’ и его варианты ‘сияние / блеск / мерцание’ до сих пор актуальны для анализируемого концепта: – Звезда… / Люблю твой слабый свет в небесной вышине: / Он думы разбудил, уснувшие во мне (А.С. Пушкин. «Редеет облаков летучая гряда»); Уж кое-где и звездочки блистают (А.С. Пушкин. «Монах»); Ласково, осторожно выходила из лесов ночь, покрывая луга и поля теплыми тенями, тишина замерла над синей, ленивенькой речкой, и вокруг луны, как пчелы над цветком, сверкали звезды (М. Горький. «Знахарка»); Ночная мгла пронизана блеском звезд, тем более близких земле, чем дальше они от меня (М. Горький. «Автобиографические рассказы»); ср.: Я прожил с ними две – три ночи под темным небом с тусклыми звездами, в душном тепле ложбины, густо заросшей кустами тальника (М. Горький. «Мои университеты»).

Образные концептуальные признаки – первичный этап переосмысления внутренней формы слова. Для исследователя интересна история появления тех или иных образных концептуальных признаков. «Образ должен изучаться с точки зрения генезиса, породивших его представлений. Религиозные представления важны не своим содержанием, но общим принципом своего возникновения; вот это-то возникновение, отрицающее формальную логику, говорит, что мышление понятиями вырабатывалось в течение долгих веков, и что ему предшествовало мышление образами» [Трубецкой, 1908, с. 553]. К дохристианским народным представлениям восходит превращение души в звезду, их тесная ассоциативная связь предопределяет персонификацию второй. Звезды описываются витальными и антропоморфными признаками: У ночи много звезд прелестных, / Красавиц много на Москве. / Но ярче всех подруг небесных / Луна в воздушной синеве (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»). Звезда «способна» дышать, дрожать, говорить: Одна звезда меж всеми дышит / И так дрожит, / Она лучом алмазным пышет / И говорит (А.А. Фет. «Одна звезда меж всеми дышит»), петь: Как пестрел соседний бор, / Как белели выси гор, / Как тепло в нем звездный хор / Повторялся (А.А. Фет. «Горячий ключ»). Только жизнь звезд отличается от человеческой своим бессмертием, нетленностью: Мой дух, о ночь! как падший серафим, / Признал родство с нетленной жизнью звездной, / И, окрылен дыханием твоим, / Готов лететь над этой тайной бездной (А.А. Фет. «Как нежишь ты, серебряная ночь»).

Облик звезды описывается соматическими признаками: через признаки ‘голова’: Уж звезды светлые взошли / И тяготеющий над нами / Небесный свод приподняли / Своими влажными главами (Ф.И. Тютчев. «Летний вечер»); ‘глаза’: В тиши и мраке таинственной ночи / Я вижу блеск приветный и милой, / И в звездном хоре знакомые очи / Горят в степи над забытой могилой (А.А. Фет. «Schopenhauer»); ‘ресницы’: Еще темнее мрак жизни вседневной, / Как после яркой осенней зарницы, / И только в небе, как зов задушевной, / Сверкают звезд золотые ресницы (Там же): ‘веки’: Всю ночь со всем уже, что мучило недавно, / Перерывает связь, / А звезды, с высоты глядя на нас так явно, / Мигают, не стыдясь (А.А. Фет. «Добро и зло»).

Особую группу в структуре концепта звезда образуют перцептивные признаки. Звезда «обладает» зрением: Все звезды до единой / Тепло и кротко в душу смотрят вновь… (А.А. Фет. «Еще майская ночь»); слухом: Хороню ль ей, сладко ль спится, / Я предузнаю, / И звездам, что ей приснится, / Громко пропою (А.А. Фет. «Соловей и роза»). Звезды постоянно наблюдают за человеком, следя за его действиями и поступками: Сердце робкое бьется тревожно, / Жаждет счастье и дать и хранить; / От людей утаиться возможно, / Но от звезд ничего не сокрыть (А.А. Фет. «От огней, от толпы беспощадной»).

На основе сравнения, аналогии, тождества в языке формируются понятия. Под понятийными понимаются признаки концепта, актуализированные в словарных значениях в виде семантических компонентов (сем) слова-репрезентанта концепта. Для анализа понятийных признаков привлекаются данные не только толковых словарей современного русского языка, но и данные исторических, а также диалектных словарей.

Согласно «Большому академическому словарю русского языка», звезда – это «небесное тело (раскаленный газовый шар), видимое ночью с Земли как светящаяся точка» [БАС, т. 6, с. 665]. На основе данной словарной дефиниции можно выделить следующие понятийные признаки соответствующего концепта: ‘небесное’ (локализация), ‘тело’ (природный объект), ‘огонь’ (раскаленный – принадлежащий определенный стихии), ‘газовый’ (природное вещество), ‘шар’ (реальная форма – дименсиональный признак), ‘видимое’ (воспринимаемое зрением), ‘ночью’ (темпоральный признак проявления), ‘с Земли’ (удаленность), ‘светящаяся’ (это повторяющийся мотивирующий признак), ‘точка’ (воспринимаемая форма – дименсиональный признак). Следует отметить, что в контекстах редко встречаются сразу все упомянутые понятийные признаки звезды, ср.: Светись, светись, далекая звезда, / Чтоб я в ночи встречал тебя всегда; / Твой слабый луч, сражаясь с темнотой, / Несет мечты душе моей больной; / Она к тебе летает высоко; / И груди сей свободно и легко (М.Ю. Лермонтов. «Звезда»); И ночь в звездах нема была! (Ф.И. Тютчев. «Не то, что мните вы, природа»); И я знаю, взглянувши на звезды порой, / Что взирали на них мы как боги с тобой (А.А. Фет. «Alter ego»); Над замком зарисовался тонкий серп луны, загорелись звезды (В.Г. Короленко. «Дети подземелья»); Солнце крупной, неспокойной звездою лучилось в морозном окне, на котором стояла не одна герань, а целый их ряд в стареньких посудах, но цвела одна (В.П. Астафьев. «Веселый солдат»). По части этих понятийных признаков совпадают концепты звезды и фейерверк: Перед домом в темноте разноцветные огни вспыхнули, завертелись, поднялись вверх колосьями, пальмами, фонтанами, посыпались дождем, звездами, угасали, и снова вспыхивали (А.С. Пушкин. «Дубровский»); звезды и снег: Мелькает, вьется первый снег, / Звездами падая на брег (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»).

Стихийная часть понятийного признака берет истоки из народных представлений. Считалось, что звезды – это небесный огонь, ср. существующие до сих пор стертые метафоры: звезда горит, звезды погасли, звезда пылает, звезды зажглись на небе; ср. также: Где красота, там споры не у места: / Звезда горит – как знать, каким огнем? / Пусть говорят: тут девочка-невеста, / Богини мы своей не узнаем (А.А. Фет. «К портрету графини С.А. Т-ой»). Огонь звезды загорается на небе после захода солнца, а с появлением солнца – потухает: Звезда губителя потухла в вечной мгле, / И пламенный венец померкнул на челе! (А.С. Пушкин. «На возвращение императора из Парижа в 1815 г.»); Я взглянул в окно: на безоблачном небе разгорались звезды (М. Горький. «О первой любви»).

Другое значение слова звезда – «перен. О счастливой судьбе, благоприятном предначертании судьбы, удаче (первоначально – предсказанной астрологами)» [БАС, т. 6, с. 665]. Ср.: Примите чашу! / Вам звездой / В ночи судеб она светила / И вашу немощь возносила / Над человеческой средой (Ф.И. Тютчев. «Чехам от московских славян»). В различных мифологических традициях отмечается представление о том, что у каждого человека есть своя звезда, которая рождается и умирает вместе с ним. Умирает человек – гаснет и его звезда: Звезда губителя потухла в вечной мгле, / И пламенный венец померкнул на челе! (А.С. Пушкин. «На возвращение императора из Парижа в 1815 г.»). Огонь звезды-души может потушить Бог, и тогда звезда падает на землю: К утру звезда золотая / С божьих небес вдруг сорвалась и упала, / Дунул господь на нее, / Дрогнуло сердце мое (Н.А. Некрасов. «Мороз, Красный Нос»). Упоминание о том, что душа человека приходит со звезды, а затем возвращается на нее, можно найти на страницах произведений Платона.

В народе до сих пор бытует мнение, что падение звезды и ее появление обозначают смерть. Душа человека после смерти появляется на небе в виде звезды: Как мог, слепец, я не видать тогда, / Что жизни ночь над нами лишь сгустится, / Твоя душа, красы твоей звезда, / Передо мной, умчавшись, загорится (А.А. Фет. «Светил нам день, будя огонь в крови»). Появление звезды-души на небе ассоциируется с дорогой на тот свет: Дух окрылен, никакая не мучит утрата, / В дальней звезде отгадал бы отбывшего брата! (А.А. Фет. «В долгие ночи, как вежды на сон не сомкнуты»). Наравне с этим существуют совершенно противоположные поверья. Появление новой звезды на небе связано с рождением младенца: сколько людей на земле, столько и звезд на небе. Падающая с неба звезда символизирует рождение человека: Гляди – звезда упала! Это чья-нибудь душенька чистая встосковалась, мать-землю вспомнила! (М. Горький. «Детство»). Душа – это звезда (душа на небе / небесах; яркая душа). Души-звезды – это божества: Душа хотела б быть звездой, / Но не тогда, как с неба полуночи / Сии светила, как живые очи, / Глядят на сонный мир земной, – / Но днем, когда, сокрытые как дымом / Палящих солнечных лучей, / Они, как божества, горят светлей / В эфире чистом и незримом (Ф.И. Тютчев. «Душа хотела б быть звездой»). Души общаются со звездами: Но там, за этим царством вьюги, / Там, там, на рубеже земли, / На золотом, на светлом Юге / Еще я вижу вас вдали: / Вы блещете еще прекрасней, / Еще лазурней и свежей – / И говор ваш еще согласней / Доходит до души моей! (Ф.И. Тютчев. «Давно ль, давно ль, о Юг блаженный»). Образ души-звезды чрезвычайно устойчив в русском языковом сознании [Пименова, 2004, с. 321–322]. Отождествление души со звездой имеет давнюю традицию, основанную на древних мифологических воззрениях. Об этом писал А.Н. Афанасьев: «Душа представлялась звездой, что имеет близкую связь с представлением ее огнем; ибо звезды первобытный человек считал искрами огня, блистающими в высотах неба. В народных преданиях душа точно так же сравнивается со звездой, как и с пламенем; а смерть уподобляется падающей звезде, которая, теряясь в воздушных пространствах, как бы погасает» [Афанасьев, 2002, т. 3, с. 198]. Угасание – метафора старости и кончины человека. Угасшая звезда – символ смерти: Может быть, нет вас под теми огнями: / Давняя вас погасила эпоха; / – Так и по смерти лететь к вам стихами, / К призракам звезд буду призраком вздоха (А.А. Фет. «Угасшим звездам»).

Понятийный признак ‘предсказанная судьба’ в разных контекстах реализуется широким спектром своих вариантов: ‘звезда щедрот’: И предо мной, в степи безвестной, / Взошла звезда твоих щедрот: / Она свой луч в красе небесной / На поздний вечер мой прольет (А.А. Фет. «Ей же при получении ее портрета»); ‘воля звезд’: И взгляд мой унес отраженье блистающих глаз. / Я прожил пять лет близ мечетей Валата-Могита, / Но сердцем владычица дум не была позабыта. / И волей созвездий второй мы увиделись раз (К.Д. Бальмонт. «Песня араба»); ‘астрологические вычисления’: Но качнулось коромысло золотое в Небесах, / Мысли Неба, ЗвездыЧисла, брызнув, светят здесь в словах (К.Д. Бальмонт. «Люди Солнце разлюбили»); ‘объект следования на пути жизни’: Он чует над своей главою / Звезду в незримой высоте / И неуклонно за звездою / Спешит к таинственной мечте! (Ф.И. Тютчев. «Как дочь родную на закланье»); ‘пророчество’: Прекрасный день его на Западе исчез, / Полнеба обхватив бессмертною зарею / А он из глубины полуночных небес – / Он сам глядит на нас пророческой звездою (Ф.И. Тютчев. «Прекрасный день на Западе исчез»); ‘предвестник счастья’: Товарищ, верь: взойдет она, / Звезда пленительного счастья, / Россия вспрянет ото сна, / И на обломках самовластья / Напишут наши имена! (А.С. Пушкин. «К Чаадаеву»).

Согласно древним поверьям, каждый человек рождается под определенной звездой, которая дарует ему счастье или несчастье в его жизни. Это влияние астрологии находим в произведениях А.С. Пушкина: Уродился юноша / Под звездой безвестною, / Под звездой падучею, / Миг один блеснувшею / В тишине небес; / Под каким созвездием, / Под какой планетою / Ты родился, юноша? / Ближнего Меркурия, / Аль Сатурна дальнего, / Марсовой, Кипридиной? (А.С. Пушкин. «Под каким созвездием»); Мы рождены, мой брат названый, / Под одинаковой звездой. / Киприда, Феб и Вакх румяный / Играли нашею судьбой (А.С. Пушкин. «Дельвигу»).

Такая звезда ведет человека по жизни, указывая ему путь, ср.: путеводная звезда; Лучше здесь остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам (А.С. Пушкин. «Капитанская дочка»); Я думал, что любовь погасла навсегда, / Что в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный, / Что дружбы наконец отрадная звезда / Страдальца довела до пристани надежной (А.С. Пушкин. «Элегия»); Великий день Бородина / Мы братской тризной поминая, / Твердили: «Шли же племена, / Бедой России угрожая; / Не вся ль Европа тут была? / А чья звезда ее вела!..» (А.С. Пушкин. «Бородинская годовщина»). Выдающиеся личности рождались под особыми звездами, их появление на свет и жизнь воспринимались как чудо: [Друг:] Когда ж твой ум он поражает / Своею чудною звездой? / Тогда ль, как с Альпов он взирает / На дно Италии святой; / Тогда ли, как хватает знамя / Иль жезл диктаторский; тогда ль, / Как водит и кругом и вдаль / Войны стремительное пламя, / И пролетает ряд побед / Над ним одна другой вослед; / Тогда ль, как рать героя плещет / Перед громадой пирамид, / Иль как Москва пустынно блещет, / Его приемля, – и молчит? (А.С. Пушкин. «Герой»).

Звезда определяет не только судьбу отдельного человека: Та звезда, что двигаться не хочет, / Предоставя всем свершать круги, / В поединке мне победу прочит / И велит мне: «Сердце сбереги» (К.Д. Бальмонт. «Поединок»), но и всего народа в целом: Ты долго ль будешь за туманом / Скрываться, Русская звезда, / Или оптическим обманом / Ты обличишься навсегда? (Ф.И. Тютчев. «Ты долго ль будешь за туманом»). При этом счастье и успех народа знаменует восходящая звезда: Товарищ, верь: взойдет она, / Звезда пленительного счастья, / Россия вспрянет ото сна, / И на обломках самовластья / Напишут наши имена! (А.С. Пушкин. «К Чаадаеву»), падение империи – ее закат: Но, прощаясь с римской славой, / С Капитолийской высоты / Во всем величье видел ты / Закат звезды ее кровавый!.. (Ф.И. Тютчев. «Цицерон»).

Эти отголоски древней астрологии можно отыскать в Библии. На особую роль рожденного Иисуса Христа указала волхвам звезда Вифлеемская: А вблизи – все пусто и немо, / В смертном сне – враги и друзья. / И горит звезда Вифлеема / Так светло, как любовь моя (А.А. Блок. «Я не предал белое знамя»). Эта звезда появилась на востоке: Звезда сияла на востоке, / И из степных далеких стран / Седые понесли пророки / В дань злато, смирну и ливан (А.А. Фет. «Ей же при получении ее портрета»), она определила движение волхвов к рожденному Иисусу: Изумлены ее красою, / Волхвы маститые пошли / За путеводною звездою / И пали до лица земли (Там же). До сих пор по звездам принято находить путь: Их привела, как в дни былые, / Другая, поздняя звезда. / И пастухи, уже седые, / Как встарь, сгоняют с гор стада (А.А. Блок. «Успение»).

Со звездами в культуре любого народа связаны особые поверья. Так, в русской культуре на «падающую» звезду принято загадывать желание: Думала я, вспоминала – / Что было в мыслях тогда, / Как покатилась звезда? (Н.А. Некрасов. «Мороз, Красный Нос»). Считается, что звезда-душа умершего, находясь между небом и землей, может донести это желание до небес: Вдруг увидя / Младой двурогий лик луны / На небе с левой стороны, / Она дрожала и бледнела. / Когда ж падучая звезда / По небу темному летела / И рассыпалася, – тогда / В смятенье Таня торопилась, / Пока звезда еще катилась, / Желанье сердца ей шепнуть (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»). Звезда-душа падает с неба, чтобы на земле родился новый человек, ср.: Она манит его рукою, / Кивает быстро головой… / И вдруг – падучею звездою – / Под сонной скрылася волной (А.С. Пушкин. «Русалка»). По славянским поверьям, падающие звезды – души грешников. В предсказаниях падающая звезда считается знаком различных несчастий: Вот проносящийся ангел трубит, / С треском звезда к нам на землю летит, / Землю прошибла до бездны глухой, / Вырвался дым, как из печи большой (А.А. Фет. «Аваддон»). Таким же предвестием считалась комета: Ты нам грозишь последним часом, / Из синей вечности звезда! / Но наши девы – по атласам / Выводят шелком миру: да! (А.А. Блок. «Комета»).

Третье значение слова звезда – «перен. Тот, кто пользуется широкой популярностью (об артисте, певце, спортсмене и т.п.)» [БАС, т. 6, с. 666]. Признак ‘популярная личность’ объективируется квантитативными характеристиками, когда в количественном ряду актуален только признак первой величины: Медведева открыла, угадала и дала театру звезду первой величины – Ермолову (Т.Л. Щепкина-Куперник. «Театр в моей жизни»).

Четвертое значение лексемы звезда – «геометрическая фигура с остроконечными выступами, равномерно расположенными по окружности; предмет в форме такой фигуры» [БАС, т. 6, с. 666]. Понятийный признак ‘геометрическая фигура’ связан с изображением звезды, в том числе на могильном памятнике: Звезды фанерной, правда, не было (не успели, видно), но могилка как могилка, будто в мирное время (В.Л. Кондратьев. «Сашка»); с узором на ткани: На высокой металлической мачте с седлом наверху и с одним колесом выехала полная блондинка в трико и юбочке, усеянной серебряными звездами, и стала ездить по кругу (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»); Имелась сцена, завернутая бархатным занавесом, по темно-вишневому фону усеянным, как звездочками, изображениями золотых увеличенных десяток… (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»). Некоторые рукотворные предметы сравниваются со звездами по признаку формы: награды: Отец Полины был заслуженный человек, то есть ездил цугом и носил ключ и звезду, впрочем был ветрен и прост (А.С. Пушкин. «Рославлев»); шпоры: Когда ветер отдувал плащ от ног мастера, Маргарита видела на ботфортах его то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»). Со звездами сравниваются и нерукотворные – природные – объекты, например, беспозвоночное животное по типу иглокожих (морская звезда) или цветы: Хочу я родимых березок, / Влюблен в полевую ромашку, / И клевер в душе расцветает, / И в сердце звездится сирень (К.Д. Бальмонт. «Среди магнолий»). Как показывает фактический материал, в БАС дается узкое понимание понятийного признака, ср.: На пол посыпались хрустальные осколки из люстры, треснуло звездами зеркало на камине, полетела штукатурная пыль (М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»).

БАС указывает на пятое значение слова звезда – «светлое пятно на лбу животного» [БАС, т. 6, с. 666–667]. Признак ‘светлое пятно на лбу животного’ восходит к ритуалу жертвоприношения, когда в стаде отыскивали помеченное богом или богиней животное. Ритуалы исчезли, а признак сохранился: Конь был рослый и статный, с белой звездой на лбу (К.Ф. Седых. «Даурия»).

Научная и наивная картины мира могут в своих моделях чрезвычайно отличаться друг от друга. Расхождение это вызвано развитием науки в обществе. В языке фиксируются не только новые знания, но и знания, когда-то существовавшие у носителей языка. Язык хранит в себе первичные знания о природе, человеке и его месте в этом мире. Первичные знания фиксируются в языке в виде архаичных признаков концептов.

Архаичными понятийными называются признаки концептов, зафиксированные в исторических и историко-этимологических словарях конкретных языков, но не отмеченные в словарях современных языков, а также признаки, диктуемые языковым материалом, но отсутствующие в словарях. Архаичные признаки выражают наивные, обыденные представления народа о природе и человеке, которые не утрачены языком, но уже не осознаются носителями современного языка. Архаичные признаки возможны только у тех концептов, история репрезентантов которых достаточно древняя.

Обратимся к архаичным понятийным признакам концепта звезда. Бытовое время жизни и сейчас соизмеряется с моментом появления звезд: Свободы сеятель пустынный, / Я вышел рано, до звезды; / Рукою чистой и безвинной / В порабощенные бразды / Бросал живительное семя – / Но потерял я только время, / Благие мысли и труды (А.С. Пушкин. «Свободы сеятель пустынный»). Звезды ассоциируются с сумерками: Где же ты? не медли боле. / Ты, как я, не ждешь звезды. / Приходи ко мне, товарищ, / Разделить земной юдоли / Невеселые труды (А.А. Блок. «Как свершилось, как случилось?»); ночью: Источник быстрый Каломоны, / Бегущий к дальним берегам, / Я зрю, твои взмущенны волны / Потоком мутным по скалам / При блеске звезд ночных сверкают / Сквозь дремлющий, пустынный лес, / Шумят и корни орошают / Сплетенных в темный кров древес (А.С. Пушкин. «Кольна»), при этом они воплощают силы духа, восстающие против тьмы. Такие силы символично описываются признаками утра, возрождения дня: Друзья! священны нам их узы; / До ранней утренней звезды, / До тихого лучей рассвета / Не выйдут из руки поэта / Фиалы братской череды (А.С. Пушкин. «Мое завещание друзьям»); Клянусь четой и нечетой, / Клянусь мечом и правой битвой, / Клянуся утренней звездой, / Клянусь вечернею молитвой (А.С. Пушкин. «Подражание Корану») или признаками вечера – заката жизни: Редеет облаков летучая гряда; / Звезда печальная, вечерняя звезда, / Твой луч осеребрил увядшие равнины, / И дремлющий залив, и черных скал вершин (А.С. Пушкин. «Редеет облаков летучая гряда»), а также колоративными признаками белого цвета.

Считается, что в языковой картине мира отобразились все существовавшие ранее обыденные (наивные) воззрения народа на природу: «Языковую, или наивную, картину мира принято интерпретировать как отражение обиходных (обывательских, житейских, бытовых) представлений о мире. <…> Заметим, что на аналогичном предположении основана и гипотеза лингвистической относительности Сепира-Уорфа, в соответствии с которой наши обиходные представления формируются языковой картиной мира. Иными словами, считается, что язык отражает наши обычные, житейский представления о том или ином объекте (ситуации)» [Урысон, 2003, с. 11].

Наивные представления о звездах, отображенные в русской языковой картине мира, разноаспектны. Начнем с того, что славянами «к звездам причисляются также кометы… и метеориты» [Плотникова, 1999, с. 290]. В русском языке существует до сих пор выражение хвостатая звезда. Появление комет на небе предвещало невзгоды, ср.: Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства (Л.Н. Толстой. «Война и мир»). Согласно «наивной» классификации звезд, в число последних включаются планеты – Венера, Марс и др.: Но в путаных словах вопрос зажжен, / Зачем не стала я звездой любовной, / И стыдной болью был преображен / Над нами лик жестокий и бескровный (А.А. Ахматова. «Косноязычно славивший меня…»), а Млечный путь – скопление множества звезд – именуется Становищем, буськовой дорогой (Полесье), мышиными тропками (нижегород.).

Архаические признаки концепта прочитываются в сохранившихся символах культуры. Символическими называются такие признаки, которые восходят к существующему или утраченному мифу или ритуалу и могут восприниматься в виде метафоры, аллегории или культурного знака. Миф сохраняет ранее распространенное в народе представление о мироустройстве. В процессе развития народа мифы утрачиваются, но их возможно восстановить, анализируя стертые метафоры. «Религиозные ритуалы – это типичный пример деятельности, в основе которой лежат метафоры. Метафорика религиозных ритуалов обычно включает метонимию: объекты реального мира замещают сущности в соответствие некоторому аспекту реальности так, как это понимается в религии» [Лакофф, Джонсон, 2004, с. 250].

Небо во многих культурах описывается метафорами полога, шатра, занавеса, украшенного звездами: Какая ночь! Мороз трескучий, / На небе ни единой тучи; / Как шитый полог, синий свод / Пестреет частыми звездами (А.С. Пушкин. «Какая ночь! Мороз трескучий»). Полог, покрывало являются предметными образами неба: В душе смиренной уясни / Дыханье ночи непорочной, / И до огней зари восточной / Под звездным пологом усни (А.А. Фет. «Ты видишь, за спиной косцов…»). Красоте небесного, украшенного звездами одеяния поэты уделяют большое внимание: Вдали затихавшие волны белели, / А с неба отсталые тучки летели, / И ночь красотой одевалася звездной (А.А. Фет. «Море и звезды»). Свет (блеск, сияние) звезд актуализируется признаками драгоценных камней: Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка (А.П. Чехов. «Дядя Ваня»); С какой я негою желанья / Одной звезды искал в ночи, / Как я любил ее мерцанье, / Ее алмазные лучи (А.А. Фет. С какой я негою желанья) или драгоценных металлов: О Делия драгая! / Спеши, моя краса; / Звезда любви златая / Взошла на небеса (А.С. Пушкин. «К Делии»).

Существует еще одно мифологическое представление о небе как о крыше мира, железном куполе, к которому гвоздями прибиты звезды: Небо – тоже ненадежно; оно может в любой момент изменить форму купола на форму пирамиды вершиной вниз, острие вершины упрется в череп мой, и я должен буду неподвижно стоять на одной точке, до той поры, пока железные звезды, которыми скреплено небо, не перержавеют; тогда оно рассыплется рыжей пылью и похоронит меня (М. Горький. «О вреде философии»).

Язык аккумулирует в своей системе знаков те знания, которые предшествовали научному познанию. В случае с концептом звезда можно говорить о народной астрономии или даже астрологии. До сих пор мы употребляем выражение движение звезд, которое восходит к представлению, что звезды передвигаются по небу: По мглистым нехоженым тропам Млечного Пути в смятении бежали звезды (А.А. Фадеев. «Разгром»). На это указывают и предикаты, используемые для описания звезд: Там звезда зари взошла, / Пышно роза процвела (А.С. Пушкин. «С португальского»). В небесной сфере звезды образуют замкнутый круг: Она любила на балконе / Предупреждать зари восход, / Когда на бледном небосклоне / Звезд исчезает хоровод, / И тихо край земли светлеет, / И, вестник утра, ветер веет, / И всходит постепенно день (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»). Народно-поэтическая астрономия как прототип и аналог астрономии научной – это целая система взаимообусловленных «первичных» представлений о небе, звездах и их выражение в обряде, тексте, слове, знаке, образе, символе. В русской языковой картине мира сохранились бытовавшие ранее имена утренней и вечерней звезды – Венеры – Денница, Зоряница, Утренница: И новых приветливых звезд, / И новой любовной денницы, / Трудами измучены гнезд, / Взалкали усталые птицы (А.А. Фет. «Ты помнишь, что было тогда»).

Пространство над землей представлялось народу небесным океаном, в котором звезды плавают: И звезд ночных при бледном свете, / Плывущих в дальней вышине, / В уединенном кабинете, / Волшебной внемля тишине, / Слезами счастья грудь прекрасной, / Счастливец милый, орошай (А.С. Пушкин. «К Батюшкову»); Первое ощущение плавного качания слилось с таким же смутным ощущением плывущего над головой звездного неба (А.А. Фадеев. «Разгром») или укореняются как надводные растения: Они манят и свежестью пугают; / Когда к звездам их взорами прильну, / Кто скажет мне: какую измеряют / Подводные их корни глубину? (А.А. Фет. «В степной глуши над влагой молчаливой»). По иным представлениям небо обладает собственным ландшафтом. Так, по небу может течь звездная река: Как звезд река, по небосклону вкруг / Простершися, оно вселенну обнимает / И блага жизни изливает / На Запад, на Восток, на Север и на Юг (Ф.И. Тютчев. «Урания») или, как вариант, небесная звездно-огненная река: Казалось возможным, что все звезды млечного пути сольются в огненную реку, и вот – сейчас она низринется на землю (М. Горький. «О вреде философии»). Другое представление народа зафиксировано в метафоре небесной тверди: Я хотел, чтоб мы были врагами, / Так за что ж подарила мне ты / Луг с цветами и твердь со звездами – / Все проклятье своей красоты? (А.А. Блок. «К Музе»). Оно обусловливает расширение этой метафорической зоны до «небо – поле» и «небо – сад»: поле неба засеяно звездами: Сеево звезд на небе сгустилось (В.П. Астафьев. «Царь-рыба»); В небе различил две мерцающие звездочки, величиной с семечко таежного цветка майника (Там же), в саду неба «цветут» звезды: Звезды потухали иль разбивались на осколки, взамен их расцветали на небе другие (Там же).

Небесное пространство выражается в метафорах пустыни: Глубокой ночи на полях / Давно лежали покрывала, / И слабо в бледных облаках / Звезда пустынная сияла (А.С. Пушкин. «Наездники»). Пустыня – символ ограничения физической жизни и одновременно пространство жизни духовной. Постижение тайны звезд есть постижение тайны души человека: Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои – / Пускай в душевной глубине / Встают и заходят оне / Безмолвно, как звезды в ночи, – / Любуйся ими – и молчи (Ф.И. Тютчев. «Silentium!»).

В русской культуре отобразились воззрения других народов. Так, римская богиня Венера отождествляется с одноименной звездой: Поверьте, милые мои, / Одно другому помогает, / И солнце брака затмевает / Звезду стыдливую любви (А.С. Пушкин. «К Родзянке»). Ее «аналог» – греческая богиня Афродита – со звездой не ассоциировалась. Звезды и ночное время воспринимаются как символ любви: И ночь, и Звезды, и Луну, / Луну, небесную лампаду, / Которой посвящали мы / Прогулки средь вечерней тьмы,/ И слезы, тайных мук отраду… Но нынче видим только в ней / Замену тусклых фонарей (А.С. Пушкин. «Евгений Онегин»).

Существование астральных культов отмечено у многих народов мира. У славян встречается культ звезд, ср.: Я буду петь тебя, я небу / Твой голос передам! / Как иерей свершу я требу / За твой огонь – звездам! (А.А. Блок. «Кармен»). «В славянском фольклоре и некоторых поверьях звезды выступают как дети (реже сестры) Солнца и Месяца» [Плотникова, 1999, с. 291].

В русской литературе часто встречается образ девы-лебедя из славянской мифологии. У этой девы-лебедя луна (месяц) под косой блестит, а во лбу звезда горит: Смотрят – что ж? княгиня-диво: / Под косой луна блестит, / А во лбу звезда горит; Да на свете, / Говорят, царевна есть, / Что не можно глаз отвесть. / Днем свет божий затмевает, / Ночью землю освещает – / Месяц под косой блестит, / А во лбу звезда горит (А.С. Пушкин. «Сказка о царе Салтане»). Месяц под косой и звезды на челе – символы верховной (божественной) власти Великой Богини или Царицы Небесной, ср.: Царит весны таинственная сила / С звездами на челе. – / Ты, нежная! Ты счастье мне сулила / На суетной земле (А.А. Фет. «Майская ночь»); Мой лик ночной повторен, / Хотя из звезд мой царственный венец (К.Д. Бальмонт. «Пламя мира»); Все та же ты, заветная святыня, / На облаке, незримая земле, / В венце из звезд, нетленная богиня, / С задумчивой улыбкой на челе (А.А. Фет. «Музе»). Эта богиня вечно юна: Как ясность безоблачной ночи, / Как юно-нетленные звезды, / Твои загораются очи / Всесильным, таинственным счастьем (А.А. Фет. «Как ясность безоблачной ночи»).

Великая Богиня-мать олицетворяет не только хаос, но и космос – устойчивый миропорядок. В качестве символа космоса может выступать ткань (материя). Сотворение мира по аналогии с ткачеством – важная функция Богини: Богиня Белой Жатвы, / Богиня Звездотканности, / Бог-Пламя, Бог-Зеркальность, Богиня – Сердце Гор… / Колибри, птичка-мушка, в безжизненной туманности / Ты сердце научила знать красочный узор! (К.Д. Бальмонт. «Колибри»). И, наоборот, узоры ткани, повторяющие объекты мира, – повсеместное воспроизведение этой функции: Певцам, высокое нам мило: / В нас разгоняет сон души / Днем – лучезарное светило, / Узоры звезд – в ночной тиши (А.А. Фет. «Е.И.В.»). «Ткачество выступает как образ бытия и творения. В упанишадах сказано, что все сущее выткано на воде, вода же выткана на ветре, ветер – на воздушном пространстве» [Адамчик, с. 202]. Ткачество – преимущественно женское занятие. Оно символизирует жизнь, взаимоотношения между людьми: Ты, сердце, сплети всепротяжные нити, / Крути златоцветность – и вновь, / От сердца до сердца, до моря, до солнца, / от солнца до мглы отдаленнейших звезд, / Сплетенья влияний, воздушные струны, / протяжность хоралов, ритмический мост (К.Д. Бальмонт. «Хвалите»).

Одной из древнейших метафор является «небо-книга». В современном русском языке она обозначается в виде второго понятийного признака концепта. Небо – это книга, звезды – это знаки, по которым люди читают судьбу: Ты и сам был когда-то мрачней и смелей, / По звездам прочитать ты умел, / Что грядущие ночи – темней и темней, / Что ночам неизвестен предел (А.А. Блок. «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух»). Звезды предвещают события: И милосердою судьбою / Мне было счастье суждено, / Что весь мой век я над собою / Созвездье видел все одно (Ф.И. Тютчев. «17-е апреля 1818»). Однако не всем доступно понимание таких предвестий: Вот – свершилось. Весь мир одичал, и окрест / Ни один не мерцает маяк. / И тому, кто не понял вещания звезд, – / Нестерпим окружающий мрак (А.А. Блок. «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух»).

Понятийные и символические признаки исследуемого концепта трудно разделимы. Отголоски былых верований и мифов мы находим в непонятных современному носителю языка признаках анализируемого концепта. Эти отзвуки древних взглядов на мир указывают на существовавшие мифологические представления и ненаучную картину мира. Исследование развития концептуальных структур в диахронии и в сопоставительном аспекте – перспективы особых направлений когнитивной лингвистики. Сложность таких исследований заключается в том, что многие концептуальные признаки в древних текстах отсутствуют, что связано со спецификой их функционирования. Воссоздать структуры концептов возможно, обратившись к фонду устного народного творчества. При этом особое внимание следует обращать на изменение категорий и форм мышления в разные эпохи, на смену верований и переходы в интерпретациях одних и тех же категорий.

Библиографический список

Афанасьев А.Н. Мифы, поверья и суеверия славян: в 3 т. М.; СПб., 2002.

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М., 2004.

Пименова М.В. Особенности репрезентации концепта чувство в русской языковой картине мира // Мир человека и мир языка. Кемерово, 2003.

Пименова М.В. Душа и дух: особенности концептуализации. Кемерово, 2004.

Пименова М.В. Концепт сердце: образ, понятие, символ. Кемерово, 2007.

Плотникова А.А. Звезды // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н.И. Толстого. Т. 2. М., 1999.

Потебня А.А. Мысль и язык. Киев, 1993.

Трубецкой С.Н. Новая теория образования религиозных понятий // Трубецкой С.Н. Собр. соч. Т. 2. М., 1908.

Урысон Е.В. Проблемы исследования языковой картины мира: аналогия в семантике. М., 2003.

Словари

Адамчик В.В. Словарь символов и знаков. М.; Минск, 2006. (В тексте – Адамчик.)

Большой академический словарь русского языка / гл. ред. К.С. Горбачевич. М.; СПб., 2006. (В тексте – БАС.)

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. М., 1993. (В тексте – Черных.)

Т.П. Рогожникова, Ж.Б. Есмурзаева

Языковые средства репрезентации концепта родина

в русской языковой картине мира

Характерной чертой современного языкознания является развитие когнитивной лингвистики, изучающей особенности усвоения и обработки информации, способы ментальной репрезентации знаний с помощью языка.

Язык каждой культуры имеет свои особенности и формирует у своих носителей определенный образ мира, представленный сетью понятий, характерной именно для данного языка. Однако сам язык непосредственно этот мир не отражает. Он отражает лишь способ представления (концептуализации) этого мира национальной языковой личностью [Мысоченко, 2005, с. 157]. Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые в законченном виде могут быть представлены в традиционных символах данной культуры [Колесов, 1995, с. 15]. Язык является также средством доступа к мыслительным единицам и достоверным инструментом исследования содержания и структуры концепта как «основной единицы ментального плана, содержащейся в словесном знаке и явленной через него как образ, понятие и символ» [Колесов, 1999, с. 5].

Концепт как сложный комплекс признаков имеет разноуровневую представленность в языке. Лексико-семантический уровень исследования дает возможность выявить набор групп признаков, которые формируют структуру того или иного концепта. Концептуальные признаки, являясь комплексными информационными структурами, проводят информацию о внеязыковой реальности, отражают в сознании людей свойства явлений и предметов окружающего мира и эксплицируются через значения языковых единиц. Способы выражения концептуальных признаков в семантике изучаемых языков служат своеобразным окном, через которое можно смотреть на то, как отражается мир в сознании представителей разных лингвокультур [Алефиренко, 1999, с. 30].

В данной статье речь пойдет о некоторых языковых средствах, репрезентирующих концепт родина в русской языковой картине мира, и их особенностях. Понятие «родина» сложное и многогранное, поскольку в нем актуализируется общественно-историческая практика людей, подытоживается опыт, накопленный за многовековую историю существования нации. Отношение к родине отражает общую иерархию ценностей и предпочтений русского человека. «Нет *чувства работы / природы / искусства, но есть чувство родины, “святей и чище” которого “людям никогда не обрести” (Фирсов)» [Воркачев, 2006, с. 26].

Анализ составляющей концепта родина на материале лексикографических источников [МАС, т. 3, с. 723; БТСРЯ, с .745; Даль, т. 4, с. 11; БССРЯ, с. 379; СО, с. 607; Ушаков, с. 22; РАС, с. 733; Ссин, с. 379] позволил выделить в ней следующие понятийные признаки [Пименова, 2007, с. 17]: 1. Родина – ‘мать’; 2. Родина – ‘земля, край отцов, где живут родные и близкие’; 3. Родина – ‘страна, в которой человек родился и гражданином которой человек состоит’; 4. Родина – ‘отечество, отчизна, государство’; 5. Родина – ‘место возникновения, зарождения чего-либо’.

Сложению данной структуры признаков предшествует многовековая история их концептуализации – сложнейшая проблема в общей теме «Концепт родина в русской языковой картине мира». По мнению В.В. Колесова, «признак – всегда образ, история каждого древнего слова и есть сгущение образов – исходных представлений – в законченное понятие о предмете» [Колесов, 2000, с. 11]. Процесс «сгущения» представлений в понятие позволяет выявить и осознать историко-этимологический анализ.

В основе слова родина лежит древнерусский корень -род-, образованный от индоевропейской основы *Hordhu. По мнению этимологов, в культе Рода отразился именно индоевропейский культ Hordhu – рода, собрания потомков. В славянской мифологии бог Родъ стал воплощением рода, единства потомков одного предка, который дарует жизнь, плодородие, долголетие. В древнерусских списках языческих божеств Родъ и связанные с ним женские мифологические существа рожаницы обычно следуют непосредственно за главными богами. Возникновение признака «родина – ‘мать’» связано именно с этим архетипическим представлением о матери сырой земле. В славянской мифологии умение рождать / родить означало силу женщины и животворящую силу земли (‘способность давать урожай семенем, плодами или иным чем, производить живую растительную силу’) [Мифы, с. 450–456, 384–385].

Этот признак актуален и в сознании современных носителей русского языка. Так, по данным «Русского ассоциативного словаря», почти треть реакций (65) на слово-стимул родина представлено лексемой мать [РАС, с. 420, 428, 558]: Волгоград – город-герой, куда родина-мать зовет («Человек и закон», 1 канал, 15.02.2007); Родина – мать, умей за нее постоять (НМ, с. 87); Милая, многострадальная наша Родина! Ты равно мать всем своим детям (КО, с. 7–9); …отметил, что в столице образ Родины-матери уже запечатлен в скульптурах на Поклонной горе и в Крылатском («Вечерняя Москва», 16.05.2002).

Признак родины как ‘земли, края отцов, где живут родные и близкие’ этимологически связан с наименованиями отчина, отечество и отчизна, которые являются словами, образованными от одной общеславянской основы *otьk (в старшем значении это ‘земля отцов’). Отчизна ‘место рождения, родина’: Отчизна всякому мила [СЦСРЯ, с. 140]; отечество, родина: Рыбам море, птицам воздух, а человеку отчизна вселенный круг [Даль, т. 2, с. 600]. Данное толкование нашло отражение в словаре В.И. Даля: родина – ‘родимая земля, чье место рождения’; в широком значении это ‘земля, государство, где кто родился’; в узком – ‘город, деревня’: И кости по родине плачут. Родима деревня краше Москвы. Он родимую землицу защитную в ладанке носит [Даль, т. 4, с. 11]. Родина – ‘место, где кто родился’: Здесь моя родина [СЦСРЯ, с. 67].Думается, что в современном русском языковом сознании этот признак соответствует понятию «малая родина»: …а на состарившихся дачных улицах большими стали Колюня с друзьями, которые убожества малой родины еще не видели, но отныне владели всеми ее богатствами (А.Н. Варламов. «Купавна»); Жду вас в гости на родине моей – в северном русском городе Великом Устюге («Мурзилка», 2002, № 12); Для многих писателей и для меня тоже милая малая родина – самое притягательное место на свете (Айсли, «Известия», 14.08.2002); Прежде думал, что знания мне понадобятся только на моей малой Родине, так как никуда уезжать не собирался («Аграрный журнал», 15.02.2002); Впрочем, апологеты теории «малой родины», якобы запавшей в душу каждого столичного жителя, были бы расстроены, узнав, что Тарковский, заехав на один день в Юрьевец… был крайне раздосадован и почти не узнал город своего детства… («Известия», 05.04.2002); А родина у меня особенная: село знаменитое, у него потрясающая история («Аграрный журнал», 15.02.2002); Дедушка давно мечтал посетить места, где родился, где лежат в могиле его предки, одним словом – родину (А.Н. Рыбаков. «Тяжелый песок»).

Значение родины как ‘страны, в которой человек родился’, впервые встречается в конце XVIII в. в произведениях Г.Р. Державина [Фасмер, с. 491]. На сегодняшний день это значение первично. Так, в словаре С.А. Кузнецова родина – ‘страна, в которой человек родился и гражданином которой является’; ‘отечество’. Наша р. Россия [БТСРЯ, с. 1125], в словаре Д.Н. Ушакова родина – ‘Отечество’; ‘страна, в которой человек родился и гражданином которой он состоит’. Мы любим свой язык и свою р.; ‘место рождения кого-н.’. Р. Ломоносова – деревня Денисовка близ Холмогор [Ушаков, с. 22]; в словаре С.И. Ожегова родина – ‘Отечество, родная страна’. Защита социалистической Родины [СО, с. 607]. Считаем, что данный признак соответственно актуализируется в речи в значении ‘большая родина’: Такого откровенного советского подхода к людям («раньше думай о Родине, а потом о себе») тут не слышали лет пятнадцать («Время МН», 26.07.2003); Мы боремся против религиозных и общественных организаций, финансируемых из-за рубежа, если их деятельность создает угрозу для безопасности нашей Родины, для нашей духовности и культуры («Завтра», 25.07.2003); У многих ностальгия по родине со временем притуплялась, у Георгия Владимировича, напротив, с годами обострялась («Звезда», 2003, № 6); Каков бы ни был режим – Россия наша Родина («Завтра», 22.08.2003).

Использование лексем синонимического ряда «родина – отечество – отчизна» отечество и отчизна в значении ‘страна, где родился данный человек и к гражданам которой он принадлежит’ в современном русском языке является стилистически маркированным (книжн., высок.). Чаще всего они встречаются в художественных произведениях (преимущественно XIX в.), в публицистике, в официальной речи, где они участвуют в создании торжественной тональности текстов. Соотношение ключевых слов концепта можно свести к понятийной оппозиции «природное» (родина) – «идеальное» (отечество, отчизна). Приведем примеры из «Большого синонимического словаря русского языка»: Ломоносов страстно любил науку, но думал и заботился исключительно о том, что нужно было для блага его родины. Он хотел служить не чистой науке, а только отечеству (Н.Г. Чернышевский. «Очерки гоголевского периода русской литературы»); Это – моя родина, моя родная земля, мое отечество, – и в жизни нет горячее, глубже и священнее чувства, чем любовь к тебе… (А.Н. Толстой. «Что мы защищаем»); Но пылала в его беспокойной крови / К милой родине чистая сила любви. / Этот взрыв до сих пор над курганом гремит, / Это пламя на стяге отчизны горит (М.А. Дудин. «Памяти военного моряка Михаила Паникако») [БССРЯ, с. 379].

Перенос значения родины как ‘места рождения кого-либо’ на ‘место возникновения, зарождения чего-либо’ также представлен в сознании русских носителей языка: На родину Шопена, Костюшко и Даниэля Ольбрыхского из далеких Соединенных Штатов Америки приехали три инструктора Таможенной службы («Криминальная хроника», 08.07.2003); Поэтому посмотрим, как это качество создается на родине продукта («Автопилот», 15.05.2002); А в США, на родине Yahoo.com – нет, так что Yahoo! без труда выиграл встречный процесс в Калифорнии («Известия», 27.02.2002); Это не только колыбель образования, но и родина регби («Туризм и образование», 15.06.2006); В 25 км от Дагомыса находится родина русского чая – селение Солохаул (Там же, 15.03.2001).

Восприятие родины у каждого человека различно, поскольку отражает индивидуальное представление об этом понятии. Родине можно служить: Служи родине хорошо, как мы сказали («Октябрь», 2001, № 8). За нее сражаются: Раз ты сражаешься за Родину, то будь добр – посвяти борьбе все силы («Новый мир», 1997, № 11). Ее покидают, проведывают, к ней возвращаются: Он покинул родину в багажнике посольского автомобиля («Коммерсантъ-Власть», 1998, № 10); …чудом живым и невредимым вернулся на родину (И. Кио. «Иллюзии без иллюзий»); …потому что это было так кстати: проведав покойных родителей, проведать родину – хутор Зоричев (Б. П. Екимов. «Пиночет»). О ней помнят, ее вспоминают: …вспомнил свою родину, рязанское село на берегу узкой речки (И. Грекова. «На испытаниях»). Ей изменяют: …но рыжая сказала: «Лучше б он изменил мне, чем Родине! Мне б тогда легче было его простить! (А.И. Солженицын. «В круге первом»). По ней тоскуют, скучают: …он, как и дочь его Рахиль, скучал по родине (А.Н. Рыбаков. «Тяжелый песок»); Я оттого завыл, что вроде слышу, как на колокольне бьют. Тоска меня берет по родине (В.М. Шукшин. «Калина красная») и т.д.

Родина может быть покинутой: Это была Россия, покинутая родина, видевшая его расцвет и славу (К.Г. Паустовский. «Орест Кипренский»); великой: Один небритый татуированный зэк, поднимая кружку, сказал: – За нашу великую родину! За лично товарища Сталина! (С.Д. Довлатов. «Наши»); исторической или второй: Николай Владимирович Кравец, русский, нашедший в Дании вторую родину («Новый мир», 2001, №№ 1–2,); Арон Купершток отбывает на историческую родину. Ура! (В.Н. Войнович. «Иванькиада, или рассказ о вселении писателя Войновича в новую квартиру»); нашей, своей: …которые многие годы борются за правду о своей родине (Д.А. Гранин. «Месяц вверх ногами»); Да не за углом, не за поворотом – в столице нашей Родины, самом блудливом городе страны (В.П. Астафьев. «Обертон») и т.д.

Рассмотрев понятийные признаки концепта на материале лексикографических источников и данных «Национального корпуса русского языка», мы предприняли попытку выявить концептуальные признаки концепта родина. Такая форма анализа позволяет отобразить национальную специфику рассматриваемого концепта как составляющей языковой картины мира.

Историко-этимологический анализ ключевых слов концепта позволяет проследить, как постепенно формируется ядро – периферия в структуре концепта, выявить процессы актуализации, замещения, идеологизации определенных концептуальных признаков, основанной на исторически первичных смыслах.

Библиографический список

Алефиренко Н.Ф. Спорные проблемы семантики. Волгоград, 1999.

Воркачев С.Г. Слово «Родина»: значимостная составляющая лингвоконцепта // Язык, коммуникация и социальная среда. Воронеж, 2006.

Колесов В.В. «Жизнь происходит от слова…». СПб., 1999.

Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000.

Колесов В.В. Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции // Язык и этнический менталитет. Петрозаводск, 1995.

Мысоченко И.Ю. Языковая картина мира: концептуальный анализ // Проблемы концептуализации действительности и моделирования языковой картины мира: сб. науч. трудов / отв. ред. Т.В. Симашко. Вып. 2. Архангельск, 2005.

Пименова М.В. Концепт сердце: Образ. Понятие. Символ. Кемерово, 2007.

Словари

Большой толковый словарь русского языка / под ред. С.А. Кузнецова. СПб., 2001. (В тексте – БТСРЯ.)

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М., 1999–2003.

Кожевников А.Ю. Большой синонимический словарь русского языка. Речевые эквиваленты: практический справочник: в 2 т. Т. 2. СПб., 2003. (В тексте – БССРЯ.)

Мифы народов мира: энциклопедия / гл. ред. С.А. Токарев. Т. 2. М., 1997. (В тексте – Мифы.)

Ожегов С.И. Словарь русского языка / под ред. Н.Ю. Шведовой. М., 1984. (В тексте – СО.)

Русский ассоциативный словарь. Т. 1. М., 2002. (В тексте – РАС.)

Словарь русского языка: в 4 т. / под ред. А.П. Евгеньевой. М., 1984. (В тексте – МАС.)

Словарь синонимов русского языка: в 2 т. / под ред. А.П. Евгеньевой. Т. 2. Л., 1971. (В тексте – Ссин.)

Словарь церковно-славянскаго и русскаго языка, составленный вторымъ отделениемъ Императорской академiи наукъ. СПб., 1847. (В тексте – СЦСРЯ.)

Толковый словарь русского языка: в 4 т. / под ред. Д.Н. Ушакова. Т. 3. М., 2000. (В тексте – Ушаков.)

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. 3. М., 1971. (В тексте – Фасмер.)

Источники

Кубасова О.В. Любимые страницы: учебник для 2 кл. по лит. чтению: в 2 ч. Ч. 1. Смоленск, 2002. (В тексте – КО.)

Новицкая М.Ю. Введение в народоведение: родная земля: учебник для 4 кл.: в 2 ч. Ч. 1. М., 2003. (В тексте – НМ.)

Е.А. Пименов

Религиозные и национальные признаки концептов дух, spirit и Geist

Язык играет важную роль в процессе познания. С его помощью человек кодирует и перерабатывает информацию о мире. Мир есть организованная иерархия различных одновременно осуществляющихся способов существования человека как существа природного, социального, практического, духовного, включенного в отношения со значимой и соотносимой с ним объективной реальностью. Мир человека есть способ организации и развития его жизнедеятельности в определенной культурной форме, в имеющемся культурном пространстве. Картина мира включает в себя элементы окружающей действительности, оценочно осмысленные национальным языковым сознанием на основе жизненного и творческого опыта. Это – целостный, глобальный образ мира, который является результатом всей духовной активности человека. Еще В. фон Гумбольдт отмечал, что «язык тесно переплетен с духовным развитием человечества и сопутствует ему на каждой ступени его локального прогресса или регресса, отражая в себе каждую стадию культуры» [Гумбольдт, 1984, с. 48].

Языковая картина мира, продукт распредмечивания действительности, суть иерархически ценностно выстроенной вербализованной понятийной системы, базирующейся на человеческих представлениях о мире [Красавский, 2001, с. 23]. Языковая картина мира представляет собой неотъемлемую составную часть общей концептуальной картины мира, которая включает в себя знания социума о предметах объективной действительности, знания и представления народа о внешнем и внутренним мире. Эти знания формируются в виде системы концептов.

Язык отражает процесс познания, выступая как основное средство выражения мысли. Язык начинает восприниматься как путь, по которому можно проникнуть не только в современную ментальность, но и в воззрения древних людей на мир, на общество и на самих себя. В центре внимания исследователей оказывается проблема взаимодействия человека, языка и культуры. Каждому языку присущ свой способ концептуализации действительности, который имеет специфические национальные и универсальные черты. «Мышление, язык кажутся нам теперь единственным в своем роде коррелятом, картиной мира» [Витгенштейн, 1994, с. 124]. Носители разных языков, по мнению В. фон Гумбольдта, видят мир по-разному, через призму своих национальных языков: «Язык – это мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека» [Гумбольдт, 1984, с. 304]. Язык в свою очередь передает определенное «видение» мира народа, и это «видение» имеет ряд своих особенностей.

Сформировавшаяся антропологическая парадигма знаний исходит из допущения того, что человек познает мир через осознание своей практической и теоретической деятельности в нем. «Язык антропоцентричен: он предназначен для человека, и вся языковая категоризация объектов и явлений внешнего мира ориентирована на человека; это общая черта всех языков. Каждый язык национально специфичен. При этом в языке отражаются не только особенности природных условий и культура, но и своеобразие национального характера его носителей» [Вежбицкая, 1997, с. 21].

Основной термин, используемый когнитивной лингвистикой, – концепт. Посредством концепта изучается ментальность народа. В.В. Колесов пишет, что концепт культуры «в границах словесного знака и языка в целом предстает в своих содержательных формах как образ, как понятие и как символ» [Колесов, 1999, с. 81]. Исследователь отмечает, что «в данном случае под концептом следует понимать не CONCEPTUS (условно передается термином “понятие”), а CONCEPTUM – “зародыш, зернышко” первосмысла, из которого и произрастают в процессе коммуникации все содержательные формы его воплощения в действительности» [Там же]. Таким образом, в позиции В.В. Колесова прослеживается мысль о том, что концепт – это первооснова, фундамент, который «диктует говорящим на данном языке, определяет их выбор, направляет мысль, создавая потенциальные возможности языка-речи» [Там же, с. 36].

Одним из ведущих направлений когнитивной науки является изучение знаний, используемых в ходе языкового общения. У терминов «значение» и «концепт» важными и дифференцирующими выступают когнитивные и коммуникативные факторы существования языка. Так, когнитивная сторона языкового знака (концепт) относится к субъективному его содержанию, это проявляется в сочетаемостных свойствах того или иного языка. Отсюда – возникновение окказионализмов. Коммуникативная сторона (значение) определяется использованием знака для передачи некоторого общего знания.

В языковой картине мира содержится большая информация о системе ценностей народа, об особенностях видения и представления отдельным человеком. В.И. Карасик и Г.Г. Слышкин отмечают, что «лингвокультурный концепт отличается от других ментальных единиц акцентуацией ценностного элемента. Центром концепта всегда является ценность, поскольку концепт служит исследованию культуры, а в основе культуры лежит именно ценностный принцип» [Карасик, Слышкин, 2001, с. 77]. Ценностная составляющая структур концептов отображает не только систему ценностей, свойственную конкретной культуре, но и способы вторичной концептуализации, относящейся к сфере внутреннего мира человека. При этом каждая культура идет двумя путями познания: используя общечеловеческие и национально специфические категории познания (см. подробнее [Пименова, 2004]).

В тексте Библии частотно выражение нищие духом. Такому состоянию духа дается оценка – люди, которые нищие духом, блаженны (Мф. 5: 3; Лк. 6: 20). В русской, английской и немецкой концептосферах признак нищеты духа был расширен. Рассмотрим это явление на примере признаков ‘богатство’ и ‘бедность’, отмеченных у концептов дух, spirit и Geist [Пименова, Пименов, 2004, с. 57–62].

При помощи признака ‘богатство’ у концепта Geist могут быть описаны ситуации остроумия (Geistreichelei «остроты»). В русском языке этот признак у концепта дух совмещается с национальным признаком: Увы! Все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самопожертвования (Н.В. Гоголь. «Мертвые души»). Богатство духа в русском означает духовную гармонию, бедность духа – духовную нищету, ср. в английском: to be concerned about one’s spiritual welfare, где welfare – ‘благосостояние, благополучие’; to be in royal spirits «быть в ударе», где royal – ‘разг. роскошный; королевский’; a money-making spirit, где money-making – ‘стяжательский’; poor in spirit Bible; poor-spirited «трусливый, малодушный», букв. ‘духовно бедный’; In poor spirits; geistreich «остроумный», букв. ‘богатый духом’. Ср. также в немецком: in Gesellschaft geistreichelt er gerne «в обществе он судорожно пытался острить», букв. «пытался [показать себя] богатым духовно». Признак ‘бедность’ у концепта spirit используется для описания настроения: poor spirits «уныние; упадок духа»; You’ll been in poor spirits for so long, a little amusement will do you good (S. Maugham. «A man with a conscience»). Немецкий концепт Geist при помощи признака ‘бедность’ реализует значение ‘болезнь’ (Geistarmut «душевное заболевание», букв. ‘нищета духа’, geistige Behinderung «душевное заболевание», букв. ‘духовное’). Другими словами, социальные признаки ‘бедность’ и ‘богатство’ способны выразить в духовной сфере деятельности человека как умственные способности и знания, так и психическое его состояние.

Ценностная составляющая концепта дух восходит к религиозным представлениям о триипостасности Бога: третья ипостась Бога – Дух Святой. Для русского, немецкого и английского народов христианство является общей религией (вопрос о православии, католичестве и протестантизме в данной статье не затрагивается) и, следовательно, текст Библии повлиял на общность признаков концептов дух, spirit и Geist у этих народов. Каким предстает дух в Библии? Каковы его основные концептуальные признаки?

Дух – третья ипостась Бога, чистый дух: Дух Божий носился над водою (Быт. 1: 2); Бог есть дух (Ин. 2: 24). Дух является создателем человека: Дух Божий создал меня (Иов 30: 4); Дух животворит (Ин. 6: 63). Именно Дух Божий есть свет в человеке: Светильник Господень – дух человека (Пр. 20: 27).

Дух – способность к провозглашению истины, к провидению, пророчеству, предвидению: человека, в котором был бы Дух Божий (Быт. 41: 38); есть дух пророчества (Отк. 19: 10); На нем был дух Господень (Суд. 3: 10); Дух истины, который от Отца исходит (Ин. 15: 26). Истина и дух уравниваются, в этом случае дух, истина и Бог являются синонимами: Когда же приидет он, Дух истины (Ин. 16: 13).

Дух – небожественное в человеке, бес, нечистый (дух): когда нечистый дух выйдет из человека (Мф. 12: 43; Лк. 11: 24); нечистого духа удалю с земли (Зах. 13: 2).

Дух есть жизнь: в котором есть дух жизни (Быт. 6: 17; 7: 15); Ибо я скоро умолкну и испущу дух (Иов 13: 19); в твою правую руку предаю дух мой (Пс. 30: 6); все, что имело дыхание духа жизни (Быт. 7: 22). Бог дарует жизнь. После смерти человека его дух возвращается к Богу: а дух возвратился к Богу (Ек. 12: 7); Господи Иисусе, прими дух мой (Деян. 7: 59). Дух животных уходит в землю: дух животных сходит ли вниз, в землю? (Ек. 2: 21).

Дух есть воздух: испустил Исаак дух и умер (Быт. 35: 29); дух Божий в ноздрях моих (Иов 27: 3).

Дух есть нематериальная часть человека: дух всякой человеческой плоти (Иов 12: 10); покрою вас кожей, и введу в вас дух (Иез. 37: 6); дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26: 41); ибо дух плоти и костей не имеет (Лк. 24: 39). Человек состоит не только из плоти, но и из духа и души: ваш дух и душа и тело во всей целостности (1 Фес. 5: 23).

Дух есть призрак: тогда ожил дух Иакова, отца их (Быт. 45: 27).

Дух есть физическое состояние человека: Господь послал на него дух опьянения (Ис. 19: 14); ибо навел на вас Господь дух усыпления (Ис. 29: 10). Этот признак не свойственен ни русской, ни английской картине мира (см. подробнее: [Пименова, 2004]).

Дух есть смелость, храбрость: Он укрощает дух князей (Пс. 75: 13).

Дух есть настроение, эмоциональное состояние: Тогда успокоился дух их против него (Суд. 8: 3); дух злой отступал от него (1 Цар. 16: 23); от духа гнева Его (Иов 4: 9); сокрушение духа (Пр. 15: 4); суета и томление духа (Ек. 1: 14). Дурное расположение духа воздействует на плоть: а унылый дух сушит кости (По. 17: 22).

Дух – волеизъявление, желание: куда дух хотел идти, туда и шли (Иез. 1: 12).

Интересна стихийная дифференциация признаков духа. Дух предстает как воздух, когда описываются эмоции: от дуновения духа гнева его (2 Цар. 22: 16; Пс. 17: 16), и жизнь-воздух: испустил дух (Мк. 15: 37; 15: 39). Дух описывается как вода для передачи ситуаций благословения: вот, изолью на вас дух мой (Пр. 1: 23), а также испытания благих чувств: изолью дух благодати и умиления (Зах. 12: 10).

Н.Д. Арутюнова определяет концепты как «понятия обыденной философии», которые возникают «в результате взаимодействия таких факторов, как национальная традиция и фольклор, религия и идеология, жизненный опыт и образы искусства, ощущения и системы ценностей» [Арутюнова, 1998, с. 3]. Таким образом, согласно данному подходу концепт является отражением определенных ценностей общества, хранящихся в сознании индивидуумов, привнесенных религиозными контекстами.

В Библии основными ценностями духа выступают премудрость, знание, благодать и благочестие, праведность, совесть (рациональные и религиозно-этические ценности): которых я исполнил духа премудрости (Исх. 28: 3); дух премудрости (Вт. 34: 9); дух ведения и благочестия (Ис. 11: 2); но дух жив для праведности (Рим. 8: 10); дух благодати (Евр. 10: 29); совесть моя в духе Святом (Рим. 9: 1). Ценность духа подчеркивается необходимостью его спасения: чтобы дух был спасен (1 Кор. 5: 5). Ценность духа заключается в его способности прямого общения с Богом: хотя дух мой и молится (1 Кор. 14: 14). Дух Божий есть благо для человека: Ты дал им Духа Твоего благого (Неем. 9: 20). Благо, даруемое человеку в виде духа, не может быть измеряно и не имеет эквивалента ценности: ибо не мерою дает Бог Духа (Ин. 3: 34); получите Дар Святого Духа (Деян. 2: 38).

Язык является одной из форм отражения культуры и может быть самой значимой формой, в том числе и в плане той информации, которая может быть получена на основе его анализа, так как в языке фиксируются и воспроизводятся социальные, этические, этнические и идеологические концепты и стереотипы, которые характеризуют менталитет, образ жизни, социальные, этические, культурные ценности, нормы поведения определенного этноса. Существует культурная картина мира, внутри которой функционируют дополнительные компоненты: политические, экономические, художественные; одним из важнейших является религиозный компонент. Все эти компоненты составляют такой феномен, как культурная картина мира. Каждая культурная картина мира наделена специфическими чертами. Большое влияние на культурную картину мира оказывает история народа. Это проявляется при исследовании структур концептов [Пименова, Пименов, 2004, с. 57–62].

Так, например, немецкий народ в своей истории сталкивался с другими народами, общение с которыми позволило ему отделить собственные качества от качеств, присущих иным народам. Такое познание отпечаталось в структуре концепта Geist. В структуру данного концепта входят признаки ‘немецкий’ и ‘турецкий’. Признаками ‘немецкий’ и ‘турецкий’ определяется особая – духовная – жизнь человека и народа: die Entwicklung des deutchen Geisteslebens; Istanbul, wo dem Bundespräsidenten nach Gesprächen mit Vertretern des türkichen Geisteslebens … die Ehrendoktorwürde … verliehen wird (Welt). Русский народ исторически взаимосвязан с другими народами, что также наложило отпечаток на концептосферу внутреннего мира. В русской языковой картине мира частотным выступает признак ‘русский дух’: русский дух; русским духом пахнет (фольк.). Русский дух – это традиционный уклад жизни народа, традиционный пейзаж: Там русский дух! Там Русью пахнет! (А.С. Пушкин. «Руслан и Людмила»). Сила и величие духа – в единстве народа: Какой великий дух в вождях!; Свершило храбрых россов рвенье; / Великий дух был вместо крыл (Г.Р. Державин. «На взятие Измаила»). Для русской культуры важнейшими характеристиками русского духа является православная идея мученичества: А на стене над ними [иконами. – Е.П.] – прекрасный портрет нашего страстотерпца, мученика глубин русского духа, Достоевского (К.Д. Бальмонт. «Рознь»). Концептом дух, определяемым признаком ‘русский’, передается сложное значение ‘манеры поведения, внутреннего настроя, настроения’: Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка (Л.Н. Толстой. «Война и мир»). Признак ‘немецкий’ у концепта дух позволяет передавать значение ‘традиции, обычаи народа’: Словом, он [Гаврила Афанасьевич Ржевский. – Е.П.] был коренной русский барин, по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины (А.С. Пушкин. «Арап Петра Великого»); – Да и мне они не по сердцу: ветрогон, слишком набрались немецкого духу (Там же). В Библии национальные признаки концепта дух не упоминаются вовсе.

Менталитет представляет специфику отражения мира (как внешнего, так и внутреннего мира человека), специфику, которая детерминирует свои способы реагирования (то есть поведения, в том числе и речевого) достаточно большой общности людей. Язык можно было бы назвать народной энциклопедией, фиксирующей все знания и опыт предыдущих поколений. В языке хранится все, что было познано народом на протяжении своей истории существования, «язык и интеллектуальный уклад ввиду их постоянного взаимодействия нельзя отделить друг от друга» [Гумбольдт, 1984, с. 196].

Особую область исследования образуют работы, посвященные процессам познания. Язык ни на одном этапе своего развития не выступает в качестве самостоятельной креативной силы и не создает своей собственной картины мира, он лишь фиксирует концептуальный мир, первоначальным источником которого является реальный мир.

При анализе языкового мышления и познания мира следует исходить из следующего понимания мира: 1. Мир является единым для всех. Хотя люди живут в различных частях мира и для них характерны различные психологические и ментальные миры, данные миры, взятые в целом, являются едиными для всех. Однако языки нам преподносят иное: вúдение мира каждого народа, помимо черт универсальности, обладает этноспецификой. 2. Мир носит континуумный характер. Человек делит мир как физически (с помощью границ и социальных установок), так и с помощью языка.

Познавательные концепты противопоставлены художественным концептам. В художественном концепте заключены понятия, представления, чувства, волевые акты. Как пишет Л.Ю. Буянова, «каждый художественный текст / дискурс можно интерпретировать как личность, завершившую речевой акт, но не перестающую мыслить. Множество интерпретаций, множество воспринимающих, множество ассоциаций, связанных с перцепцией каждого конкретного текста, характеризуются неопределенностью и непредсказуемостью реакции. Художественный концепт является как бы заместителем образа, в силу чего природа художественного освоения мира отличается эмоционально-экспрессивной маркированностью, особым словесным рисунком, в котором красками выступают эксплицируемые вербальными знаками образы и ассоциативно-символьные констелляции» [Буянова, 2002, URL].

В.И. Карасик и Г.Г. Слышкин в работе «Лингвокультурный концепт как единица исследования» рассматривают проблему концептуальных исследований. Они выдвигают несколько важных принципиальных положений, в частности: 1. Лингвокультурный концепт – условная ментальная единица, используемая в комплексном изучении языка, сознания и культуры. 2. Соотношение лингвокультурного концепта с тремя назваными сферами может быть сформулировано следующим образом: 1) сознание – область пребывания концепта (концепт лежит в сознании); 2) культура детерминирует концепт (то есть концепт – ментальная проекция элементов культуры); 3) язык и / или речь – сферы, в которых концепт опредмечивается [Карасик, Слышкин, 2001, с. 76].

Исследования по сопоставлению концептуальных сфер показывают, что существуют фрагменты картин мира, которые были особенно полезны при анализе различных культур: они оказываются лексически воплощенными во всех языках мира. Эти фрагменты дают нам возможность говорить о духовном единстве человечества, несмотря на разнообразие мировых культур. Концептуальные универсалии могут быть обнаружены только путем концептуального анализа, основанного на данных многих языков мира.

Библиографический список

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998.

Буянова Л.Ю. Концепт «душа» как основа русской ментальности: особенности речевой реализации // Культура. 2002. № 2 (80). URL: HYPERLINK «http://www.relga.rsu.ru» http://www.relga.rsu.ru.

Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1997.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст