Эта чрезвычайно сложная, деликатная. Все, или почти все, с ней с


ПРЕДИСЛОВИЕ

Написанная в жанре научной публицистики книга Игоря Мельниченко “Когда и сколько заплатили Иуде Искариоту” посвящена истории возникновения и развития иудаизма и христианства. Тема эта чрезвычайно сложная, деликатная. Все, или почти все, с ней связанное в результате многовековой традиции обрело положение непререкаемых церковно-религиозных истин, не терпящих вокруг себя суеты светских сомнений. Случается, что яркая публицистичность произведения, не сдерживаемая ответственностью перед прошлым, способна внушить читателю идеи очень далекие от действительности, иногда совершенно ложные. Примеров тому множество, особенно последнего времени. Убежден, что в таких работах главным должно быть не литературное мастерство автора и не его “право на вымысел”, а способность к исследовательскому поиску, обоснованность и корректность выводов, честность перед самим собой и читателем.

Удалось ли все это Игорю Мельниченко? В значительной мере, да. Знакомство с рукописью книги убеждает в том, что ее автора действительно больше волновала научная доказательность собственных сомнений и выводов, чем литературная экстравагантность их подачи.

Анализируя названия и оценивая стоимость денежных единиц, упоминаемых в Новом Завете, И.Мельниченко обратил внимание на имеющиеся анахронизмы, что свидетельствует о временном разрыве между появлением притч Иисуса Христа и канонических евангельских текстов. Как показывает автор, если притчи вне сомнений относятся к I в. н. эры, то тексты Евангелий могут быть датированы не ранее чем IV в. н. эры. Нумизматические аргументы позволили прийти также к выводу, что греческий перевод Библии с ее арамейского оригинала не мог возникнуть ранее второй половины III в.н. эры.

Полученные новые даты, которые существенно отличаются от хрестоматийных, дали возможность высказать интересное положение о проблеме возникновения монотеизма. Основываясь на текстологическом анализе оригинальных библейских текстов, а также на ряде других античных источников, автор книги утверждает, что христианство и иудейство вышли из “общего иудеохристианского дома”.

Предваряя публикацию книги этим небольшим предисловием, я не имел в виду выписать ей некий сертификат научной безупречности. Многие её положения безусловно вызовут полемику, отдельные – консервативное неприятие. И все же, будучи убежден в полезности этой яркой и искренней книги, считаю целесообразным рекомендовать её широкому читателю.

П.П. Толочко, академик Национальной академии наук Украины

ВВЕДЕНИЕ, которое нужно прочесть

Воспринимая введения как рудимент, как некий литературный аппендикс, их зачастую опускают. Читатель прав. Однако содержание этой книги может быть сочтено сказкой. На этот случай и написано введение — пусть тогда будет и присказка.

Вопросы мировоззренческие к излагаемому имеют косвенное отношение. Поэтому в наш утомленный философией век их следовало бы не касаться. И все же, коснемся. Это поможет сразу получить общие оценки.

Бог — есть постулат, прозрачной гранью отделяющий предопределенность от таинства свободы воли и выбора, мир раскрепощающей иррациональности — от вязкой и цепкой логики знания, веру — от неверия. Явного антагонизма здесь нет, можно принимать или не принимать постулат. В небольшую щелку «можно», предоставляющего право выбора, свободно пролазит чертик атеизма, упрямо верующего, но скрывающего свою веру. Бога нет! — тоже вера.

Постулаты не опровергают. Для неверующего бог есть, начиная с того рубежа, где появляются ленивые самоограничения свободы воли. Для верующего — пока его успокаивающее чувство предопределенности не расходится резко с жизнью. Так что верующими, в широком смысле слова, являются все.

Неверие — всегда беспокойный поиск, вера — спокойное ожидание, стойкая убежденность. Но…

«Я ошибался! — кричал совсем охрипший Левий. — Ты бог зла! Или твои глаза совсем закрыл дым из курильниц храма, а уши твои перестали что-либо слышать, кроме трубных звуков священников. Ты не всемогущий бог. Ты черный бог. Проклинаю тебя, бог разбойников, их покровитель и душа».

Булгаковский евангелист Левий Матвей вовсе не отчуждает своего бога, это искания в обусловленных верой пределах. В «Мастере и Маргарите» отчаявшийся Левий, сталкиваясь с жестокостью и переживая личную психологическую драму, отчаяние обращает в ревность о боге. Он готов отступить от того, что записывал за своим учителем, и, подталкиваемый мутящей сознание жаждой мести, ищет нож.

«Совсем охрипший Левий» неявно формулирует философскую проблему теодицеи (богооправдания), с которой у слабого человека соседствует и богоосуждение: если бог хочет и может устранить в мире зло, то почему он бездеятелен, почему зло неистребимо? Если он хочет, но не может, то он бессилен, как человек. То есть — не бог. Если может, но не хочет, то он не то что не всеблаг, он зол, и тогда обыкновенный человек становится божественнее бога. Если, наконец, не может и не хочет, то тем более — бог не бог.

Подавленный жгущим отчаянием верующий Левий поневоле поставил бога-покровителя перед судом своей совести. Но слова гнева угаснут одно за другим, Левий смягчится. Смягчится даже по отношению к прокуратору Иудеи, который послал на казнь безвинного с точки зрения законов разума. Смирившийся Левий попросит у прокуратора кусок пергамента и пожелает остаться созерцателем предопределенного мира добра и зла.

Приведенный парадокс теодицеи известен с древнейших времен и является источником оправдания иррациональности бога и собственных действий, направленных на его защиту, ибо попытка логически оценить пространство противоречивой нравственности, в котором живет верующий человек, может приводить к внутреннему смущению и даже разрушению религиозности: я верую в Бога и способен, опираясь на свои оценки, бросить ему вызов.

Верующие подсознательно теодицею распространяют на богословие. И тогда она, становясь уже «религиеоправданием», нетерпима и агрессивна как средство защиты собственных религиозных представлений.

Такая расширенная теодицея одновременно и искренна.

Пусть нас больше не упрекают в недостатке ясности, ибо мы этим гордимся! — заявлял крупный физик и философ-богослов Паскаль. — Следует признать истинность религии в самой ее непостижимости, в малой нашей просвещенности в ней и в нашем безразличии по отношению к ее постижению.

Тогда каковы же признаки лжи? — возражал ему в литературной полемике Вольтер. — Как! Чтобы тебе поверили, достаточно сказать: я темен, я непостижим?

Вольтер отнюдь не являлся атеистом, как иногда сейчас полагают. Вслед за выдающимся математиком и философом Лейбницем он пришел к сверхприродному Творцу, не поддающемуся оценке в пределах действия разума. Язвительное — непостижим — сказано всуе. Спор же велся не о Боге как таковом, а о Библии. Во времена великих открытий в области разума теодицею распространили и на содержание этой книги: «истинность… в самой ее непостижимости… в нашем безразличии по отношению к ее постижению».

С XVIII века проблема остается неизменной. В дело вмешалась светская наука, но положение никак не прояснилось, а точнее сказать — еще больше запуталось. Хрупкую цепочку действительность — легенда — миф ученые библеисты жестко скрепили, и в начальном звене ее оказалась настолько искаженная действительность, что ее можно принять лишь как объект догматической веры. Так что положение с проблемой теодицеи, распространенной на содержание Библии, разве что усугубилось. Искренне сказанные когда-то Паскалем слова сегодня может с большим основанием повторить любой верующий. Но их может повторить в качестве не теодицеи, а — позволим себе такой неологизм — наукооправдания и любой ученый, занимающийся Библией.

Для верующего парадокс теодицеи устраняется при принятии постулата о непостижимости Бога. А вообще-то, более ясное и оголяюще откровенное решение проблемы появилось задолго до Паскаля: «Угодно было Богу посредством глупости оглашенного учения спасти уверовавших» — I Послание Коринфянам (1.21).

В сфере же науки постулаты о непостижимости чего-либо недопустимы, так как по определению науки — это область рациональных знаний, и любая «глупость» может и должна рассматриваться как объект исследования. Поэтому наукооправдание будет осуществляться (и осуществляется в библеистике) — позволим себе и метафору — совсем охрипшим голосом, как у булгаковского Левия.

Чтоб уяснить современное положение дел и с теодицеей, и с библеистским наукооправданием, приведем текст, взятый из двух последних переводов православной Библии — русской и украинской.

Бытие (9.3-5): «Все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все. Только плоти с душею ее, с кровию ее, не ешьте. Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки брата его».

Отрывок не очень понятен, но если внимательно вчитаться, то речь, в частности, может идти и о запрете людоедства. А вот что написано в украинском переводе: «Усе, що плазує, що живе воно, буде вам на їжу. Як зелену ярину Я віддав вам усе. Тільки м’яса з душею його, цебто з кров’ю його, не будете ви споживати».

До сих пор все шло гладко, почти как в русском переводе, если исключить вставленную мелочь: «що плазує» — что ползает. А дальше абзац, и читаем текст, бросающий в дрожь: «А тільки Я буду жадати вашу кров із душ ваших, з руки кожної звірини буду жадати її, і з руки чоловіка, з руки кожного брата його Я буду жадати душу людську». По-русски «жадати» — сильно желать, жаждать, все остальные слова понятны без перевода.

Верующего здесь теодицея не спасет, разве что поможет в крайней, паскалевской форме — «истинность в нашем безразличии по отношению к ее постижению».

Забегая немного вперед, скажем: ни того, что написано в русском синодальном переводе, ни того кошмара, что в украинском, в оригинале нет. Украинский перевод сделан не с «мови давньоєврейської», как это утверждается в самой Біблії (видання московського патріархата, Москва, 1988), а заглядывая в английский (The Holy Bible in the King James Version) не менее, если не более кошмарный текст:

«And surely your blood of your lives will I require; at the hand of every beast will I require it, and at the hand of man; at the hand of every man’s brother will I require the life of man» — Genesis (9.5).

В украинской версии, как и в английской, в одних и тех же местах стоит местоимение «Я», которого в подлиннике нет (и быть, заметим, не может, так как слова принадлежат не одному лицу), что дает основание заключить — украинский перевод вдохновлен английским. Отличие рассматриваемых текстов незначительно, перевод выполнен весьма точно.

Ну а вот что дословно в подлиннике (9.3-5): «Все движущееся, что живое (КЛ-РМШ АШР ЕУА-ХИ), вам будет пищей (ЛКМ ИЕИЕ ЛАКЛЕ). Как зелень травяная, передается вам все (КИР’К ЭШБ Н’Т’ТИ ЛКМ А’Т-КЛ). Только мяса души своей, крови своей — не есть ее (АК-БШР БНФШУ ДМУ ЛА-ТАКЛУ). И только за кровь вашу душам вашим — возмездие (УАК А’Т-ДМКМ ЛНФШ’ТИКМ АДРШ). Из руки всех живых — возмездие наше (МИД КЛ-ХИЕ АДРШНУ). И из руки человека, из руки каждого брата его (УМИД ЕАДМ МИД АИШ АХИУ) -возмездие за душу человека (АДРШ А’Т-НФШ ЕАДМ)” (здесь и всюду далее алфавит оригинала транслитерирован русскими сходно звучащими буквами. Полугласные даются неизменно согласованными: алеф – А, хе – Е, вав – У, йод – И, айн – Э. Для того, чтобы отличать тет и тав, а также каф и коф, тав и коф выделяются при помощи штриха – ‘Т и ‘К. Дагеши, как позднее изобретение, опущены. Пэ в середине и конце слов транслитерируется как Ф. Современная разбивка библейского текста на стихи не рассматривается в качестве обязующей синтаксической необходимости).

Великие слова! Ною и сыновьям, сразу после потопа, говорят это боги (АЛЕИМ), так как до потопа какая-либо нравственность обитателями земли отвергалась, а следовательно, встречалось и людоедство.

Текст предельно прост для перевода, здесь никаких трудностей нет. Для переводчиков же с монотеистической теософской концепцией является непроходимым место: МИД КЛ-ХИЕ АДРШНУ. Поскольку АДРШ(НУ) написано с местоименным суффиксом НУ — наше, то тогда АДРШНУ — «возмездие наше». Но активно действующих богов в рамках представлений и толкований монотеистов в Библии нет и быть не должно. Поэтому переводчики местоименный суффикс просто не замечают, омоним КЛ-ХИЕ — «все живые» — переводят как «всякий зверь» и, совершенно не смущаясь, вместо «из руки всех живых — возмездие наше» получают — «из руки всякого зверя возмездие». Дальше, после того, как возмездие богов превращено в намеренность зверя, вставляется, сообразуясь с личными литературными вкусами, куда кто хочет, несуществующее в тексте местоимение «Я» с большой буквы, выбрасываются и вводятся любые слова. В результате переводчики получают совершенно жуткий, бредовый текст, и вкладывают его в уста Бога, как, например, в английской и украинской Библиях. Или, в лучшем случае, вполне приличный, как в русской Библии, но не имеющий ничего общего с подлинником.

А ученые? А ученые в подобных случаях тексты не рассматривают.

— Темное это место! — говорят библеисты. — Его нельзя понять в рамках нашей концепции.

Предположить же, что темной является сама концепция, как и вся современная библеистика, невозможно, поскольку откровенная противоречивость в этой науке приобрела формы наукооправдания — если факты противоречат умозрительным построениям, то тем хуже для фактов. Темное место.

Введение можно было бы уже завершить. Однако коснемся еще вопроса о неясных местах Библии.

Среди них можно выделить особый класс, когда приводятся описания непосредственных видений на ночном небе. Таких мест в Библии много, но для примера возьмем только одно, весьма существенное. Рассматриваемый пример показывает насколько библеистика связана с общей историей культуры, о которой в книге дальше и пойдет речь, и насколько слепое отношение к «неясностям» препятствует выявлению таких связей.

Ночью на небе можно видеть Луну и звезды, да еще облака, если они есть. Со времен Шумера люди заполняли небо живыми образами: Большая и Малая Медведицы, Лев, Овен, Змиедержец, Дева — все это совокупности звезд на небосклоне, вызывающие зрительные ассоциации. Среди созвездий особую роль играют двенадцать созвездий Зодиака, так как, опираясь на них, с учетом восхода и захода Солнца в том или ином созвездии, в древности измерялось время — часов не было. Наряду с изменчивой красавицей Луной выделялись также необычно ведущие себя пять звезд: Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Вместе с Солнцем и Луной они рассматривались как особая семерка звезд.

Необычность поведения пяти планет заключается в том, что они движутся, если период наблюдения достаточно велик, относительно других, неподвижных звезд. Эти «быстрые» звезды ассоциировались иногда с самыми быстрыми животными, которыми пользовался человек, — конями. Во-первых, они подвижны, а Змиедержец или, например, любая из Медведиц — нет. Во-вторых, линии, которые эти пять звезд прочерчивают, путешествуя среди созвездий, напоминают циклически продолжающиеся петли, которые описывают копыта галопирующего коня.

Есть бесспорные археологические доказательства, что такая ассоциация в древности имела место: на некоторых античных монетах планеты представлены конями, помещенными в то или иное созвездие.

А теперь возьмем неясные, на первый взгляд, библейские описания и зарисовки, сделанные, как утверждает их автор, так: «После сего я взглянул, и вот дверь отверста на небе… и тотчас я был в духе». «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук». «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему над ним… дан большой меч». «Я взглянул, и вот конь вороной, а на нем всадник, имеющий меру в руке своей». «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть». «И появилось на небе великое знамение — женщина, облаченная в Солнце, под ногами ее Луна, а на главе ее венец из двенадцати звезд». Да еще картину, увиденную в «отверстую дверь», предваряет утверждение автора: «Побеждающему дам утреннюю звезду».

Красивые, как видим, изображения — кони цветные, женщина, облаченная в Солнце, с венцом из 12 звезд. Но так как все происходило на небе, и если кони — ассоциативный образ планет, то конь рыжий — это только Марс, красно-рыжее светило. А если сидящему на этом рыжем коне дан большой меч, то поскольку большой меч есть лишь у небесного Персея, то, переводя на современный астрономический язык, Марс находился под созвездием Персея. Конь, например, вороной, или темный — это, конечно же, Меркурий, наиболее слабая для наблюдения планета. А поскольку у Меркурия в руках мера, то есть весы, то и находился Меркурий в созвездии Весов. Более того, как только появляется планета бога торговли Меркурия, сразу, в следующем же стихе начинается настоящая торговля и спор об оценке ячменя и пшеницы.

Словом, если небесные картинки счесть гороскопом, то получается следующая небесная ситуация. Юпитер (конь белый) в Стрельце (всадник, имеющий лук), Сатурн (конь бледный) в Скорпионе (всадник, имя которому смерть), Марс (конь рыжий) под Персеем (над сидящем на коне — большой меч), Меркурий (конь вороной) в Весах (в руках сидящего мера). Наконец: «Побеждающему дам утреннюю звезду». Венера (утренняя звезда), наиболее почитаемая в древности, единственная из планет конем не являлась, так как она женщина. Находилась же Венера в созвездии Геракла-Змиедержца (Побеждающему дам утреннею звезду).

С планетами все, а о Солнце и одновременно Луне сказано прямо. Среди созвездий Зодиака единственная женщина — Дева. Солнце заходило в Деве (женщина, одетая Солнцем). После захода Солнца появилась Луна под Девой (внизу ног ее). А над Девой венок из 12 звезд — это созвездие Волосы Вероники, в котором как раз столько ярких звезд.

Приведенные места теологи воспринимают как непонятные, поэтому переводят их не так, как разобранное выше наставление богов Ною и сыновьям, а дословно и правильно, так что их можно цитировать даже по синодальной Библии. Что и сделано.

Семь подвижных небесных светил произвольным образом среди десятков созвездий разместить нельзя, размещая одновременно правильно другие созвездия. Вероятность того, что произвольное размещение даст реализуемую на практике картину, ничтожно мала.

Дату, когда имело место описанное расположение планет и звезд на небе, просто вычислить. Если взять отрезок времени, начиная со времен завоеваний Александра Македонского и до средневековья, то точно такое расположение планет и звезд осуществилось единственный раз -30 сентября 395 года нашей эры.

Но столь поздняя дата написания любой из книг Библии взрывает разработанную библейскую хронологию и существенно разрушает ряд представлений, сложившихся в общей истории.

Поэтому приведенную датировку, которая известна с начала XX века, историки не замечают. Как полагал автор этого открытия Н. А. Морозов, полученный им результат «с астрономической точки зрения не может возбуждать более никаких сомнений, он решен окончательно и навсегда, и с этим отныне приходится считаться всем серьезным историкам».

Все бы было так, если бы кроме астрономической точки зрения для «серьезных историков» не существовали и другие, например — идеологическая. И если бы при наличии последней, весьма обязывающей точки зрения, с ней не соседствовало бы наукооправдание и паскалевское требование безразличия по отношению к постижению того, что расходится с верой. Паскаль, правда, говорил не о научной вере, да и не представлял, что такая может возникнуть. Но в чем разница? Слепая настойчивость ревностной веры не зависит от ее объекта.

Есть еще один изъян в высказывании Морозова. Гении, а он был гениальный человек (в чем читатель еще сможет убедиться), переоценивают возможности своих коллег. Историки не только не считаются как с приведенным, так и с другими принципиально новыми результатами Морозова. Они их не рассматривают, кто в следствие необразованности, а кто в силу идеологической предопределенности своих задач.

Здесь можно бы поставить запятую, а не точку. Но, хватит присказок — теперь к делу.

Глава 1. КАК ПОДТВЕРДИТЬ ВЕРУ АЛЕКСАНДРА МАКЕДОНСКОГО

» — Говорят, что он, — понижая голос,

продолжал прокуратор, — деньги будто бы

получил за то, что так радушно принял

у себя этого безумного философа.

— Получит, — тихонько поправил Пилата

начальник тайной службы.

— А велика ли сумма?

— Этого никто не может знать, игемон».

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

Знание — когда — открывает в истории возможности для ответа на вопросы — почему и как?

Наша цель — анализ истоков возникновения христианства. Поэтому ключевым является вопрос — когда создан Новый Завет?

Количество исписанной бумаги в трудах, посвященных датированию книг Нового Завета, во много раз превышает объем самого Нового Завета, состоящего из 27 сочинений: 4 Евангелия, Деяния апостолов, 21 Послание и, наконец, Откровение Иоанна, или иначе — Апокалипсис. Более ста лет историки переставляют новозаветные источники, пытаясь определить в каком порядке они были написаны. Почти каждое новое исследование по истории написания новозаветных книг содержит как новые датировки, отличные от предшествующих, так и новую относительную хронологию, то есть предположение иной последовательности их возникновения.

В целом считается установленным — книги Нового Завета написаны на протяжении столетия. Большинство ученых сходится в том, что начало положил в 68 г.н. эры автор Апокалипсиса. К концу же II века текст Нового Завета полностью сформировался. Теологи и историки церкви, в отличие от светских ученых, не противоречат друг другу и помещают все даты написания Нового Завета в первый век; первым произведением принято считать Евангелие Матфея – 42 г.н. эры.

При всем разнообразии хронологических заключений у ученых-библеистов и теологов имеется также общая точка соприкосновения — дата создания Апокалипсиса. Правда, первые помещают Апокалипсис перед Евангелиями, теологи же — после.

Но есть еще одна точка зрения — Апокалипсис написан в конце IV века, а именно в 395 г. н. эры. Евангелия написаны после Апокалипсиса, следовательно даты их написания не могут быть опущены ниже V века. Столь резко расходящаяся с устоявшимися традиционными представлениями датировка сделана Н. Морозовым на основании описанного во введении предположения, что Апокалипсис содержит в себе гороскоп, то есть указание расположения пяти видимых планет, Солнца и Луны. Астрологический характер небесных зарисовок в Апокалипсисе усматривали и другие исследователи Библии (например, Э. Ренан). Однако лишь Морозов расшифровал гороскоп и вычислил историческое мгновение, остановленное на небесном циферблате.

Поскольку построенное решение шло вразрез не только с разработанной хронологией написания новозаветных книг, но и существенно нарушало сложившиеся хронологические представления в общей истории, безупречный по доказательности вывод Морозова историки сразу же отвергли. Взволнованные и раздраженные оппоненты ограничились желчными выпадами в его адрес, не приведя никаких содержательных возражений.

К сожалению, современные историки (в отличие от древних) обладают весьма скудными познаниями в астрономии и совсем не знакомы с небесной механикой, а следовательно, не могут возразить по существу. Раздражение достигло такой степени, что оппоненты Морозова стали отрицать очевидное — астрологический характер ряда библейских мест. А последнее, надо отметить, понимали и даже подчеркивали еще средневековые историки:

«И повелел Александр Азону почитать Солнце и Луну и пятерицу звезд и служить Богу незримому — создателю всего сущего. Ибо не было в эту пору пророка и учителя веры истинной, что научал и прозревал, но сам измыслил Александр ту веру и во дни царствования своего положил ее на все земли».

Такой, по мнению грузинского историка XI века Леонти Мровели, была вера до появления Иисуса (Жизнь картлийских царей, Наука, М., 1979, с.28), — «учителя веры истинной, что научал и прозревал». А именно — вера и служение «незримому создателю всего сущего» с одновременным почитанием Солнца, Луны и пятерицы звезд — как у библейских пророков, которые в отличие от Иисуса, способного прозревать, самостоятельно этого делать не умели, а опирались на гороскопы. Поэтому они обосновывали свои пророчества, исходя из виденного на звездном небе. Вот так, например: «Видел я ночью: вот, муж на рыжем коне… И снова я поднял глаза мои и увидел: вот муж, у которого в руке — землемерная веревка».

Это уже не Апокалипсис. Это — пророк Захария, которого на основании астрономических данных также датировал Морозов. После датировки Апокалипсиса определять время, запечатленное пророками в небесных картинках, не составляло труда, ибо кони — и рыжий, и вороной, и бледный, и белый, скакали по древнему звездному небу вполне осмысленными путями.

В дальнейшем мы не станем опираться на необдуманно забытые произведения Морозова (Н.А.Морозов, Христос, т.1-7, ГИЗ, М.-Л., 1924-1932) — уже одно имя его вызывает у большинства историков суетливое раздражение и глухоту отчуждения.

Поступим следующим образом. Основываясь только на историческом материале новозаветных книг, покажем прежде всего, что Евангелия и Апокалипсис не могли быть написаны ранее IV века, а точнее — что писались они в конце IV — первой половине V века. Для этого можно воспользоваться не счетом звезд, а счетом чисто земным — счетом денег. Определить, например, какими монетами заплатили Иуде. Ведь монеты в хронологии имеют точные места, как звезды на небе.

Глава 2. КАК ЕВАНГЕЛИСТЫ ДАТИРУЮТ СВОИ КНИГИ

“Чисел не ставим, с числом бумага станет

недействительной, отозвался кот, подмахнув

бумагу, откуда-то добыл печать, по всем

правилам подышал на нее, оттиснул на

бумаге слово “уплочено” и вручил бумагу

Николаю Ивановичу”.

М. Булгаков. “Мастер и Маргарита”.

Хронологические вехи для ориентировочного уточнения времени возникновения новозаветных книг в Евангелиях есть.

Лука (1.1-4): «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Теофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен». Как видим, достаточно ясно и откровенно написано: «как передали нам то…» Лука не скрывает, а подчеркивает, что его рассказ «о совершенно известных между нами (то есть между христианами) событиях» хронологически удален от событий и основан, в частности, на предании.

Пишет Лука для того, чтобы некий Теофил «узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен». То есть: был уже наставлен, христианство как общественное явление уже существовало, но не имело «твердого основания».

И характеристика состояния литературной среды у Луки хронологически выразительна: «как уже многие начали составлять повествования». Евангелисту известны уже многие Евангелия других авторов. Не одно, не два, а многие. Он считает, что они не могут служить «твердым основанием», поэтому сам берется за перо.

Кто был этот Лука? Судя по преследуемой цели, скорее всего, он занимал пост епископа христианской общины. «Епископ» по-гречески обозначает — надзиратель. В обязанности надзирателя общины, в частности, и входило — укреплять христиан в вере. Епископы в начальный период истории христианства активно занимались формированием основ вероучения, соотнося его для доходчивости с укоренившимися представлениями и верованиями языческого мира.

Встречались тогда епископы по своим воззрениям самые разные. Например, в начале V века видного византийского философа Синенсия Киренейского в христианской Птолемаиде, к которой относилось 15 епархий, избрали епископом (фактически — митрополитом, учитывая число епархий). При избрании в главной епархии не посчитались даже с тем, что он некрещеный. Только спустя некоторое время, Синенсия вызвали в Александрию, крестили и уже официально посвятили в епископы (январь 412 г.). Привередливый философ принял крещение, откровенно заявив, что он не приемлет основной догмат христианства — учение о воскрешении мертвых, и что он не может отказаться от своих философских взглядов. Согласившись стать христианским епископом, Синенсий вполне открыто обусловил: «Если мои епископские функции позволят это, я могу быть допущен к этому достоинству с тем, чтобы, философствуя дома и занимаясь баснями вне его, ничему не учась и ни от чего не отказываясь, я получил разрешение оставаться с прежними суждениями» (J.P.Migne. Patrologiae cursus completus, Series graeca, v.66, p.1488).

Показательно, что в начале V века епископы еще могли отвергать христианские догматы, относя их к разряду басен. При этом Синенсий вполне воспринимал христианские сюжеты, которым посвятил ряд гимнов (Памятники византийской литературы IV-IX веков, М., «Наука», 1968, с.106-112).

«Мыслью вечного отца был помазанник зачат для нас» (гимн V) — это почти что евангельский текст. А вот несколько неожиданное сообщение об Иисусе: «Ты на землю с небес сошел, ты меж смертными жил людьми, ты под землю в Тартар проник, где томился несчастный сонм душ и стражем им смерть была. Содрогнулся, тебя узрев, древний старец, страшный Аид» (гимн IX).

О сошествии Иисуса в подземное царство ничего не говорится в каноне, но есть такой сюжет в отвергнутых церковью христианских произведениях. Хотя «подземное царство» — плод языческой мифологии, но в абстрактном представлении оно вполне могло быть воспринято и христианством. И было воспринято, судя по тому, что не включенный в канон сюжет о посещении Иисусом подземного царства попал даже в столь консервативную иконографию, как русская. Основы формирующегося вероучения на начальных этапах могут оказываться самыми разными, и они вполне могут уживаться со старыми верованиями.

Содержание гимнов Синенсия в хронологическом отношении не менее показательно, чем откровенность Луки. Кроме встречи с богом подземного царства Аидом, в них, например, для Иисуса «коней зари гонит по небу Титан» (Титан — одно из имен бога солнца Гелиоса). Ну а самого Иисуса, как полагает Синенсий, следует относить к олимпийским богам, считая вторым по значению после Зевса, — «вечного отца», отца богов, который Иисуса зачал своею мыслью.

Как видим, церковь в начале V века достаточно активно обращалась к основаниям, которые можно назвать языческо-христианскими. Базируясь на них, епископ Синенсий наставлял своими гимнами обращенных в христианство, и его гимны оказались настолько популярными и распространенными, что дошли до наших дней.

Адресату же Лука предлагает «твердое основание», ничего общего с язычеством не имеющее. Поэтому с позиции здравого смысла ничто не препятствует допустить, хотя в рамках выработанных традиционных представлений пока это выглядит невероятным, что Лука писал для Теофила наставления позже Синенсия. В дальнейшем мы сможем достаточно точно оценить, насколько позже.

Теофил вряд ли является собственным именем, так как для одного человека никто писать Евангелие не станет. Греческое слово «теофил» имеет осмысленный перевод — боголюб. По-видимому, Лука обращается к любому христианину, почитающему Бога, или — любящему Бога.

Моделью литературного феномена Луки может служить «Робинзонада». Через несколько десятилетий после издания «Робинзона Крузо» Д. Дефо книжный рынок заполнился множеством подражаний «Робинзону». Поэтому, если принять такую литературную модель, то можно пока предполагать, что лет, например, за 50 до Луки появилось некое первоевангелие, то есть был создан первый «Робинзон Крузо». Лука об этом первоевангелии мог и не знать. Для участия в разработке популярной литературной темы достаточно знать произведения своих коллег, а Лука их знал. Одновременно он пользовался и устными преданиями — так пишет сам Лука. Наконец, не единицы, а — «многие» могли взяться за перо и начать разрабатывать ранее запретную тему, скорее всего, во времена, когда христианские авторы стали писать и распространять свои сочинения открыто, то есть — не ранее IV века.

Мы снова вышли на гипотезу, очевидная правдоподобность которой должна вызывать раздражение в рамках традиционных представлений. Тем более — она литературного свойства, в литературе же самые разные казусы случаются.

Для датировок письменных источников существенны прежде всего внутренние, опирающиеся непосредственно на сами тексты обоснования и доказательства. Ниже такие обоснования будут даны при анализе нумизматического материала, который содержится в канонических Евангелиях, а также при рассмотрении весьма показательных календарных свидетельств, которые можно обнаружить в новозаветных книгах.

Но прежде рассмотрим еще одну хронологическую веху литературного характера, намеченную Матфеем.

В 27-й главе его Евангелия описывается раскаяние Иуды. Иуда хотел возвратить полученные деньги. Но деньги у него не взяли. Тогда Иуда всю полученную сумму бросил посреди храма, а потом «пошел и удавился». Далее Матфей пишет (27.7): «Сделавши же совещание, купили на них землю горшечника для погребения странников; посему и называется земля та «землею крови» до сего дня».

Когда мы говорим о какой-либо местности, что она сохраняет свое название «до сего дня», то при этом понимаем, что возникло название в незапамятные времена. Особенно, если оно искажено. А у Матфея здесь явная путаница с переводом названия. Кладбище, на котором похоронили самоубийцу Иуду, в Деяниях апостолов (1.19) транскрибировано словом «Акелдама», и греко-язычный автор Деяний утверждает, как и Матфей, что «на их наречии это значит — земля крови». Но по-арамейски АКЛ ЕДМ — еда крови. Земля же крови — будет АРЦ ЕДМ.

Для погребения самоубийц и пришельцев, которые нарушали или не исповедовали иудейские законы, название кладбища «Аклдама» не лишено смысла — употребление в пищу крови и даже окровавленного мяса строжайше запрещалось. Поэтому правоверные иудеи вполне могли так назвать местность для захоронения тех, кто не соблюдал Моисеево законодательство, выделив нарушаемый пищевой запрет как отличительный признак иноверцев. И если кладбище с таким названием в Иерусалиме действительно существовало, то, начиная с тех времен и — «до сего дня» в восприятии Матфея, смысл названия, как видим, оказался полностью утраченным.

Словом, как Лука, так и Матфей не представляют, когда реализовался сюжет их повествований. Они знают лишь, что происходили описываемые события очень давно. А автор Деяний апостолов, как и Матфей, не только путается, но не знает и не представляет даже — на каком языке говорили те, о ком он повествует.

Анализ текста Евангелий, сделанный еще в ХIХ веке при помощи сопоставления параллельных мест, объединил Марка, Матфея и Луку в одну группу произведений (синоптические Евангелия, слово «синопсис» обозначает — совместное обозрение). Иоанн считается последним из евангелистов.

Вряд ли на относительной хронологии, которая получена в рассматриваемом случае путем формального, чисто механического сравнения текстов, можно с уверенностью настаивать. Ведь мы не располагаем документами, принадлежащими фиксированным авторам.

В античном и средневековом обществе, когда литература распространялась в рукописном виде, переписчик не обязательно ограничивал себя ролью копииста. Наиболее способные из них, случалось, полагали возможным и допустимым при переписке брать на себя роль редактора, а иногда и соавтора. В результате деятельности переписчиков появлялись новые редакции древних источников.

И, по крайней мере, в силу того, что над Евангелиями потрудились многие копиисты, можно утверждать — дошедшие до нас тексты отличаются от авторских. Следуя русскому переводу Евангелий, историки и библеисты обычно пишут: Евангелие от Марка, от Луки… Но в дошедших до нас греческих текстах нет слова «от». Там стоит: κατα Μαρκον, κατα Λουκαν, то есть «по (или — согласно) Марку», «согласно Луке»… Следовательно, мы располагаем произведениями не самих авторов (обозначим их Марк 1, Лука 1), а авторизованным редакциями или пересказами (будем обозначать их Марк 2, Лука 2…). Последнее обстоятельство не посмели скрыть теологи, канонизировавшие Евангелия, а подчеркнули особенность, употребив слово κατα (согласно). В крайних ситуациях начальный текст может так соотноситься с преобразованным редакторами источником, как, скажем, сочинение какого-либо современного автора под названием «Гелиоцентрическая система согласно Копернику» соотносится с первой публикацией Коперника.

Существенные коррективы в библейские тексты, как мы еще увидим, вносили и переводчики. На фальсификацию переводов Евангелий впервые публично обратил внимание Л. Толстой в своем «Соединении и переводе четырех Евангелий» (Полное собрание сочинений, т. 34, ГИХЛ, М., 1957). Этот труд Толстого издан и на английском языке еще в конце ХIХ века.

Относительная хронология Матфея 2, Марка 2, Луки 2 и Иоанна 2 очевидна — они созданы одновременно, когда подверглись окончательной редакции и провозглашены каноническими.

Относительная хронология первых синоптических текстов и Иоанна 1 может быть принята условно. Действительно, в Иоанне 2 ряд параллельных мест с синоптиками изложен более ясно и выразительно. Иоанн как писатель явно сильнее своих коллег синоптиков. Мощней он и как теософ-проповедник. Да и знания у него шире, чем у синоптиков — евангелист Иоанн был знаком с произведениями гностиков и даже в определенной мере опирался на них. Отсюда библеисты сделали заключение, что он является последним евангелистом. Но самый сильный не обязательно должен быть последним. Он может быть и первым. Например — Д. Дефо среди всех авторов «Робинзонов».

В такой модели последним, скорее всего, следует поставить Марка, как наиболее литературно скованного. Вместе с тем, ученые, занимавшиеся синоптической проблемой, сделали заключение, что Марк первый евангелист.

А в принципе, синоптическое сравнение текстов новозаветного канона занятие не вполне серьезное и не надежное по выводам, если анализ сведен к поиску только схожести, а отличия Евангелий друг от друга не изучаются.

Итак, пока будем предполагать, исходя из приведенного выше бесхитростного признания Луки о тех многих, которые в его время писали «о совершенно известных событиях», что Матфей 1, Марк 1, Лука 1 созданы в одну историческую эпоху, а Иоанн 1 или до, или после этих трех Евангелий. И будем искать допустимую нижнюю границу написания рассматриваемых источников, опираясь на исторический материал, содержащийся в частях (или слоях) современных текстов Евангелий, если имеются основания, чтоб сделать аргументированное заключение о первичности рассматриваемых текстов. Например, к такому сорту текстов могут быть отнесены приведенные выше места из Луки (1.1-2) и Матфея (27.8), так как не было резона теологам-редакторам оставлять места, указывающие на то, что авторы этих сочинений не являются не только очевидцами, но даже современниками описываемых событий.

Глава 3. КОГДА ЗАПЛАТИЛИ ИУДЕ

“Человечество любит деньги, из чего бы те

ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли,

из бронзы или золота”.

М. Булгаков. “Мастер и Маргарита”.

Канонические Евангелия содержат богатый нумизматический материал. Обильный настолько, что имеются возможности его исторического анализа.

МАТФЕЙ

МАРК

ЛУКА

ИОАНН

1

(5.26)

(12.59)

2

(7.41)

3

(10.29)

(12.6)

4

(10.35)

5

(22.19)

(12.5)

6

(12.42)

(21.2)

7

(20.2)

8

(18.24)

9

(25.15)

(19.13)

10

(12.8)

11

(6.37)

(6.7)

12

(17.24–27)

13

(26.9)

(14.5)

(12.5)

14

(26.15)

(14.11)

(22.5)

15

(28.12–15)

Все упоминаемые в Евангелиях монеты и платежи для наглядности занесем в таблицу и разделим выделенные «нумизматические» легенды на две группы.

К первой отнесем первые десять легенд, в которых монеты упоминаются в изречениях и притчах Иисуса. А все случаи, когда евангелисты описывают текущие события, выделим в другую группу — это легенды 11-15, где монеты упоминаются как средства платежа в сюжетных ситуациях.

Достаточно беглого взгляда на таблицу для определения евангелистов, называемых синоптиками. В отличие от Матфея, Марка и Луки — Иоанн ни разу не приводит притчи Иисуса, в которой упоминались бы монеты. У него по сравнению с синоптиками хватает вкуса, чтоб не вводить в высказывания Иисуса суетность и заставлять его говорить о деньгах.

Сейчас твердо установлено, что самыми первыми христианскими литературными произведениями являлись речения (логии) Иисуса. В конце ХIХ века в Египте (Оксиринх, 1897 г.) археологи нашли древний папирус с изречениями Иисуса. Среди них есть высказывания, которые дословно повторяются в канонических Евангелиях, но есть и такие, что вошли в Евангелия в отредактированном виде.

Поэтому можно ожидать, что в первой группе легенд тексты являются более древними по сравнению с текстами группы легенд, в которых описываются реальные платежи. В справедливости такого предположения легко убедиться, если в обеих выделенных группах сделать сравнительную оценку стоимостей монет.

Рассмотрим первую группу.

В легенде 4 идет речь об оплате постоя в гостинице. В качестве задатка на неопределенный срок постоя вносится 2 денария. В легенде 7 говорится об оплате труда поденщиков на винограднике. Оплата труда — денарий в день. В легенде 10 потеря драхмы, монеты, равной по достоинству денарию, рассматривается как существенная потеря.

В группе же реальных платежей денарий является явно обесцененной монетой. Например, в легенде 13 идет речь о продаже полулитрового сосуда масла за 300 денариев (в оригинале дословно: «фунт нардового масла чудесного, неразбавленного (вариант — цельного)». Нардовые масла добываются из растений семейства валериановых, в котором насчитываются десятки видов. В древности эти масла являлись весьма популярным и распространенным гигиеническим средством, особенно их часто употребляли в банях. Давилось масло из листьев, стеблей и клубней валериановых растений) – Иоанн (12.5) — и о раздаче полученной выручки нищим, а в легенде 11 о двухстах денариях как о незначительной сумме.

Во всех без исключения легендах второй группы денарий — минимальное по своему достоинству платежное средство. А в первой группе минимальными по достоинству монетами являются лепта — Лука (12.59), — а также ассарий (легенда 3) и квадрант (легенды 1 и 6), представляющие собой доли денария (1 денарий = первоначально 10, затем 16 асс, или по-гречески — ассариев; 1 асс = 4 квадрансам, или квадрантам). Квадрант превратился в самую мелкую монету в позднеантичное время.

Нельзя, конечно, предполагать, что все 10 легенд первой группы раннего происхождения по сравнению со временем написания первых текстов Евангелий, так как евангелисты и сами могли сочинять притчи для Иисуса, а не заимствовать их из ранее написанных логий. Вполне вероятно, что к разряду таких поздних притч относятся те, которые излагаются только одним из евангелистов (например — легенды 2 и 8).

В легенде 2 (Лука) речь идет о сравнении двух долгов в 50 и 100 денариев.

В легенде 8 (Матфей) сравниваются тоже два долга: долгу в 10 000 талантов противопоставляется долг в 100 денариев.

Обе эти притчи, приписываемые Иисусу, имеют разное, притом весьма невыразительное содержание и рассказываются в разных ситуациях, что и позволяет отнести их к личному творчеству евангелистов. Среди притч, которые, возможно, заимствовались из первых логий, есть как неотредактированные, так и явно подвергнутые евангелистами редакции. К неотредактированным притчам следует отнести, например, знаменитую притчу: денарий — кесарю, одинаково рассказанную как Марком, так и Матфеем (легенда 5). Примером же отредактированной притчи может служить излагаемая в легенде 9. У Матфея (25.15) в распоряжении подданных оставляется состояние, исчисляемое в талантах — 5,2 и 1 талант каждому. Более умеренный Лука (19.13) в той же притче говорит не о талантах, а о минах (1 талант = 60 минам), причем оставляется десяти человекам состояние в 10 мин.

Итак, рассматриваемый нумизматический материал, если и подвергался редакции, то, возможно, при заимствовании его из логий Иисуса. Как разная товарная стоимость монет в первой и второй группах легенд, так и частичная несогласованность евангелистов в подаче нумизматического материала говорит о том, что после написания первых вариантов Евангелий, на тексты, в которых говорится о монетах и платежах, никто внимания не обращал и никто ничего не правил. Если бы последующие редактирования коснулись выделенного нумизматического слоя, то, например, легенда 9, вне сомнений, оказалась бы одинаково изложенной в текстах как Матфея, так и Луки.

Рассмотрим теперь легенды группы реальных платежей, что даст возможность сделать твердое заключение о времени написания Евангелий.

В трех легендах — 12, 14, 15 — называются монеты в сюжетных ситуациях, связанных с обращением денежных единиц.

В легенде 12 рассказывается об уплате подати Иерусалимскому храму. В античное время каждый человек иудаистского вероисповедания платил подать в размере одной драхмы ежегодно. Такой размер подати указан в Исходе (30.13), где в греческом варианте этой книги речь идет о полудидрахме, то есть об одной драхме.

Сцена с уплатой подати изложена только у Матфея (17.24-27): «Когда же пришли они в Капернаум, то подошли к Петру сборщики дидрахм и сказали: Учитель ваш не даст ли дидрахмы? Он говорит: да. И когда вошел он в дом, то Иисус, предупредив его, сказал: как тебе кажется, Симон, цари земные с кого берут пошлины или подати, с сынов ли своих или с посторонних? Петр говорит Ему: с посторонних. Иисус сказал ему: итак, сыны свободны; но чтобы нам не соблазнить их, пойди на море, брось уду, и первую рыбу, которая попадется, возьми; и, открыв у нее рот, найдешь статер; возьми его и отдай им за Меня и за себя».

Иисус, считая себя сыном Бога, приводит апостолу Петру, который уже сказал сборщикам налога «да», в качестве довода, что он платить налог не должен, положение об освобождении от уплаты налога, имеющее место для сынов «царей земных». Но поскольку уже было сказано «да» и, наконец, «чтобы нам не соблазнить их», Иисус соглашается уплатить налог, хотя и несколько необычным способом. Поскольку здесь речь идет о налоге, который платился Иерусалимскому храму, то остается непонятным, почему за двоих нужно уплатить не две драхмы (в греческом тексте Исхода сказано, что за каждого положена драхма), а статер, который, как следует из приведенного выше текста, в данном случае равен 4 драхмам?

Можно предположить, что описанная Матфеем сцена происходит в поздние античные времена, когда легированная медью драхма обесценилась не менее, чем вдвое по сравнению с серебряной драхмой, и определить, когда подать номинально соответственно увеличилась. Но в данном случае не исключена ошибка самого Матфея или позднейшего переписчика, который в сложной конструкции — «полудидрахма», заимствованной из греческого варианта Исхода, половинку случайно упустил и получилось не «сборщики полудидрахм», а «сборщики дидрахм». Отметим, что анализ цитат, заимствованных из ветхозаветных книг, дает возможность утверждать, что как Матфей, так и другие евангелисты, использовали для ссылок только и только греческий перевод Библии.

Из того, что в качестве подати за двоих полагалось уплатить статер, невозможно сделать заключение, имела ли место ошибка Матфея или его переписчиков. Дело в том, что статер (по-гречески — коромысло весов) является монетой, равной какому-либо двойному весу. Изначально статером называли две драхмы, а в позднее античное время — четыре. Так как предполагаемая описка не исключена, то анализ легенды не может дать достоверного результата в хронологическом отношении.

Придя к такому заключению, мы «сборщиков дидрахм» пока оставим. В свое время запутанная ситуация с дидрахмой сыграет решающую роль при определении одного крупного исторического подлога. А сейчас рассмотрим легенду, которая дает возможность сделать четкое и бесспорное хронологическое заключение о нижней допустимой границе написания Евангелий.

Это легенда 14, в которой идет речь об оплате предательства Иуды.

Матфей (26.15): «И сказал: что вы дадите мне, и я вам предам его? Они предложили ему тридцать серебреников».

Марк (14.11): «Они же, услышавши, обрадовались и обещали дать ему серебреники».

Почему первосвященники, к которым обратился Иуда, «обещали дать ему серебреники» (τριακοντα αργυρια — тридцать серебреников), а не денарии? Ведь у Марка на той же странице десятком строчек выше исчисление денег ведется в денариях (14.5): «ибо можно было бы продать его (сосуд с нардовым маслом) более, нежели за триста денариев (τριακοσιοων δηναριων)».

Чтоб прояснилась ситуация с серебрениками Иуды, которому священники почему-то вдруг не захотели платить денариями, осуществим короткий экскурс по истории римского монетного дела.

Резкое падение достоинства денария, серебряной античной монеты, первоначально весившей 4,55 г., началось во второй половине I века нашей эры в правление императора Нерона (54 — 68 годы). Вес денария при Нероне ощутимо снизился — с 4 г. до 3,41 г.

Но это было полбеды. Беда же заключалась в том, что впервые денарии официально перестали считаться чисто серебряными — к серебру по указу императора присоединялось небольшое количество медной лигатуры.

Финансовое положение одними такими мерами исправить нельзя, и оно не исправилось. Впоследствии Веспасиан (69-79 годы), стремясь к бездефицитному бюджету, обложил налогами все, что можно было обложить, даже уборные. «Деньги не пахнут!» — это его убежденный ответ на упреки по поводу необычного налога стал поговоркой на всех европейских языках. После налоговых опытов Веспасиана монетарные возможности по улучшению финансового состояния исчерпались, пришлось снова обратиться к опыту Нерона.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст