Художественное время в сибирском летописании XVII в

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ВРЕМЯ

В СИБИРСКОМ ЛЕТОПИСАНИИ XVII В.*

Чмыхало Б.А.

Чмыхало Борис Анатольевич – доктор филологических наук (1993), профессор (1995), зав. кафедрой русской литературы, проректор по научной работе и международным связям КГПУ с 1998 по 2000 гг. Научные интересы: в области региональных проблем в истории русской литературы XVII – XX вв. Общее количество научных публикаций – около 100, в том числе 3 учебных пособия и монография «Молодая Сибирь: регионализм в истории русской литературы» (1992). Является руководителем 2 научных проектов, поддержанных в настоящее время Российским гуманитарным научным фондом и Красноярским краевым научным фондом.

Эта статья продолжает анализ проблем исторической поэтики литературы Сибири, начатый нами в работе «Художественное пространство в сибирском летописании XVII в.» (2001).

Поэтика художественного времени в древней русской литературе впервые получила систематическое освещение в известном труде Д.С. Лихачева «Историческая поэтика русской литературы» («Поэтика художественного времени». С. 5-128). В силу вполне понятных причин в поле зрения ученого попала лишь небольшая часть средневековых текстов. Поэтому, на наш взгляд, сегодня выглядит вполне актуальным и обоснованным распространение наблюдений Лихачева на другие факты литературы Древней Руси.

Среди них сибирское летописание XVII века представляет в данном отношении несомненный интерес. Особенно в силу своей хронологической близости к литературе «нового времени». Сибирские летописи, к которым мы обращаемся в данной работе, были широко представлены в различных сборниках и компиляциях XVII – XVIII веков, что свидетельствует о значительной популярности этих текстов у различных категорий читателей. Летописные тексты (от краткого Румянцевского летописца, написанного в Москве в конце XVI века, до «Описания Сибири», напечатанного впервые на голландском языке в начале XVIII века) цитируются по составленной и отредактированной известным исследователем сибирской литературной традиции Е.И. Дергачевой-Скоп книге «Летописи сибирские» (1991).

Нельзя не согласиться, что время как фактор поэтики литературы выявляется не только и не столько прямыми датировками, характерными для летописного повествования. Оно не в последнюю очередь связано с особенностями «художественной тактики» того или другого произведения. А также зависит от общих представлений о «порядке вещей», их соотношении и художественных характеристик, которые свойственны средневековью.

Надо признать, что даже в «бунташном» и «многомятежном» XVII веке еще не включали движение времени в систему фундаментальных представлений о мире. Последний казался раз и навсегда данным. Поэтому время как объект изображения находится в повествовании, как правило, в «связанном» виде, не выступая самостоятельно. Оно – в последовательности событий, деталях повествования, их взаимозависимости. Это важное обстоятельство, отмеченное Лихачевым, делает восприятие времени средневековой словесности максимально субъективным, что отчетливо контрастирует с объективным характером временного потока.

Лихачев в ряде случаев весьма аргументировано пишет о подчинении времени сюжету [2, с. 43]. Действительно, в сибирском летописании XVII века временные аспекты повествования выступают в качестве рамок картины самого события «сибирского взятия», фиксируя его начало, этапы и, собственно, окончание. Подобное «линейное» и «замкнутое» в событии время создает атмосферу эпического масштаба покорения Сибири. Связь с русской историей фиксируется лишь в незначительных репликах, касающихся правления царя Ивана Васильевича.

С этого же исторического персонажа начинаются относительно точные датировки, которыми предваряется в источниках рассказ о предприятии Ермака. Например: «В лето же государя царя и великого князя Ивана Васильевича…» (Румянцевский летописец) [1, с. 10]; «При державе царского величества царя и великого князя Иоанна Васильевича всея России самодержца, в лето 7090…» (Бузуновский летописец) [1, с.194]; «В 7061 году царь Иоанн Васильевич сам своею персоною со многими войски Казанское царство подкопом под Булат реку и царя казанского Симеона жива взял…» («Описание Сибири») [1, с.226].

Принципиальное отличие имеет начало Кунгурского летописца: «Начало заворуя Ермака Тимофеева сына Поволского. В 7085 и 6-м годех воевал и разбивал на Оке и Волге и на море суды и катарги, торговые караваны…» [1, с.248]. Но это, по всей видимости, связано с особой версией похода Ермака в произведении. «Сибирское взятие» здесь трактуется как, прежде всего, сугубо казачье предприятие.

Все же в дальнейшем тексте Кунгурского летописца инициатива царя является поворотным моментом повествования: «И того же 86-го октября 1 день послан указ от великого государя со столником Иваном Мурашкиным по дороге и в Астрахань: где тех воров не застанет, тут пытать, казнить и вешать»[1, с. 248].

Начальные же этапы рассказа Румянцевского летописца не отличаются особой временной проработкой, что вполне понятно. Русские не совсем точно ориентировались в истории «доермаковой» Сибири. Поэтому даются лишь общие ориентиры: «По летех же неколицех…»; «По многих же временех прииде степью ис Казачьи орды царь Кучум Муртазеев…»; «И царьствова царь Кучум время немало» [1, с.10].

Поэтому за временной ориентир («временной цикл») принята в тексте длительность человеческой жизни. «На рецы же Обе царь некий бе моаметова закона, именем Он, и убиен бысть. У него же бе сын Тайбуга. Сей прииде на реку Туру, и созда град, и нарече Чингиден, идеже ныне стоит Тюмень. Тайбуга же ту и умре. И по нем род его царствовал» [1, с.10].

Это еще раз указывает на то обстоятельство, что для текста средневекового типа вовсе не обязательны прямые хронологические указания. В основе предложенной выше хронологизации лежит сквозной «династический» принцип. Здесь именно детали (глаголы «убиен бысть», «прииде», «созда», «умре», «царствовал») как бы нанизаны на невидимую и необозначаемую временную ось, так как совершенно очевидно, что действия следуют друг за другом. Они и несут на себе функцию фиксации времени.

Но какую-то, пусть даже легендарную, хронологию истории Сибирского царства все же требовалось обозначить для подтверждения авторитетности текста и осведомленности летописца. Бузуновский летописец в этой связи, например, точно указывает: «Царь Кучюм в Сибири жил 20 лет до пришествия князя Ермака Тимофеевича…» [1, с.208].

Румянцевский летописец повествует о самых первых этапах присоединения Сибири, в дальнейшем он послужил основой многих летописей, посвященных «сибирскому взятию». И, по всей видимости, обозначенное в памятнике соотношение событий, «временная доминанта», выразившаяся не в прямых датировках, а, скорее, в самом темпе повествования, серьезно повлияли на дальнейшее освещение похода Ермака в летописной традиции.

Время самого «взятия» в сибирском летописании стремительно движется вперед, «замедляясь» лишь в описаниях ключевых моментов кампании Ермака. Способы обозначения времени в текстах встречаются разные, но совершенно ясно, что события плотно следуют друг за другом, образуя своеобразную «цепь».

Например, в Румянцевском летописце: «Октября 23 день паки все совокупишася, молящееся и призывающее Бога на помощь…»[1, с.14]; «По взятии сибирском в 4 день…» [1, с.14]; «Того же лета декабря в 5 день…» [1, с.14]; «Глад же бе зимой» [1, с.16]; «…преставися марта в 19 день» [1, с.18].

Или же без указания конкретных дат в «Описании Сибири»: «Атаман же Ермак с товарищи своими в царстве Сибирском, во граде Тоболску, полтора месяца жил…» [1, с.236]; «И с того же году…», «По сем же из Тоболска…», «И вот после их бегства…» [1, с.238].

Но вот сведения о контактах с Москвой в Румянцевском летописце, созданном, как уже говорилось, в столице, естественным образом обозначаются «погодно», напоминая об их историческом масштабе: «Лета 7091-го присла государь в Сибирь воевод…» [1, с.16]; «Лета 7092-го придоша ис Сибири с царевичем…» [1, с.18]. Это как бы другая градуировка измерения времени.

Бывает, что историческое событие требовало повторной хронологической «отсылки» к уже обозначенной дате. Однако летописцы в силу понятных причин избегали такой тавтологии, уже выделив под данной временной характеристикой основное, на их взгляд, событие или же их цепь. Тогда употребляли «отсылочные» слова, прикрепляя тот или иной факт к уже обозначенной вехе. Например: «Тоя же зимы явися знамение…» [1, с.18]; «Того же году в Сибири…» [1, с.20]; «Того же лета в Великий пост…» [1, с.20].

Закономерно, что история гибели Ермака имеет в Румянцевском летописце наиболее детальную временную «проработку», вплоть до обозначения времени суток: «до полудни», «наставши же нощи», «в полунощи» [1, с.20]. Здесь время как бы замедляется, почти «останавливается», явно обнаруживая желание летописца рассказать о случившемся со всеми подробностями (время также играет роль такой подробности!).

Это свидетельствует о непреходящей важности события, которое сохраняет свою значимость и вне временного контекста, само становясь важной «вехой» сибирской истории («Во второе же лето по убиении Ермакове…» [1, с.22].

«Большое количество событий, совершившихся за короткое время, создает впечатление быстрого бега времени», – справедливо отмечал Лихачев [2, с.12]. «Скорость» этого бега ставит перед летописцем новую задачу определения хронологии в более мелких «единицах» – сутки, даже часть суток: «Сия же быша августа в 5 день»; «По николицех же днех», «наутрие же паки приидоша» [1, с.22]; «В мале же времени…» [1, с.12]; «Наутрие же…» [1, с.14]; «Не по мнозих днех…» [1, с.24].

Отметим, что в сибирских летописях предпринята характерная для жанра попытка хронологической «привязки» всех, на взгляд авторов, крупных событий истории освоения Сибири. В Румянцевском летописце обозначается не только само «взятие», но и рутинное прибытие воевод из Москвы: «Лета 7093-го приидоша из Москвы воеводы Василей Сукин до Иван Мясной…»; «Лета 7095-го прииде воевода с Москвы Данило Чюлков» [1, с.22], а также даты основания сибирских городов.

Некоторые из временных «вех» кажутся летописцу настолько известными широкому читателю, что сами в дальнейшем служат хронологическими ориентирами: «По поставлении же града Тобольска…» [1, с.24].

Погодинский летописец сохранился в единственном списке XVII века. Для обозначения хронологии здесь мы встречаемся с особыми ссылками, связывающими современность и христианскую историю: «Месяца октября в 23 день, на память святаго апостола Якова…» [1, с.72]; «Приидоста же Ермак с товарыщи своими во град Сибирь в лето 7089, октября в 26 день, на память святаго великомученика Христова Дмитрея Селунского…» [1, с.74].

По всей видимости, летописец принадлежал к монашеской братии, что, возможно, косвенно подтверждает заявленная им характерная провиденциальная позиция: «Лета 7092 посланием Божиим уготовися час – прииде на воинов смерть» [1, с.86].

Впрочем, автор Погодинского летописца не всегда точен в хронологии. Подчас он удовлетворяется общими замечаниями: «По поставлении же града Тоболска…» [1, с.94]; «По неколице же времени…» [1, с.96].

На этом фоне Строгановская летопись распространенной редакции из сборника конца XVII века собрания графа Толстого отличается исключительной точностью датировок: «В лето 7066 году, апреля в 4 день…» [1, с.110]; «В лето 7072, месяца генваря в 2 день…»; «В лето 7076 году марта в 25 день…» [1, с.112]; «В лето 7080 году, июля в 15 день…» [1, с.114]; «В лето 7089, июля в 22 день…» [1, с.122]; «Во второе лето по Ермакове убиении, в лето 7094, сентября в 18 день…» [1, с.164].

Но здесь есть немало обозначений абстрактного характера. Например, «В некое благополучное время…»; «И в некое время…» [1, с.108]; «По некоем же времени…» [1, с.122]. Или же распространены временные ремарки того же типа: «Того же лета…» [1, с.146]; «По сем же…», [1, с.148]; «Во второе лето…»; «Тоя же зимы…» [1, с.150]; «Того же году, во время святаго и Великого поста, в марте месяце…» [1, с.156].

Для «замедления» изложения событий, остановки читательского внимания используются выражения: «Мало же минувше…» [1, с.148]; «По мале же времени…» [1, с.168].

Особо следует отметить живописность, своеобразную «картинность» регистрации хода времени: «И бе тогда уже осень, и наста година зимняя, и воздух небесный пременися на студень, и бысть снег, и лед в реце смерзатися нача» [1, c.164].

Повествование «О взятии Сибири Ермаком», которое входит в «Описание Сибири», содержит своеобразную казачью «устную летопись». Для повествования характерно стремление автора прикрепить историю Сибири к русской истории прежде всего хронологически. Это желание просматривается, например, в следующем фрагменте: «А по взятии Казанского царства по двадцети по осми летех з Дону самоволные козаки с атаманом своим Ермаком Тимофеевым сыном вышли на Волгу…» [1, с.226].

В тексте повествования встречаются нетрадиционные указания на временные обстоятельства: «И Ермак с товарищи своими осеновал до зимнего пути…» [1, с.228].

Летописец откровенно «замедляет» время, когда сталкиваются воины Ермака и Кучума. Он стремится указать подробности события. «Сутки стояли», «назавтрие» [1, с.232]. Автор использует также испытанный прием обращения военачальников к своим воинам. Обращения выливаются в соревнование ораторов по красноречию. Монологи Ермака и Кучума представляют собой своеобразный диалог. Для усиления эффекта автор, находящийся на стороне русских, приводит два обращения Ермака, против одного – Кучума:

«И назавтрие атаман Ермак товарищам своим козакам заповедал всякому, чтоб оружие было чисто, а заряжать бы всякому по два, по три и по четыре железных жеребья, вместо пуль свинцовых усечки, и быть смелыми сердцем, битися, не щадя голов своих. И поучая их козаков, своих товарищей: Братия моя милая, атаманы, козаки! Постойте за веру християнскую и послужите царю православному Иоанну Васильевичю, всеа Росии самодержцу. И за свою вину страдничию, что мы пред ним, государем своим, виноваты и пред пред всем московским христианством: государскую казну и его государских подданных людей грабили, и многую кровь християнскую пролили, и многия души християнския осквернили, — послужите, государи-братцы, ныне верою и правдою. А когда мы виноватые, ему, государю своему царю, послужим и прибыль учиним, и он, государь наш царь Иоанн Васильевич, за нашу службу пожалует нас, вину нашу страдничью отдаст».

Ответ русской дружины вполне этикетен. Воины Ермака «слезы от очес своих, аки реки, испущаху» [1, с.232, 234].

Здесь мы видим вполне конкретное действие «закона цельности изображения» (Лихачев). Эта «обстоятельность» речевого поведения Ермака никак не вяжется с переживаемой русским воинством минутой. Здесь очевидно стремление летописца стремится поведать об историческом факте целиком, во всех подробностях, от самого начала и до конца. Это, по всей видимости, должно было подчеркнуть особую значимость события.

Кунгурский летописец был создан не позднее 20–40 гг. XVII века и известен сегодня как «Летопись Сибирская краткая Кунгурская». Дергачева-Скоп считает, что эта летопись – «наиболее яркий памятник исторического повествования в демократическом направлении литературы Сибири XVII в.» [1, с.247]. Для Кунгурского летописца характерна подробная хронологизация. Все события выстраиваются в цепочку по тщательно «градуированной» оси времени.

Хронология здесь не только отражает объективность времени, но и подчеркивает особую осведомленность автора о мельчайших деталях предприятия Ермака. Летописец с самых первых строк указывает на «точное» знание всех обстоятельств «сибирского взятия»: «Ермак же советом з дружиною, услыша грозное «слово и дело» августа з 29 числа, и с возвратом здумали бежать в Сибирь разбивать, обратя струги по Волге и по Каме вверх»; «И сентября 26 день…» [1, с.248]; «И майя в 9 день доспели обещанием часовню на Городищи том во имя Николы чюдотворца…»; «В 87 июня 12 день…» [1, с.250].

Или же: «Богдан же виде пустоту жилья и размыслиша с товарищи: «Ехать дале не по што»,- и возвратишася, пождав на месте три дни, в Сибирь град» [1, с.262].

К сожалению, за пределами нашего внимания остался существенный принцип организации произведений древнерусской словесности, получивший в трудах Лихачева название «анфиладного». Этот композиционный принцип в значительной мере свойственен летописанию, но его особенности трудно выявить на основе обращения лишь к конкретным частным сюжетам о присоединении Сибири. Законченное время этих сюжетов может оказаться «разомкнутым» в более широком контексте исторического времени. Во всяком случае, рассмотренные летописные своды обозначают стремление к «открытому финалу» – своеобразной литературной доминанте средневекового историзма.

Очевидно, что связь временных и пространственных характеристик характеризует летописание как особый жанр. В восприятии автора и читателей летописи одно невозможно без другого. В статье, посвященной художественному пространству сибирских летописей, мы говорили о том, что история края как бы «распята» на географии. Продолжая эксплуатировать этот образ «креста», можно утверждать, что временная «вертикаль» наряду с пространственной «горизонталью» составляет существенно значимую координату местного летописания.

Библиографический список

Летописи сибирские. – Новосибирск, 1991. – 272 с.

Лихачев Д.С. Историческая поэтика русской литературы. – СПб., 1999. – 508 с.

* Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда

(грант № 00-04-00265а).

PAGE 68 Научные открытия, публикации

Научные открытия, публикации PAGE 65