Фальсификации и подлинные причины

Ингушский «Мемориал»

Марьям Яндиева

ДЕПОРТАЦИЯ ИНГУШЕЙ

ФАЛЬСИФИКАЦИИ И ПОДЛИННЫЕ ПРИЧИНЫ

Назрань – Москва

2008

УДК 325.254.6(=351.43)

ББК 66.5(2Рос)

Я 30

Яндиева М.Д. Депортация ингушей. Фальсификации и подлинные причины. – Назрань-Москва: Эльбрусоид, 2008 г. – 54 с.

Настоящее издание посвящено анализу подлинных причин депортации ингушского народа в 1944 году. Исследование является частью большой работы «Депортация ингушей. Причины. Обстоятельства. Последствия», подготовленной Ингушским отделением Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал» в рамках проекта «Защита и возрождение духовного наследия ингушского народа».

ISBN 5-910-75-002-X

© Марьям Яндиева, 2008

© Ингушский «Мемориал», 2008

Депортация ингушей

Фальсификации и подлинные причины

«С точки зрения права, суверенность народа,

являющегося источником власти, снимает всякую

возможность обвинения его в измене…

Представления о законе и праве в нашем государстве

настолько искажены, что мы сами не представляем

себе по-настоящему, что означает на самом деле

понятие права. Да и возможно ли вообще такое

явление, как депортация целых народов в

государстве, где существуют правовые нормы?».

А. Некрич

В цивилизованных правовых государствах депортации целых народов невозможны по определению. XX век стал для России проигранным столетием в том числе и потому, что тотальной депортации в стране были подвергнуты одиннадцать народов – ингуши, чеченцы, немцы, карачаевцы, балкарцы, калмыки, крымские татары, турки-месхетинцы, корейцы, финны и хемшилы. «Представителей этих народов выселяли целиком и не только с их исторической родины, но и изо всех других районов и городов, а также демобилизовывали из армии, так что фактически такими этнодепортациями была охвачена вся страна. Вместе с родиной у «наказанного народа» отбиралась, если она была, национальная автономия, т.е. его относительная государственность… Решения о депортациях принимались, как правило, руководителями партии и правительства по инициативе органов ОГПУ-НКВД-КГБ и ряда других ведомств. Это ставит депортации вне компетенции и правового поля советского и союзного законодательства о военнопленных и резко отличает систему спецпоселений от системы исправительно-трудовых лагерей и колонии, а также системы лагерей для военнопленных и интернированных («архипелаги» ГУЛАГ и ГУПВИ)»[1]. Четко выраженный этнический характер репрессий позволяет говорить о том, что Советский Союз был государством национал-фашистского типа, в котором была создана «специальная отрасль индустрии – демоцидная, конвейерно-безостановочная»[2]. А. Яковлев приравнивает сталинский конвейер человеко- и народоистребления в тюрьмах, лагерях и спецпоселениях ГУЛАГа к гитлеровским концлагерям: «Ленин, Сталин, Гитлер… Главные преступления века. Погубил этот век и Россию»[3].

Исследователь Ю. Стецовский пишет, что, согласно коммунистической доктрине, все депортации в СССР были «вынужденными». Обстоятельства, мол, «вынуждали» режим совершать насилие над этносами, бороться с «политически неблагонадежными народами». «Бесчеловечная идеология необходима преступному режиму, каратели ему не опасны»[4]. Это сталинское изобретение (ноу-хау) – «вынужденные» народоубийства – привело в ХХ веке и позднее к необратимым потерям и политическим последствиям. Ю. Стецовский справедливо усматривает предпосылки депортаций уже в 20-е гг., в конце гражданской войны. Когда Ленин в письме Каменеву «задал тон» для последующей сталинской кровавой вакханалии: «Давайте мы, великороссы, проявим осторожность, терпение и т.п. и понемножку заберем опять в руки всех этих украинцев, латышей…»[5]. В разряде «всех этих», причем на самой низшей «табели о рангах», находились ингуши, чеченцы и другие народы Северного Кавказа.

Свернув декларативные суверенитеты национальных республик и автономий, ликвидировав национально-государственные образования в режиме абсолютно-своевольного перекраивания границ, Сталин создал жесткое унитарное государство, «требующее для своей охраны огромного репрессивного аппарата. Забывалось, что гражданский мир и стабильные государства не создаются насильственным путем в силу чьего бы то ни было волевого решения. В результате «сотрудничество народов» перечеркивало само их существование. Так, Всесоюзная перепись населения 1926 г. зафиксировала в СССР 200 народов. Затем этот официальный список уменьшился до 60, а с 1977 г. ЦСУ СССР оперировало цифрой в 101. Куда же делись после 1926 г. почти 100 народов?.. Прежде Россию называли тюрьмой народов. После октябрьского переворота для представителей многих из них она оказалась еще и кладбищем»[6]. Для ингушского этноса последние восемьдесят лет – это непрекращающиеся похороны и не имеющие тенденции к уменьшению (а, увы, наоборот) кладбища, кладбища, и не только в Ингушетии, а теперь уже по всему свету…

В 1922 г. Сталин в качестве наркома по национальностям начал смертельную борьбу с «национал-уклонистами» всех народов, которую вел до 1937 г. Тогда же, в 20-е гг., началась постепенная русификация окраин советской империи. «»Нацмены», «младшие братья», «старшие братья» – слова-уродцы появились тогда, когда Сталин почувствовал, что коммунистический режим одной только классовой ненавистью уже не сцементируешь. На смену ей появилась национальная. Апофеозом оголтелого государственного шовинизма стала речь (вернее, тост) Сталина 7 ноября 1937 г. (20-летие большевистского переворота): «Хочу сказать несколько слов, может быть не праздничных. Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело: сколотили и укрепили это государство, как единое, неделимое… Каждый, кто пытается разрушить это единство социалистического государства, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг государства, народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью, каждого, кто своими действиями и мыслями покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода!«»[7] (здесь и далее выделено мной. – М.Я.). Этот бесчеловечный сталинский меморандум клинической ненависти ко всем нерусским, ко всем иным и стал политической основой последовавших одна за другой репрессий разных народов СССР, ингушей в том числе.

В весьма солидном исследовании В.Н. Земскова [8], в котором впервые приводятся новые, ранее неизвестные данные о депортированных народах (в частности, о количестве выселенных и их составе через несколько лет), установлена связь между деспотиями Сталина, Гитлера и Мао [9]. «Сталинский вариант ликвидации в перспективе малых народов был в основном близок к маоистскому варианту, но в то же время имел ряд черт, свойственных гитлеровскому варианту. Депортация немцев, калмыков, крымских татар, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, корейцев, ингерманландцев, турок-месхетинцев, курдов и некоторых других малых народов служила цели как ускорения ассимиляционных процессов в советском обществе, так и ликвидации в перспективе этих народов, в основном за счет их ассимиляции в более крупных этнических массивах и частично за счет завуалированного геноцида и ослабления их биологического потенциала, что достигалось многократным превышением смертности над рождаемостью при насильственном переселении и в первые годы жизни на спецпоселении.»[10].

Использовав данные о количественном составе ингушей во время всесоюзных переписей 1926, 1939, 1959, 1970, 1979, 1989 гг., а также источники, ставшие доступными в последнее время, мы составили таблицу и график, показывающие масштаб демографической катастрофы, постигшей ингушский народ в связи с депортацией 1944 г.

1926 1939 1944 19491953 19591970 1979 1989

75149

чел.

92100

чел. (без учета ингушей Пригородного

р-на) или 125500

чел. (с учетом ингушей указ.

р-на)

134178

чел.

46110 чел. (взрослых от 17 лет) или ≈ 76110 чел. (с учетом детей до 17 лет)

83518

чел.

110000

чел.

157600

чел.

186220

чел.

237400

чел.

Динамика роста и падения

численности ингушей с 1926 по 1989 гг.

Первое, на чем мы акцентируем внимание: перепись ингушей в 1926 г. была наиболее всеобъемлющей и тщательной. Всего переписью «было охвачено 125 населенных пунктов, в том числе один поселок городского типа, с общим количеством хозяйств 14947, в коих было переписано всего 75149 душ обоего пола»[11].

Следующий поголовный пересчет всех ингушей был осуществлен при тотальной депортации (1944 г.) и был действительно самый достоверный: подсчитали даже 100-летних старцев и новорожденных младенцев. Далее особо важное внимание обращаем на следующее: сталинская перепись 1939 г. – наиболее сфальсифицированная и недостоверная по сравнению с послесталинской эпохой. Но даже в период перестройки данные за 1939 г. (92100 человек), представленные в 1992 г. как рассекреченные и достоверные, приводятся без учета ингушей, проживавших в Пригородном районе и г. Владикавказе. Таковых, согласно исследованию В. Кабузана, в селах Пригородного района и Владикавказа проживало 33400 человек [12]. 125500 ингушей – наиболее реалистичная цифра, потому что за 13 лет (с 1926 г.) при традиционно высокой рождаемости (средняя семья в 20 – 30-е гг. состояла из 13-15 человек) у ингушей прирост населения на 50351 человек можно считать естественным. О том, что манипуляции и фальсификации «имеют место быть», говорит еще один факт. До публикации в 2003 г. фундаментального исследования В. Земскова во всех работах по национальным депортациям в отношении ингушей в качестве официальной фигурировала цифра – 91500 человек, подвергшихся в 1944 г. изгнанию с родины. Во-первых, это количество ингушей, депортированных по первому этапу выселения. А было еще несколько этапов до конца марта 1944 г. Во-вторых, эта цифра выглядит совершенно нелепой в сравнении с цифрой – 92100 человек, которая была заявлена в официальной печати эпохи гласности как рассекреченная и наиболее достоверная по итогам сталинской переписи 1939 г. Абсурд налицо: в 1939 г. было 92100 ингушей, а в 1944 г. их выслали в количестве 91500 человек (!). Повторяем, несмотря на репрессии в период коллективизации и большой террор 1937 г., высочайший уровень рождаемости перекрывал человеческие потери, связанные со сталинской советизацией Ингушетии.

Первый пересчет всех депортированных, ингушей, в том числе в условиях спецпоселения, был осуществлен в марте-апреле 1949 г.[13]. Все ингуши от 17 лет и старше были переписаны и классифицированы по всем областям Казахстана, Киргизии, Узбекистана и Таджикистана. К этому времени в Казахской ССР их находилось 44600 человек и 1389 человек – в Киргизской ССР. В Узбекистане находилось 108, в Таджикистане 13 человек [14].

К 1950 г., согласно этой статистике, ингушей от 17 лет осталось 46110 человек и примерно около 30000 детей до 17 лет. Последнюю цифру мы выводим (именно как приблизительную) из соотношения количества взрослых и детей, согласно подробной переписи 1953 г.: тогда дети до 17 лет составили более половины всего количества народа. Итак, к 1950 г. примерное количество ингушей было 76110 человек, почти столько, сколько их было в 1926 г. – 75149 человек (!). Мы не включили в наш график вышеприведенные условные цифры за 1949 г., т.к. они четко не подтверждаются соответствующими официальными документами. Но считаем, что общая картина ингушского полухолокоста очевидна[15]. Еще один поголовный пересчет ингушей 1953 г. также требует пристального внимания. Он является весьма достоверным, ибо на 1 января этого года в СССР были пересчитаны все мужчины и женщины, находящиеся на спецпоселении [16]. Ингушей, согласно подсчету, на учете состояло 83518 человек, в том числе: 20249 мужчин, 26124 женщины, 34727 детей, 21 человек в розыске, 2397 арестованных. В Казахстане – 80844 человек, в Узбекистане – 167 человек, в Красноярском крае – 2 человека, в Кемеровской области – 14 человек, в Новосибирской области – 2 человека, в Иркутской области – 75 человек, в Молотовской области – 2 человека, Тюменской области – 1 человек, в Челябинской области – 1 человек, в Таджикистане – 15 человек, в Хабаровском крае – 15 человек, в Якутии – 10 человек, Амурской области – 1 человек, Читинской области – 1 человек, на Дальнем Севере – 15 человек.

50660 ингушских детей, женщин и мужчин всех возрастов были уничтожены сталинским террором во время транспортировки с Северного Кавказа в Северный Казахстан и Среднюю Азию, жестоким обращением конвоя, военных комендантов, всякого рода надзирателей, голодом, холодом, эпидемиями, бесчеловечными условиями жизни и каторжным, рабским трудом первых лет депортации. Безвозвратные демографические потери ингушей с 1944 г. (134178 человек) по 1953 г. (83518 человек) в процентном отношении составляют 37,8 %.

О том, что ингуши не смогли оправиться от демографического удара депортации, говорят цифры 1939 и 1959 гг.: соответственно 125500 человек и 110000 человек, т.е. к 1959 г. численность ингушей составила 87,6 % от уровня 1939 г. Таким образом, ингуши – третья нация после финнов и калмыков [17], подвергшихся наиболее катастрофическому варианту демоцида. До сих пор истинные масштабы ингушской трагедии в виде чистых потерь между 1939 и 1959 гг. (без военных потерь) не были представлены. Мы составили следующую таблицу, по которой четко видна демографическая катастрофа, постигшая ингушский народ [18].

1939 г. – 100%

Ожидаемый рост численности ингушейЧистые потери

в 1959 г.

в абсолютных

цифрах

в %

157600

25,58

**

∗ ∗ ∗

По сей день официальной причиной депортации ингушей (как и чеченцев) является якобы их массовое сотрудничество с немцами. Согласно Указу Президиума ВС СССР «О ликвидации ЧИ АССР и об административном устройстве ее территории» от 7 марта 1944 года, этот мотив измены – главный: «В связи с тем, что в период Отечественной войны, особенно во время действий немецко-фашистских войск на Кавказе, многие чеченцы и ингуши изменили родине, переходили на сторону фашистских оккупантов, вступали в отряды диверсантов и разведчиков, забрасываемых немцами в тылы Красной Армии, создавали по указке немцев вооруженные банды для борьбы против советской власти, а также учитывая, что многие чеченцы и ингуши на протяжении ряда лет участвовали в вооруженных выступлениях против советской власти и в течение продолжительного времени, будучи не заняты честным трудом, совершают бандитские налеты на колхозы соседних областей, грабят и убивают советских людей, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Всех чеченцев и ингушей, проживающих на территории Чечено-Ингушской АССР, а также в прилегающих к ней районах, переселить в другие районы СССР, а Чечено-Ингушскую АССР ликвидировать…»[19].

В этих обвинениях целым народам, в частности ингушам, вменялась измена родине, участие в диверсионных и бандотрядах, а также тунеядство и неучастие в колхозном строительстве. В многочисленных современных исследованиях причины депортации артикулируются не всегда внятно, а в лице Н. Бугая мы вообще видим политадвоката НКВД и бериевщины в оправдании преступлений депортаций [20]. Исследователь Д. Эдиев, как нам представляется, пытается объективно объяснить истоки и причины депортации народов без «остаточного» комплекса неполноценности «без вины виноватого». Он прав в том, что народы, депортированные во второй половине войны (ингуши, карачаевцы, балкарцы, чеченцы, крымские татары и калмыки), подверглись наиболее жестокому варианту депортации «возмездия» [21]. Исследуя истоки депортаций, ученый отмечает, что «советские этнические депортации проводились на фоне вполне сложившихся дореволюционных концепций благонадежных и неблагонадежных народов и возможной очистки территории от неблагонадежного населения»[22]. К числу неблагонадежных относились все приграничные и плохо ассимилирующиеся народы, завоеванные русской империей. Здесь же хотим привести слова историка и известного в свое время внутреннего хроникера ЦК КПСС (человека, имевшего доступ к соответствующим документам) Н. Зенковича, который по этому поводу пишет следующее: «…Требовались свидетельства, подтверждавшие запущенную в свое время версию о пособничестве врагу, о том, что чеченцы и ингуши, как и некоторые другие народы Северного Кавказа, предавали либо готовились предать Родину. Увы, результат тщательного анализа всего уникального богатства спецхранов на эту тему однозначен: ни в одном из самых засекреченных документов, включая пресловутые «Особые папки» Политбюро, не обнаружено достаточно серьезных доказательств вины чеченского и ингушского народов…»[23].

Война стала идеальным фоном «для реализации доктрины неблагонадежности народов… и для оправдания любых действий машины депортаций, которая, будучи созданной, уже жила своей жизнью, своими интересами»[24]. Депортации ингушей, чеченцев, балкарцев, карачаевцев, калмыков и крымских татар назывались депортациями «возмездия» потому, что официальным их объяснением являлось «массовое пособничество врагу». Сталин и ведомство Берия осуществили их после перелома в войне и Сталинградской битвы, когда так называемые прифронтовые районы «уходили на Запад» и прямой военной необходимости в «укреплении» Чечни, Ингушетии и др. не было. Н. Хрущев на XX съезде в своем докладе сказал об этом, но «исследователи» типа Н. Бугая до последнего времени оперируют сфабрикованными обвинениями НКВД (Бугай в своих последних работах вообще договорился до того, что реабилитация репрессированных народов приведет к отказу от принципов интернационализма (!)).

Д. Эдиев пишет: «В сухом остатке обвинений против депортированных в 1943 – 44 гг. народов остается заброска немцами в их среду парашютистов и организация немцами профашистских организаций… Однако диверсионная работа, заброска парашютистов, попытки организовать антисоветские организации были не инициативой «наказанных» народов, а рутинной практикой немецкого командования. Не вдаваясь в обсуждение того, логично ли обвинять в этом сами депортированные народы, заметим, что география и национальный состав диверсантов совершенно не совпадает с географией депортаций. В частности, еще долго после отправки последнего эшелона с депортированными на восток страны, немцами продолжалась заброска диверсантов различной национальности и в самых различных регионах СССР (документы, да и просто опись «Особой папки» Сталина весьма красноречивы на этот счет). Что касается профашистских организаций, то они также создавались немцами по всей оккупированной территории (достаточно отметить власовскую армию, комитет «Истинно русских людей» в Крыму, профашистские организации на Украине). Ряд народов (чеченцы, ингуши, турки-месхетинцы) даже не попадали в оккупацию, и, если не считать воевавших на фронте солдат, практически не контактировали с немцами… Наконец, для иллюстрации того, как создавался образ народа-предателя, заметим, что после депортации народов по национальному признаку были приостановлены многие наградные дела фронтовиков о присвоении звания Героя СССР (эти дела получили ход уже в 90-е годы, когда ветераны получили заслуженные награды, многие – посмертно)»[25].

Депортация «возмездия» в полном объеме готовилась Сталиным и для многомиллионного украинского народа (!), о чем говорится в Приказе № 0078/42 от 22 июня 1944 г. по Народному комиссариату Внутренних дел Союза и Народному Комиссариату обороны Союза ССР за подписями соответственно наркома внутренних дел Союза ССР Берия и зам. наркома обороны Союза ССР, маршала Советского Союза Жукова [26].

Внизу приказа, согласно публикатору документа Ф. Чуеву, была приписка: «По неизвестным причинам этот приказ не был выполнен». Приказ все же был исполнен, но лишь частично. Командующий внутренними войсками в Украине Рясной (в его подчинении находилось 56 тыс. человек), обеспечивавший продвижение оперативных войск, свидетельствовал: «…Я имел к этому самое прямое отношение. Мне этот приказ привез из Москвы один из заместителей наркома внутренних дел. И было сказано, что за активную деятельность против Красной Армии со стороны ОУНовцев, выступления «боевок» (боевые звенья, создаваемые в каждом селе, занимающиеся снабжением ОУНовцев. – М.Я.), за враждебное отношение к русскому народу товарищ Сталин приказал выселить всех украинцев к известной матери, а конкретнее – в Сибирь. Да, выселить Украину – это не Чечню и не крымских татар. Я наметил активнейших врагов русского народа и советской власти – матерых волков. Несколько эшелонов мои молодцы заполнили и отправили. Но потом этот приказ вдруг остановился…»[27].

Сталин, устроивший в Украине голодомор в 1932 – 33 гг., вполне вероятно, и задумывал тотальную депортацию украинцев, но переселение 50 млн. человек – проект, оказавшийся технологически и технически непосильным даже ему.

Несомненно, что большое значение в политике депортации ингушей и других имела субъективная роль председателя ГКО Сталина и наркома внутренних дел Берия, а также приоритеты грузинских и осетинских национальных интересов [28]. В депортациях «возмездия» именно Берия и его структуры, а не военные были инициаторами и главными исполнителями. Н. Хрущев (в докладе на XX съезде), А. Микоян (в мемуарах «Так было») пытались в преступлениях депортаций обвинить только Сталина и его главного опричника. Но несмотря на все попытки это сделать все политическое руководство страны Советов несет ответственность за преступления против народов.

Сталин был главный, но не единственный преступник. О том, как Микоян помог Хрущеву свалить всю вину за депортацию на Сталина, говорит отрывок из его мемуаров: «Я пошел к Хрущеву и один на один стал ему рассказывать. Он в это время был поглощен другими вопросами… Мне пришлось убеждать его, что самый важный вопрос – осуждение сталинского режима. «Вот такова картина, – говорил я. – Предстоит первый съезд без участия Сталина, первый после его смерти. Как мы должны себя повести на этом съезде касательно репрессированных сталинского периода? Кроме Берия и его маленькой группы – работников МВД, мы никаких политических репрессий не применяли уже почти три года. Но надо ведь когда-нибудь если не всей партии, то хотя бы делегатам первого съезда после смерти Сталина доложить о том, что было. Если мы этого не сделаем на этом съезде, а когда-нибудь кто-нибудь это сделает, не дожидаясь другого съезда, все будут иметь законное основание считать нас полностью ответственными за прошлые преступления. Конечно, мы несем большую ответственность. Но мы можем объяснить обстановку, в которой мы работали. Объяснить, что мы многого не знали, во многое верили, но в любом случае просто не могли ничего изменить. И если мы это сделаем по собственной инициативе, расскажем честно правду делегатам съезда, то нам простят ту ответственность, которую мы несем в той или иной степени. По крайней мере, скажут, что мы поступили честно, по собственной инициативе все рассказали и не были инициаторами этих черных дел. Мы свою честь хотя бы в какой-то мере отстоим. А если этого не сделаем, мы будем обесчещены»»[29].

Микоян цинично спасал свое «место под солнцем» и под словом «честь» он имел в виду свой шкурный интерес. Лишь животный ужас перед грядущими разоблачениями заставил его подсказать Хрущеву ход на опережение. Н. Хрущев, безусловно, был очень хорошо обо всем осведомлен, особенно о тех зверствах, которые творили «доблестные чекисты». Так, «замзавотдела административных органов ЦК КПСС В. Золотухин 29 августа 1956 г. сообщил Хрущеву относительно уклонения прокуратуры СССР от проверки трагедии (выселения чеченцев и ингушей, в частности сожжение 700 человек в Хайбахе. – М.Я.). 31 октября 1956 г. завсектором этого отдела В. Тикунов и сотрудник главной военной прокуратуры Г. Дорофеев представили записку о результатах своего выезда на место. Они сообщали, что сожжение и расстрелы ни в чем неповинных людей подтвержден опросом очевидцев. По архивным данным, сказано в записке, «подготовка и организация переселения проводилась по указанию Берия, непосредственное же руководство операцией осуществлял т. Серов И.А. …Больше того, указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 марта 1944 г. Берия и Кобулов Б., а также товарищи Серов И., Круглов С.Н. за образцовое выполнение задания были награждены орденами Суворова 1 степени, которыми по статусу должны награждаться командующие фронтов и армий за победу в боях в масштабе фронтовой или армейской операции, в которой с меньшими силами был разгромлен численно превосходящий противник, и за другие полководческие заслуги. Одновременно орденами Суворова 2 степени и орденами Кутузова 1 и 2 степеней были награждены 33 других сотрудника НКВД»»[30].

Убийцы Серов и Круглов на момент написания записки Золотухина являлись чиновниками высокого ранга. «В. Золотухин направил записку В. Тикунова и Г. Дорофеева Хрущеву, поддержав со своей стороны их предложения: «1. Поручить КПК при ЦК КПСС и прокуратуре СССР привлечь к партийной и судебной ответственности лиц, виновных в допущении массовых беспорядков и произвола в отношении советских граждан – чеченцев и ингушей при выселении их из бывшей Чечено-Ингушской АССР. 2. Поставить перед Президиумом Верховного Совета СССР вопрос о лишении полководческих орденов Суворова и Кутузова руководящих работников быв. НКВД, награжденных за выселение чеченцев и ингушей»[31]. Хрущев отважился посадить на скамью подсудимых всех палачей (расправляясь по-быстрому с Берией, он, боролся за личную власть). Ибо «слишком опасным показалось, по-видимому, совпадение их методов с методами, которые мир осудил в Нюрнберге. В Кремле побоялись затронуть самые основы преступной партии и ее государства, проблемы ответственности за издание явно преступных приказов и за их исполнение»[32].

В это время (1956 г.), когда микояны и хрущевы спасали свое лицо перед будущей историей, ингуши, чеченцы, балкарцы, карачаевцы, калмыки и другие народы еще продолжали жить в бесправии депортации… «Что же на самом деле послужило причиной депортаций «возмездия»? К сожалению, приходится признать, что полного и хорошо обоснованного ответа на этот вопрос… найти не удалось. Ясно одно – официальные версии 40-х и более поздних лет советской власти были лишь пропагандистской ширмой. Ясно также и то, что депортации «возмездия» безвинных народов оказались возможны благодаря, во-первых, укоренившимся в военно-политическом руководстве представлениям о неблагонадежности по национальному признаку и, во-вторых, благодаря накопленному опыту этнических чисток в ходе превентивных мер по укреплению приграничных и прифронтовых районов. Последнее было важно по ряду причин. Во-первых, в ходе депортаций поляков, немцев, корейцев… был создан и укреплен прецедент как в политическом инструментарии советской власти, так и в сознании людей. Во-вторых была создана государственная машина депортаций, отработан весь сценарий депортаций. В частности, в ходе депортации немцев – 28 августа 1941 г. – в составе НКВД был создан Отдел спецпоселений… Вероятно, это было связано с планами и/или опасениями Генерального штаба относительно предстоящего хода войны. Вполне возможно, что народы и Кавказа, и Месхетии, и Крыма находились в поле пристального внимания в связи с возможным вступлением в войну Турции»[33].

Турция так и не вступила в войну, а немцы после весьма стремительного наступления были отброшены с советских территорий, и в депортациях 1943 – 44 гг. военные-то и не участвовали. Депортацию ингушей, чеченцев, калмыков, балкарцев, карачаевцев, турок-месхетинцев проводило ведомство Берии. Но участие военных в «превентивных» депортациях хорошо настроило механизм для депортаций «возмездия». И этот механизм находился в руках НКВД. Если в «превентивных» депортациях народов так называемой «пятой колонны» НКВД был исполнителем военно-политического решения, то в отношении «наказанных» народов в депортациях «возмездия» НКВД был инициатором, исполнителем и главным действующим «субъектом».

Исследователь Д. Эдиев предполагает, что этот переход инициативы от военных к НКВД был связан с тем, что «во второй половине войны (именно на нее пришлись депортации «возмездия») военные были на подъеме. На фоне репрессий 30-х гг. победоносная армия набрала немало очков как в сознании людей, так и на политическом олимпе. Навряд ли это положение могло устроить руководство НКВД и самого Сталина (что понятно хотя бы по послевоенным перемещениям Г. Жукова). В этих условиях представляется вероятным, что руководство НКВД и И.В. Сталин использовали настроенный механизм депортаций для проведения «войсковых операций» (из терминологии НКВД в документах по депортации народов) силами НКВД для поднятия его же – НКВД – рейтинга»[34]. Мы в свою очередь считаем, что Берия был заинтересован и активизировал деятельность своей структуры на кавказском направлении для далеко идущего глобального захвата политической власти в СССР. События после смерти Сталина косвенно подтверждают эту мысль: Берия стал стремительно (правда, на очень короткий срок) доминировать в политическом руководстве страны, но был «переигран» опытным Хрущевым.

А. Некрич считал, что депортация народов именно во время войны была частью внешней политики страны (сразу после окончания войны Советы потребовали от Турции возвращения Карса, Ардагана и др. территорий, отошедших к ней после Первой мировой войны): для любых непредвиденных инцидентов приграничная зона была «очищена» от «неблагонадежных» мусульман Кавказа и Крыма. Подробнее об этом будет сказано дальше.

С мнением А. Некрича совпадает и мнение ингушского историка Л. Паровой, в конце 80 – начале 90 гг. прошлого века успевшей изучить и проработать документы и материалы фондов Национального архива Чеченской Республики, уничтоженного в 1995 г. в ходе военных действий. Вывод, к которому пришла Л. Парова, следующий: «Идея выселения горцев вынашивалась Российской империей еще в XIX веке. Она находила выражение в многочисленных проектах покорения Кавказа, в которых предлагалось «освободить» от чеченцев и ингушей населенные ими плодородные земли, в строительстве военных укреплений и казачьих станиц на исконных вайнахских землях; в организации «добровольного» переселения горцев в Турцию, переселении в Сибирь по политическим мотивам ряда чеченских и ингушских селений. Однако даже «жандарм Европы» не решился совершить эту чудовищную акцию – депортацию целых народов, которую, не дрогнув, осуществили Сталин и его сатрапы.

Советская империя также стремилась освободить плодородные земли Чечено-Ингушетии от чеченцев и ингушей, завершить монополизацию нефтяной промышленности Кавказа. Если учесть стратегическое значение Кавказа во внутренней и внешней политике СССР, то становится очевидным, что империи желательно было иметь на Кавказе однородно-послушное население. С этими целями вполне согласовывались хозяйственные задачи – освоение районов Сибири и Средней Азии, для чего была необходима душевная и бесправная рабочая сила. Недовольство чеченцев и ингушей советской властью, срыв коллективизации, являющиеся следствием антинародной национальной политики советского государства, были использованы как повод для выселения. Немалую роль сыграло и стремление советского руководства свалить ответственность за поражения Красной Армии в первые годы войны на внутреннего врага, в том числе и на измену ряда народов»[35].

О том, что Л. Парова пришла к абсолютно точному выводу, говорит тот факт, что последующие исследователи (каждый в свое время) пришли к аналогичному выводу: «…депортации использовались советской властью как постоянный метод разрушения особо устойчивых, сложившихся на протяжении столетий социальных и национальных общностей. Исторические катаклизмы, безусловно, усиливали желание власти решать неразрешимые в рамках имперско-советской парадигмы проблемы методом чрезвычайщины, но не они определяли приоритетность подобных методов социального «управления». Решение о депортации чеченцев и ингушей, спровоцированное и обоснованное конкретными обстоятельствами места и времени, было лишь экстремальной попыткой справиться с проблемой, возникшей задолго не только Второй мировой войны, но и до прихода к власти большевиков: высокая внутренняя устойчивость этноса, его «неудобность», способность противостоять не только имперской ассимиляции и «абсорбции«, но и советской «атомизации« социальных и этнических общностей; высокий уровень открытого противостояния и готовность идти на насильственное обострение конфликта.

В довоенный период коммунисты так и не сумели «осоветить» вайнахов. Спущенные сверху организационные формы – колхозы и институты управления – успешно наполнялись старым содержанием и «переваривались». Местная власть выполняла свои функции лишь постольку, поскольку это укладывалось в привычную норму, установленную вековыми традициями и обычаями. Побочным, а с точки зрения «имперского» алгоритма советской власти, основным результатом депортации должно было стать «распыление» этноса, что в конечном счете открывало путь к его «советизации», «интернационализации», замене этнической идентичности на самоидентификацию с властью, ее целями и ценностями. Оставить человека наедине с властью, вне этнической и социальной самоорганизации, – в этом… была суть советской версии патерналистской имперской утопии, в принципе недостижимой без насилия, но даже и с насилием – невыполнимой»[36].

Нам представляется, что это есть искомое, как бы первичное, ядро сути государственной политики Кремля, которое, безусловно, укрупняется целым рядом дополнительных причин и обстоятельств, также подлежащих исследованию. Но ядро, как говорится, определяет самую суть. Депортация явилась очередным, после коллективизации, наиболее брутальным актом в общей государственной политике террора, а также инструментом сталинской национальной политики. В Законе «Об упразднении Чечено-Ингушской АССР и о преобразовании Крымской АССР в Крымскую область» от 25 июля 1946 г. об ингушах вообще не говорится ни слова. Это и был высочайший уровень сталинского права! «Предатели родины» – народ-фантом, подвергшийся политическому (упразднение государственности Указом от 7 марта 1944 г.), территориальному (потеря этнических территорий), демографическому (уничтожение культуры, языка, системы образования и привычного уклада жизни народа) геноциду, даже не упоминается в нормативном акте, решившем его трагическую участь!

∗ ∗ ∗

Психоментальные особенности Сталина, склонного к поискам заговоров и заговорщиков, совпали в одном векторе с византийской традицией бюрократического управления государством: бумага, заведенное «дело», донос всегда играли решающую роль в судьбе человека и народа. «Такое важное решение, как насильственное выселение народов, должно было явиться и на самом деле было как бы подведением черты под большой поток сообщений о положении в различных районах. Сообщения поступали по параллельным каналам: партийно-государственному, военному, госбезопасности…»[37]. Документы, которыми мы располагаем, публикации в прессе 30 – 40-х гг. позволяют говорить о том, что первоначальные доносы-обвинения на неподдающихся советизации ингушей (и чеченцев особенно) исходили от партийно-государственных и чекистских инстанций параллельно, а затем чекистские донесения на Лубянку «девятым валом» накрыли всю поступающую из региона информацию. Даже тогда, когда для некоторых партийных и государственных деятелей стало понятно, что местный НКВД поставляет наверх «дезу», все уже было предопределено. «Информация по принципу правдоподобия, содержащая лишь часть правды и сдобренная изрядной долей дезинформации, узаконенное очковтирательство было одной из самых существенных черт явления, неточно названного сталинизмом»[38].

Такие деятели, как, например, секретарь Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) В. Иванов (в посылаемых Ивановым наверх выписках из решений заседаний бюро областного комитета ВКП(б) сообщалось об одном и том же: «бандитизме, кулацко-бандитских восстаниях, контрреволюционном подполье» и т.д.), начальник политотдела Плиевской МТС А. Газдиев и начальник политотдела Назрановской МТС Абраменко (по посланным наверх материалам которых капитан госбезопасности НКВД СССР С. Свирин делал соответствующие заключения наркому внутренних дел СССР Кобулову), нарком внутренних дел ЧИ АССР С. Албогачиев и нарком государственной безопасности ЧИ АССР Рязанов, начальник отдела НКВД ЧИ АССР по борьбе с бандитизмом полковник госбезопасности Алиев, начальник 1-го спецотдела НКВД ЧИ АССР капитан госбезопасности Старожун и др. в своих донесениях (доносах) с 1939 по 1944 гг. поставили такой объем негативной информации, которая вкупе со всем прочим позволила узаконить политическое решение о депортации.

Обо всех обстоятельствах принятия окончательного решения на самом высоком уровне достоверных официальных документальных данных до сих пор нет. Имеется очень важное свидетельство Григория Токаева (Григори Токати), осетина по национальности, военного инженера-подполковника, ставшего перебежчиком в 1947 г. (перешел вместе с женой в британский сектор в Берлине и сдался английской разведке, жил и работал в Англии и США, умер в 2003 году). Г. Токаев опубликовал свое свидетельство в публицистической статье «Усмирение Северного Кавказа» в эмигрантском журнале «Социалистический вестник» в 1951 г. (№ 3, 4). Г. Токаев не только свидетельствует как участник депортации, но и делает историческое обоснование проблем Северного Кавказа, «усмиряемого» по сей день. Он точно, со знанием фактов изнутри, обозначает рубеж – вторая половина 20-х годов, – когда началась «реинкарнация» великодержавной имперской политической традиции в отношении северокавказцев после того, как отгремели залпы революции и гражданской войны. «Горская республика была распущена простым распоряжением сверху; каждый из входивших в нее народов был подчинен непосредственно центру, и его естественному, бытовому и государственному общению с соседями был нанесен рассекающий удар («разделяй и властвуй»); к 1937 г. почти вся революционная интеллигенция края оказалась истребленной или заточенной в тюрьмы и каторги; представительства в Москве были распущены, требование предоставить Северному Кавказу статус союзной республики было встречено враждебно и репрессиями; латинский алфавит был запрещен и заменен неудобным русским алфавитом; коллективизация и ликвидация «кулачества»; война пехоты, кавалерии, погранвойск, артиллерии и авиации Красной армии против северокавказцев (1930 – 31). Насаждение на 95-97 % руководящих постов пришельцев (по общему правилу, не знавших ни местных обычаев, ни психологии, ни быта, ни языков); унизительный отказ принимать в Красную армию казаков, чеченцев, ингушей и др.; новая волна репрессий против интеллигенции и «буржуазных националистов», – все это обострило положение до такой степени, что с 1928 – 29 гг. по сей день непрерывной цепью существуют партизанские вспышки либо одновременно в ряде районов, либо во всяком случае где-нибудь в одном районе…»[39].

Г. Токаев, по всей видимости, был лично причастен к драме внутрипартийного противостояния (до убийства Кирова в 1934 г.) по вопросу национальной политики на Северном Кавказе. Он сообщает интересные сведения в связи с этим: Бухарин и Рыков даже приняли специальную резолюцию «правых», в которой практически говорилось о возрождении «империалистическо-колониального отношения Политбюро» к национальным меньшинствам вообще, к северокавказцам – в особенности. Оказывается, старые коммунисты И. Бакаев, А. Енукидзе очень резко выступали против текущей национальной политики. Например, Енукидзе утверждал, что «в области национальной политики мы становимся образчиком мракобесия, реакции и колониального империализма»[40]. А жена Сталина С. Аллилуева борьбу с «трудящимися Северного Кавказа» назвала «чудовищной контрреволюцией». Очень негативно в свидетельстве Токаева представлен Киров – любимец ингушей и чеченцев во времена борьбы за установления советской власти на Северном Кавказе: «В 1934 г. на нашу коллективную жалобу… Киров со свойственной ему бесцеремонностью, грубостью и цинизмом ответил, что казаки и горцы являются врожденными контрреволюционерами-антисоветчиками, и их надо проучить»[41].

Совсем без обиняков и предельно четко, по-большевистски, друг ингушей «Мироныч» в это же время заявил (обнажив тем самым подлинную суть так называемой национальной политики Кремля на Кавказе): «Кавказ нужен нам нефтью и продовольствием»[42]. Типично имперская, не прикрытая никаким «фиговым листом» позиция! Можно прямо утверждать, что самый виднейший функционер в партийно-управленческой иерархии Сталина – Киров – как официальный, государственный деятель откровенно выразил истинную позицию верховной власти страны в отношении к тем ее гражданам, этнические территории которых были нужны этому государству без самих граждан. Таким образом, сама концепция по «изъятию» антисоветского, генетически контрреволюционного элемента, коими являлись для власти народы Северного Кавказа, и в первую очередь ингуши и чеченцы, вызрела еще в первой половине 30-х гг. Депортационный проект отнюдь не единовременное творение Сталина и Берии, а коллективное и долгосрочное предприятие, имевшие свои этапы «созревания».

Следующим этапом подготовки депортаций (не только ингушей и чеченцев) был 1940 г., а последним стал февраль 1943 г. Об этом свидетельствует в своей работе «Усмирение Северного Кавказа» тот же Г. Токаев: «Уже в начале 1940 г. Генеральный штаб СССР пришел к письменному выводу, что в случае войны в южном направлении народы неспокойного края могут стать занозой в чувствительном месте военной машины и что поэтому было бы стратегически целесообразно принять своеобразные «особые меры«. Что это за «особые меры», мы охотно разъясним, если Сталин и Штеменко (тогдашний заместитель начальника Генштаба СССР. – М.Я.) готовы принять приглашение опровергнуть наше утверждение. Так было положено фактическое начало того, что произошло в 1943 – 44 гг. … 11 февраля 1943 г. на объединенном заседании Политбюро и ГКО было принято постановление о ликвидации Чечено-Ингушской АССР и о поголовном выселении всех горцев на Восток по причинам якобы:

а) отказа чеченцев и ингушей подчиниться приказам верховного главнокомандования Красной армии;

б) попытки создать свою особую национальную армию для борьбы против Советской власти совместно с немцами (автор этих строк знает детали этой «особой армии», и ему не кажется неприличным для Сталина включение в постановление высшего ареопага империи столь низкой, ребяческой и циничной неправды) [43];

в) совместных с немцами боевых действий в тылу Красной армии (чего стоит этот притянутый за уши мотив, видимо, хотя бы из того, что ЧИАССР не была даже оккупирована ни на минуту и, следовательно, никак не могла действовать «совместно с немцами«);

г) забвения патриотического долга перед родиной (циники, разумеется, не могли записать, что чеченцы и ингуши под «нашей родиной» понимают нечто другое, чем сталинские сотоварищи)»[44].

Г. Токаев-Токати приводит, как нам представляется, самые серьезные, неопровержимые и абсолютно подлинные доказательства тщательно спланированного и идеально (если это слово здесь вообще уместно) исполненного преступления на государственном уровне, поскольку он был не только «посвященным», весьма осведомленным членом высшей номенклатуры сталинского призыва, но и практическим участником самой операции по депортации ингушей и чеченцев, не единожды бывавшим на местах преступлений в Грозном и сельских районах.

Г. Токаев как бы изнутри сталинского террариума свидетельствует о том, что было сокрыто вплоть до конца ХХ века. А именно: называет точные этапы подготовки депортации, организаторов и главных ее идеологов, а также до сих пор тщательно скрываемые факты этой преступной и технически безупречно осуществленной военной операции.

«Молотов, Жданов (находившийся в Ленинграде), Вознесенский, Андреев и Косыгин (тогда председатель СНК РСФСР) считали, что ЧИ АССР надо ликвидировать: поголовно арестовать и сослать немедленно и публично, чтобы прецедентом предупредить возможное организованное сопротивление белорусов, молдаван, крымских татар, литовцев, латышей, эстонцев и карело-финнов возвращению Красной армии. Микоян, всегда остающийся в меньшинстве и в беспомощном положении, часто играющий роль тайфуна в стаканчике, в принципе был согласен с необходимостью расправы «за постоянную антисоветскую психологию и частые активные выступления против советской власти», но рекомендовал проявить осторожность, чтобы неслыханный акт не был использован геббельсовской пропагандой против Красной армии, чтобы еще не освобожденные Крым, Украина, Молдавия, Белоруссия, Эстония, Латвия, Литва и Карелия не были напуганы и не выступили единым фронтом против нашей «армии – освободительницы», чтобы сами чеченцы и ингуши не восстали и этим не ввергли тыл в хаос гражданской войны, – по этим сооружениям он рекомендовал ограничиться пока вводом в республику войск НКВД. Сталин, Ворошилов, Каганович, Хрущев (находившийся в районе Сталинграда), Калинин и Берия (находившийся в городе Дзауджикау) считали, что чеченцы и ингуши действительно являются неисправимыми антисоветчиками и рано или поздно их надо будет выселить подальше от Кавказа, но от немедленности расправы следует пока воздержаться, чтобы:

а) не снабдить геббельсовскую пропаганду могущественным оружием против СССР;

б) острая новость не проникла на еще недостаточно удалившийся фронт и не повлияла отрицательно на моральное состояние войск;

в) не создать серьезного повода для антисоветского восстания в Крыму, Украине, Молдавии, Белоруссии, Эстонии, Литве, Латвии, Карелии … и у других народов Восточной Европы;

г) исключить возможность прихода гитлеровцев на помощь чеченцам и ингушам по воздуху, поскольку фронт все еще находился на Тамани и под Ростовом. Поэтому, рассуждал Сталин, пока надо ограничиться оккупацией ЧИ АССР и созданием там условий, исключающих возможность организованного антисоветского выступления. Практически так и было сделано: республика была насыщена войсками НКВД. Населению говорилось, что это сделано с целью очистить предгорья от остатков вражеских диверсионных групп, охраны нефтяных центров и … строительства дорог»[45].

Из сказанного нами сделаны следующие выводы. Во-первых, глубинной и всегда тщательно замаскированной причиной террора государства в отношении ингушей являлась (и является) этногеополитико-стратегическая проблема региона. Ингуши (вместе с чеченцами), согласно имперской иерархической традиции, всегда позиционировались как нелояльные народы. Поэтому объектом вожделений империи была этническая их территория, на которой они сами были лишними в свете политики и практики советского (и постсоветского) экспансионизма в регионе Северного и Южного Кавказа в ХХ в. Во-вторых, главным (во все времена, кстати) объектом репрессий со стороны московской власти были чеченцы, пассионарные близкородственные соседи ингушей. В-третьих, «размышления» наверху по поводу возможной депортации еще в 1940 г. позволяют утверждать, что главная внутриполитическая причина ее все-таки заключалась в том, что ингуши (как и чеченцы) не только не поддались советизации, а еще и оказывали всевозможное сопротивление советской власти в конце 20-х, 30 – 40-х гг. как латентной, так и открытой вооруженной борьбой против атеистического оболванивания, коллективизации, большевизации и русификации в бытовой, культурной и социальной сферах жизнедеятельности.

Поняв уже в середине 20-х гг., в какой капкан они попали, ингуши на ментальном уровне отторгали советскую власть несмотря на слой нацуправленцев. Это были люди с «вывороченными мозгами», патологическим изменением в области духа, вызванным советизацией. Материальные выгоды, карьерная лихорадка, лицемерие как образ жизни, приспособленчество и лизоблюдство перед высшей инстанцией, особенно в лице русского начальника, сделало «туземных хакимов», по существу, проводниками преступной государственной политики в борьбе с собственным народом [46]. Редко кто из этих национал-предателей сам не был так или иначе перемолот в советской мясорубке.

∗ ∗ ∗

Все события, происходившие в СССР с конца 20-х до конца 30-х гг. (завершившиеся в 1937 г. Большим террором), историки обозначают как «сталинскую революцию сверху», т.е. десятилетие «коренных насильственных изменений в государственном и социально-экономическом строе, проведенных по воле советского руководства и прежде всего Сталина. Форсированная индустриализация, ликвидация зажиточных крестьянских хозяйств и насаждение колхозов, идеологическая унификация и подавление любых форм инакомыслия были невозможны без широкомасштабного применения государством принуждения и террора»[47].

Предвоенное десятилетие в Ингушетии, также как и по всей стране, характеризовалось массовыми репрессиями, явившимися результатом ультраправой большевистской политики сталинской индустриализации и насильственного объединения в колхозы. И так же, как во всей стране, проведение этой жесточайшей политики фактически ввергло Ингушетию, ставшую в 1934 г. частью Чечено-Ингушетии, в состояние гражданской войны. Насильственная экспроприация хлеба, естественно, приводила к разорению, арестам, ссылкам и сопротивлению народа. Коллективизация, безусловно, подорвала народно-хозяйственную систему, но не уничтожила вековые традиции национальной жизни. Родовой хуторской уклад землепользования, отсутствие частного землепользования (на плоскости земля, вода и леса были общими) обессмысливали само понятие «кулак». А. Некрич писал об этом: «Хуторская, или подворно-родовая, система сохранилась, несмотря на коллективизацию, почти повсюду. Наряду с избранными правлениями колхозов существовали подпольные правления, которые и вели все дело, а «избранники» служили лишь камуфляжем. В ряде районов (Ачалукский, Пригородный и др.) были случаи, когда лучшие земли оставались в руках единоличников. Размер таких угодий доходил до 19 га на одно хозяйство, в то время как на одно хозяйство колхозника приходилось 2,5 га. Существовали карликовые колхозы по 20-30 хозяйств, которые на деле оставались тейпами, лишь сменившими вывеску. В горных районах, где все земли были отнесены к категории террасовых (т.е. расположенных уступами, по склонам и малопригодные), несмотря на наличие 158 колхозов, объединяющих 33205 хозяйств, или 99,8 % от всех хозяйств горных районов, индивидуальное землепользование фактически оставалось основной формой уклада жизни»[48].

Цитируемый Некричем советский историк партии В. Филькин [49] в своей работе о рассматриваемом периоде писал, что во время «коллективизации» с плоскости в горы перекочевало большинство «кулаков» и в 1938 г. в горах Чечено-Ингушетии было официально 3000 хуторских хозяйств. Хозяева этих хозяйств формально считались колхозниками, «а на самом деле владельцы их, пользуясь бесконтрольностью органов власти, самовольно захватили земли, сенокосы, пастбища в лесах местного и государственного значения, имели скрытые посевы и содержали большое количество скота»[50].

В свою очередь, власть боролась с социальной инаковостью своим излюбленным и апробированным способом: знаменитый приказ ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г. и директива правительства СССР определили судьбу кулаков, выселяемых в различные регионы страны. Пункт 2 приказа закреплял «массовые переселения (в первую очередь из районов сплошной коллективизации и пограничной полосы) наиболее богатых кулаков… и их семейств в отдаленные северные районы СССР с конфискацией их имущества»[51]. Безостановочный конвейер «кулацкой ссылки» был налажен в феврале 1930 года, но директивы ОГПУ с пояснениями предстоящих массовых депортаций были разосланы на места еще в январе. «Осуществлять мероприятия надлежало особоуполномоченным райисполкомов (совместно с ОГПУ и местными комбедами)… Самих раскулачиваемых поделили при этом на категории:

1) «контрреволюционный актив»: их заключали без суда в концлагеря и даже расстреливали..;

2) «остальные элементы кулацкого актива, богатые кулаки и полупомещики»: их выселяли в отдаленные местности СССР или отдаленные местности данного края;

3) оставляемые в пределах района кулаки…

Разумеется, у всех трех категорий конфисковывалась большая часть их имущества и денежных накоплений, полученные таким образом средства шли в погашение кулацких «долгов» государству или поступали в неделимые фонды колхозов [52].

Первыми к переселению готовили «кулаков» с Северного Кавказа, естественно, что ингуши и чеченцы уже тогда были «первыми». «Плановая «матрица» депортаций выглядела при этом следующим образом: в северный край высылались кулаки с Украины и Центральной черноземной области. В Сибирь – с Нижней и Средней Волги и из Белоруссии»[53]. Казахстан и Сибирь в это время оказались не готовы к «приему», поэтому «кулаков» из Ингушетии, Чечни, Кабарды, Дагестана и других районов Северного Кавказа выселяли на Урал, Среднюю Волгу и Нижневолжский край.

Как тяжело в сталинском «раю» советизировались ингуши (и чеченцы), говорит анализ «Краткой справки об экономическом и политическом состоянии бывшей Чечено-Ингушской АССР за период с 1937 по 1941 г.», составленной после депортации 1944 г. заместителем начальника МВД по Грозненской области Дормидонтовым на имя начальника 1-го Спецотдела МВД СССР А.К. Сироткина. Справка была призвана обосновать депортацию как закономерную и единственную меру власти в отношении «народов-саботажников и бандитов». Дормидонтов писал, что в 24 административных районах ЧИ АССР до 1941 г. (а это 2288 населенных пунктов) проживало 75 тысяч ингушей (12 %, без учета ингушей Пригородного района и Владикавказа), 387,8 тысяч чеченцев (52,8 %) и др.; функционировало 224 сельсовета, 412 колхозов (из них 67 ингушских, 321 чеченских, 23 русских и 1 еврейский). Ингушские и чеченские колхозы, оказывается, не выполняли планов, в них была низкая трудовая дисциплина, имел место падеж скота, расхищение колхозных средств, гибель посевов, приписки и т.д. Но при этом также отмечалось, что последствия коллективизации для народов оказались тяжелыми [54]. О том же свидетельствует «Доклад о работе отдела спецпоселения НКВД СССР» от 5 сентября 1944 г., в котором о периоде 30-х гг. сказано следующее: «О чечено-ингушах. В начале 30-х гг. в области создалась реальная угроза вовлечения в повстанческую авантюру значительных масс. В результате подрывной работы в единоличном пользовании оказались основные массивы земельных угодий, до последнего времени практиковались купля, продажа и аренда земель, созданные колхозы существовали формально, в них было обобществлено не более 17 % пахотной земли, до 32 % сенокосных угодий и совершенно незначительное количество рабочего скота (около 5 %). В связи с такой обстановкой, часть бедняцко-крестьянских масс попала под влияние и зависимость кулаков. В широких массах на почве перегибов и провокаций шло глубокое брожение, используя это, кулачество переходило к открытым выступлениям, увлекая за собой значительную часть середняков. Для ликвидации этого контрреволюционного движения в марте-апреле 1930 г. было проведено ряд серьезных чекистско-войсковых операций при поддержке артиллерии и авиации»[55].

В очень подробном доносе капитана госбезопасности НКВД СССР С. Свирина о положении в Назрановском районе в мае 1942 г. тема «несоветскости» ингушей, не желающих становиться «нормальными советскими колхозниками», доминирует как основная для идеологического и юридического обоснования «брэнда» ингушей как «народа-преступника» и «народа-бандита». Из «Заключения по Назрановскому району»: «Нашел: … колхозник Холухаев из колхоза им. Орджоникидзе, не желая работать на своей лошади по колхозным делам, нанес ей умышленное ранение ножом в ногу, об этом факте было сообщено прокурору и РО НКВД, но Холухаев до сего времени не арестован; …Колхозник Асканов Заурбек колхоза им. 12 лет РККА имеет 4-х работоспособных членов семьи, не работал в колхозе в 1940 – 1941 гг., лошадей в колхоз не сдал, занимается спекуляцией и торгует спиртными напитками..; …В колхозе им. Калинина во время проведения собрания имело место контрреволюционное выступление…»[56].

В доносах Поветьева, начальника Политического сектора НКЗ ЧИ АССР, подобная же информация: «…В декабре 1941 года в селении Барсуки был убит председатель колхоза им. Сталина Хаматханов Макшерип. Хаматханов был убит за его решительную борьбу с лодырями и с кулацкомулльскими элементами, этот, безусловно, террористический акт был совершен на лучшего председателя колхоза… 18/ΙV-42 г. мною лично … был обнаружен на дальнем участке самозахват колхозной земли в количестве 3 га, в колхозе им. Ленина, селение Экажево. Самозахватчик колхозной земли Альдиев Увейс, член колхоза Альдиев прибыл в марте месяце 1942 г. с отбытия тюремного заключения… 20/IV-42 г. председатель с/совета Насыр-Корт т. Бузуртанов и председатель колхоза им. Ленина селения Насыр-Корт т. Джандигов обнаружили самочинный захват колхозной земли колхозниками этого же колхоза Вышегуровым Каурбеком, Вышегуровым Генардко, Цичоевым Бексултаном, единоличником Арчаковым Ахмедом. Когда председатель с/совета предложил им убраться с колхозной земли, захватчики стали сопротивляться…»[57].

Сталин вполне отдавал себе отчет в том, что село и деревню по всей стране можно заставить бесплатно работать на государство только террором, который и стал основным методом создания колхозов. Зажиточная и дееспособная часть крестьян-горцев была главным объектом уничтожения путем арестов, высылки, разорения, расстрела. Коллективизация в селах Ингушетии, как и по всей крестьянской России, шла «нога в ногу» с глумлением и репрессиями против священнослужителей, закрытием и осквернением мечетей. Безусловно, мусульманское духовенство своими методами боролось с безбожной советской властью и коллективизацией, доведенное до этой борьбы политикой и репрессивной практикой власти. Террор коллективизации ужесточал стиль политического руководства.

Смена ингуша-партийца И. Зязикова в 1929 г. на посту секретаря Ингушского обкома ВКП(б) русским Черноглазом обернулась неслыханными ранее репрессиями в адрес ингушских священнослужителей. А. Авторханов в своей книге тотальному террору властей в отношении сельской Ингушетии конца 20 – 30-х гг. посвящает специальную главу («Восстание в Ингушетии»)[58]. Во многом благодаря И. Зязикову массовые репрессии в Ингушетии начались позже, чем в Чечне [59]. Но когда мясорубка Черноглаза заработала, то масштаб и формы репрессий против духовенства, крестьян («кулаков»), управленческой и культурной элиты приняли необратимый характер вплоть до тотальной депортации всего народа в 1944 г. Только небольшой перечень репрессий конца 20 – начала 30-х гг.: учреждение «областного союза безбожников Ингушетии», вербовка мулл прямо в ГПУ Владикавказа с подпиской антирелигиозной декларации от простых крестьян массово вступать в «союз безбожников»; организация и осуществление по приказу Черноглаза начальником Назрановского районного ГПУ Ивановым репрессий в отношении религиозной секты Кунта-Хаджи и погром в мечети села Экажево летом 1930 г. – дает четкое представление о политическом, морально-психологическом и физическом государственном терроре в отношении ингушей. Убийство неистового чекиста Иванова, требовавшего из мечети сделать зернохранилище, повлекло за собой безудержный шквал репрессий против всех слоев ингушского общества. Сразу было расстреляно пять человек и тридцать сослано в Сибирь. Затем последовала серия спецмероприятий ГПУ по инспирированию сети антисоветского заговора в Ингушетии. В эту сеть в течение пяти месяцев были вовлечены сотни человек. Чекистский план создания «японского антикоммунистического центра в Ингушетии» с целью подготовки восстания в помощь Японии, которая готовится вступить в войну против СССР в ближайшее время, был реализован «на полную катушку». «Представитель Японии» (агент-монгол из среднеазиатского ОГПУ) выявил потенциальных «друзей Японии» среди ингушей и, сдав информацию, исчез. Вместо японского нашествия Ингушетия и ингуши оказались под свинцовым градом репрессий ГПУ: «21 человек расстрелянных, до 400 человек сосланных без суда и следствия (решением коллегии ГПУ) – таков был для ингушей результат этой очередной провокации ГПУ, зато почти все лица начальствующего состава Владикавказского объединенного отдела ОГПУ были награждены высшими советскими орденами за выполнение специального задания советского правительства. В числе награжденных был один из ингушских агентов ГПУ»[60].

Сразу же после «японской операции» Черноглаз с чекистами провели «зачистку» религиозных деятелей Ингушетии. «Черноглаз полагал, что под видом религиозных сект (секты Кунта-Хаджи, Батал-Хаджи и шейха Дени Арсанова) в Ингушетии существуют почти легальные контрреволюционные организации, неизвестные в центральной Советской России, а потому беззаконные и нетерпимые и в Ингушетии. Поэтому сейчас же после «японской операции» Черноглаз дал распоряжение об изъятии всех главарей указанных сект (эти религиозные секты были созданы еще задолго до русской революции). Аресты главарей и основных деятелей сект произвели на ингушей исключительно удручающее впечатление… Черноглаз был убит… Убийство Черноглаза дорого обошлось ингушам. Первым был арестован по обвинению в организации этого убийства Идрис Зязиков… вместе с его женой Жанеттой, были арестованы все его личные друзья и родственники. По аулам были произведены аресты среди всех тех лиц, которые числились в так называемых «списках порочных элементов» ГПУ, куда обычно заносились имена не только бывших, но и будущих «бандитов»»[61].

Каждодневные повальные аресты в Ингушетии были фрагментом большой сталинской чистки пограничных районов, которые «к 1935 году… в обязательном порядке были очищены от кулаков и прочих неблагонадежных»[62].

В период перестройки были опубликованы сведения о том, что в конце 20 – 30-х гг. было репрессировано 10 тыс. ингушей [63]. Согласно воспоминаниям А. Авторханова, с 1936 до конца 1938 г. в Чечено-Ингушетии было расстреляно около 80 тыс. человек всех национальностей (напомним, что репрессии 30-х гг. в большей степени затронули ингушей) [64]. Уничтожалась наиболее дееспособная часть народа, которая и являлась, по мнению чекистско-большевистской власти, основой латентного национального конфликта, т.е. скрытой формы сопротивления тоталитаризму [65]. Подчеркиваем: главными причинами конфликта народа и власти являлись раскулачивание и коллективизация, агрессивная атеистическая идеология советской власти, принудительное внедрение чуждых национальной культуре элементов во всех сферах жизни, а также естественный традиционный антиколлективизм ингушей, не сочетаемый с казарменной «соборностью» советского образа жизни. Неприятие коммунистической идеологии на глубинном уровне было причиной сохранения традиционного жизненного уклада ингушей, который советская власть пыталась разрушить.

Ингуши в принципе не могли смириться (и не смирились) с тем, что их удел – «лизанье палки» (В. Шаламов) Хозяина, и поэтому они всегда выламывались из железобетонного монолита сталинской системы, породившей снивелированных рабов, покорно стоящих в очереди у раздаточной кормушки этого «Хозяина».

∗ ∗ ∗

Латентное сопротивление основной крестьянской Ингушетии сопровождалось открытой вооруженной борьбой небольшой части ингушей против советской власти и ее карательных органов весь период коллективизации – в 30-е и 40-е гг., в 50-е гг., в частности до 1956 г. После физической ликвидации выдающегося повстанца Ахмеда Хучбарова и его отряда в указанном году организованное вооруженное сопротивление в Ингушетии прекратилось. Ингушетия (вместе с Чечней) после укоренения советской власти на местах стала объектом пристальной «заботы» и «опеки» ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ. Это в центральной России чекисты были «откомандированы» в народное хозяйство [66], а на Северном Кавказе, и в частности в Ингушетии, они были фактически приставлены ко всем сферам жизнедеятельности и впрямую являлись несущими конструкциями режима [67]. В мемуарах А. Авторханова об этом сказано следующее: «Чечено-Ингушетией руководят (речь идет о периоде с 1934 года. – М.Я.) не секретари партии и не председатели Советов, а начальники и уполномоченные НКВД; бунты горцев и абречество в Чечне и Ингушетии не результат беспокойного национального характера, а следствие подстрекательства карьеристов из НКВД… за подавление волнений, ими же спровоцированных, за поимку абреков уполномоченных ГПУ-НКВД повышали в чинах, они получали ордена.., сфабрикованные дела, раскрытие мифических заговоров националистических групп и центров.., при НКВД Чечено-Ингушетии имелся даже отдел «ББ« (по борьбе с бандитизмом), но истинная его функция не столько карательная, сколько «творческая« – разрабатывать сценарии провокаций, создавать агентурную сеть из доносителей и филеров, вовлекая в нее в первую очередь бывших красных партизан»[68].

«Уголовно-террористическое государство фашистского типа» (А. Яковлев) насилием и каждодневными репрессиями вгоняло горцев в новый социальный миропорядок, а в ответ получало яростное сопротивление. Методы, которыми проводилась советизация (коллективизация как одно из ее проявлений), вызывали возмущение и сопротивление, но преувеличением и раздуванием масштабов организованного «вооруженного национального сопротивления» занимались, безусловно, сами чекисты, которые должны были перманентно демонстрировать свою важную роль «церберов» режима. Ингушетия была для этого удобным полигоном. Создание целостной системы провокаций, обман как основное правило во взаимоотношениях с обществом – характерные черты человекоистребительной эпохи сталинщины.

Сводки, донесения, записки, посылаемые в Москву, обосновывали репрессии и демонстрировали бдительность и преданность органов: «…там верили фантастическим сводкам чекистов, что чеченцы и ингуши только тем и заняты, что замышляют каждый день чуть ли не «освободительный поход» по всему Кавказу. Чтобы обосновать это свое утверждение.., чекисты сами организовывали мнимые заговоры… против советской власти или своей вызывающей провокационной политикой сознательно толкали их на вооруженное выступление против нее. Это входило и в карьеристские расчеты чекистов. Мы категорически утверждаем, при всем том, что советская власть отказалась, в конце концов, от многих своих «суверенных» принципов по национальному вопросу и при всей строгости советских законов и жестокости их применения чеченцы и ингуши примирились бы со своей судьбой, если бы не вся эта преднамеренная, порою чудовищная система провокаций НКВД. Мы утверждаем так же категорически, что в СССР нет ни одного маленького народа, с которым так легко можно было бы договориться и подчинить его власти, если апеллировать к его рассудку, не оскорбляя его национальную честь, религиозное чувство и личное достоинство… Им (ингушам и чеченцам. – М.Я.) была объявлена в порядке «коммунистического перевоспитания« самая ожесточенная война. Но эту войну вели не столько устами пропагандистов, но пулями чекистов»[69].

Чекистскую войну отражало (и довольно успешно) определенное количество так называемых кадровых банд (используя терминологию органов). В основном это были чеченские отряды и отдельные повстанцы-одиночки [70]. В таком весьма полезном для нашего исследования документе госбезопасности, как «Обзор материалов о банддвижении на территории бывшей ЧИ АССР» от 8 августа 1945 года, предназначенном всем начальникам УНКВД, РО и ГО НКВД Казахстана «для ориентировки и оперативного использования», отчетливо видно следующее. Повстанческое движение в основном было чеченским. Ингушские «кадровые банды» с 1922 по 1930 г. представляли собой тех крестьян (в основном неграмотных), которые после гражданской войны и окончательного воцарения Советов в Ингушетии не могли и не хотели адаптироваться к «новой» жизни: «В Ачалуковском районе (11107 человек) часть населения, уходившего с белыми, вернулась и занималась формированием бандгрупп, затем имело место кулацко-мулльское восстание. Широко действуют секты Кунта-Хаджи (200 человек), Дени Арсанова (30 человек)…»[71].

Вот каким образом характеризовались участники банд: «Додов Эльбруско Умаханович – 1879 г.р., уроженец и житель хутора Пуй Хамхинского сельсовета Галашкинского района, ингуш, беспартийный, неграмотный, из крестьян-середняков, колхозник колхоза им. Кирова. В 1930 г. судим на пять лет лишения свободы за участие в вооруженном восстании… Среди населения Хамхинского и Цорийского сельсоветов пользуется влиянием, тамада религиозной секты «Дени Арсанова» по Хамхинскому обществу… Балкаев Сельмурза Мусостович – он же Мусаев Сальмурза – 1870 г.р., уроженец и житель хутора Балкой Хамхинского сельсовета Галашкинского района, ингуш, беспартийный, неграмотный, из крестьян-кулаков, член колхоза. Вместе со своим братом Балкоевым Мовли руководит сектой «Кунта-Хаджи» по Хамхинскому обществу…»[72].

Согласно «Обзору материалов о банддвижении на территории бывшей ЧИ АССР», весь период 30-х годов советскую власть серьезно тревожили следующие ингуши-повстанцы: Ахмед Хучбаров, Курейш Белхароев, Бекмурзиев, Котиев, Султыгов, имевшие свои отряды. В поименном списке «бандитов» в «Обзоре» приведены фамилии 236 человек, из них ингушей – 14. Это руководители отрядов. Особые неприятности органам доставляла деятельность отряда Ахмеда Хучбарова [73]. На «нет» сводятся чекистские инсинуации с количеством и деятельностью так называемых банд и бандитов в документах Картотеки по учету спецконтинентов, которую НКВД ЧИ АССР составлял в дни депортации. Лишь в 1989 г.[74] стало доподлинно известно о том, что фактически реалистических сведений об этой части ингушского социума, которому и приписывалась основная вина за депортацию всего народа, просто нет. «Почти полное отсутствие сведений о бандах, якобы свирепствовавших в ЧИ АССР и послуживших поводом для выселения, показывает несостоятельность этих обвинений. Так, по Назрановскому району на 26778 человек населения только в карточках 5 человек, четверо из которых ингуши, а один – осетин, указано участие в бандах. Следует учесть, что к бандитам эти люди, являющиеся, в сущности, народными мстителями, отнесены по классификации сталинских времен. Примечательны формулировки об этих людях в карточках. Так, в карточках Барахоева Тугана и Газдиева Абдул-Хаджи указано: 1-й «скрывается в бандах», 2-й «находится в банде». В карточке Белхароева Курейша указано – «главарь банды. Сын шейха Батал-Хаджи. Легализован 5.12.44 г. Переселен в Казахскую ССР 7.11.45 г. эшелоном 136». «Арапиев Хасан и Кулаев Султан (он же Музар – осетин по национальности) указаны как участники банды Белхароева Курейша. Легализованы 5.11.44 г. Переселены в Казахскую ССР 7.11.45 г. эшелоном 136». …Разумеется, в Картотеку записаны только те «банды», которые попали в руки чекистов живыми. Можно также предположить, что к «бандитам» в Картотеке отнесены только те лица, которые уже были включены в списки банд, имевшиеся в НКВД. Тем более нет никаких оснований говорить о крупных бандах, действовавших в Чечено-Ингушетии. Вызывает удивление проведение в горах Чечено-Ингушетии в течение 1944 года широкомасштабных операций по борьбе с ними. Отметки в карточках о «легализации» «бандитов» в конце 1944 – начала 1945 года и их отправке в Казахстан убедительно свидетельствуют об успешном проведении операций по их поимке и подавлении сопротивления уже к началу 1945 года. Кстати сказать, отправка легализованных «бандитов» в Казахстан была всего лишь ловким трюком, придуманным НКВД для того, чтобы принудить обещанием свободы оказывающих сопротивление сдаться: все они по прибытии в Казахстан были арестованы»[75].

Война и последующая депортация народа привнесли в спорадический и спонтанный характер ингушского сопротивления характер более регулярного целенаправленного вооруженного противостояния палаческой системе.

∗ ∗ ∗

Неудачное начало войны сразу же болезненно сказалось на ингушах и чеченцах. Совершенно определенно можно говорить о том, что она стала для Сталина весьма удобной завесой, за которой технически успешно (используя весь арсенал страны, вступившей в военные действия) и политически целесообразно («весь советский народ воюет за родину, а отдельные народы-отщепенцы в это время…») решалась геостратегическая задача «очищения» юга от «настоящих буйных» народов. Сталин обоснованно боялся вступления Турции в войну на стороне Германии. Поэтому были репрессированы карачаевцы и балкарцы – тюркские народы.

Бездарная и преступная деятельность советских военачальников, сдававших один за другими плацдармы страны, ужесточала национальную политику Сталина, особенно при прорыве немцев к Сталинграду и Северному Кавказу [76]. Повстанцев-одиночек, а также небольших мобильных отрядах на территории ЧИ АССР во время войны, «по данным НКВД, была… 51 бандгруппа с 335 участниками. Около 40 % из этого числа – «бандиты-одиночки». Это пишет В. Филькин – один из «тройки по борьбе с бандитизмом».., свидетель и участник этой борьбы. Он же свидетельствовал, что все эти «бандгруппы» еще в 1942 году (т.е. по крайней мере за 1,5 года до выселения) при активном участии «коренного населения были ликвидированы. Теперь о характере этих «бандгрупп». Они не носили какой-либо организованный характер. Да и вряд ли могли носить таковой, если половина из них были одиночки, а остальные составляли группы, в среднем насчитывавшие по 4 человека. Не было у них ни каких-либо спецсредств (например, связи и т.д.), ни политических программ. Подавляющее большинство из них были малограмотными и совсем неграмотными»[77].

Другой партийно-государственный функционер своего времени, лично принимавший активное участие в важнейших текущих делах в качестве заведующего военным отделом Пригородного райкома партии, А.-Г. Тангиев свидетельствовал: «…чеченцы и ингуши никак не могли вступать добровольцами в немецкую армию. Этой армии на территории Чечено-Ингушетии не было, да и организовывать диверсионные (именно военно-диверсионные. – М.Я.) банды не было нужды. Не было ни одного случая политического диверсионного акта на важнейших коммуникациях республики. Нефтепроводы, электрические линии, телефонная и телеграфная связь, железные и шоссейные дороги, мосты, радиостанции, объекты водоснабжения, аэродромы и т.п. – все работало, как в мирное время. Всенародный гнев обрушился бы на того, кто мог бы совершить подобное преступление»[78]. Историк М. Музаев в своем исследовании о депортации 1944 г. пишет о том, что «на самом деле в горной Чечено-Ингушетии в разное время действовали от 10 до 15 «бандгрупп», в которые входили от 1 до 7 участников разных национальностей (чеченцы, ингуши, русские, украинцы, грузины и др.), скрывающиеся после совершения различных уголовных преступлений или несогласных с существующим режимом»[79].

Мы считаем, что только восстание Исраилова и Шерипова, организовавших несколько повстанческих групп и партию (ставившие целью объединение всего Северного Кавказа для борьбы с советской властью и образование независимого горского государства), было единственным политически и организационно квалифицированным. Это было связано с тем, что Исраилов и Шерипов были высокообразованными и грамотными чеченскими патриотами-интеллигентами. Их национально-освободительное восстание началось в 1940 г., а завершилось в 1942 г., и никаких документов, подтверждающих связь отряда Исраилова-Шерипова с немцами, до сих пор нигде не обнаружено, как не существует каких-либо документов, которые указывали бы на то, что ингушские повстанцы, не преследовавшие политической цели национального освобождения, – имели какую-либо реальную связь и совместную деятельность с фашистами. «Восстанием» осени 1941 г. органы НКВД и НКГБ окрестили естественное возмущение мирных жителей ЧИ АССР на преступление военкомов и властей республики по насильственной, жестокой по своему характеру и последствиям мобилизацию гражданского населения Чечено-Ингушетии для строительства оборонительных сооружений в Харьковском военном округе.

Впервые об этом на основании документальной и свидетельской базы написал М. Музаев в упомянутом выше исследовании о депортации. «В самом начале сентября 1941 г. во всех районах республики военкомы (все русские) устроили настоящие облавы на гражданское население. Детей, женщин (даже беременных), стариков хватали прямо с улиц, базаров и т.д. Это вызвало панику, вначале даже местные партработники и сотрудники НКВД не понимали, что происходит. А происходило очередное государственное преступление (можно сказать, репетиция к депортации 1944 г.): Северо-Кавказский округ (Ростов-на-Дону) потребовал от главного военкома ЧИ АССР в специальном распоряжении мобилизовать 8000 человек для отправки в Харьковский военный округ. Военкомы, согласно существующей традиции, перевыполнили план «и загнали в эшелоны 13000 человек. В вагоны на носилках заносили даже тяжело больных людей. До 60 % мобилизованных не имели соответствующей одежды, люди не знали, куда и зачем их везут. В пути с ними не велось никакой разъяснительной работы, не выдавалась горячая пища, а зачастую и вообще никакая. Больных в вагонах прибавилось. Тем не менее после остановки эшелонов их всех погнали пешком 80-километровым маршем к месту назначения. Тех, кто окончательно выбивался из сил, бросали без всякой помощи в безлюдных местах. Немало мобилизованных умерло уже в пути. Поселок Акимовка, в районе которого добравшиеся должны были начать работы, вдруг подвергся массированному налету немецкой авиации. Сопровождавшие мобилизованных военные исчезли, бросив мечущихся в панике под бомбами и пулеметными обстрелами людей. Сколько из них здесь погибло – неизвестно. Наконец, появился какой-то военный чин, который распорядился, чтобы мобилизованные «убирались к черту», т.к. они без всякой пользы представляют собой «мишени для немецких летчиков». И вся эта неорганизованная масса хлынула в обратный путь, кто пешком, кто, стараясь зацепиться за идущие на Северный Кавказ вагоны воинских эшелонов. Коменданты станций старались побыстрее избавиться от этих растерянных, часто не знающих русского языка людей. Сколько их сгинуло при возвращении – тоже неизвестно. Но в Ростов из 13000 человек добралось только 1200 человек. Здесь их встретили враждебно, называли дезертирами, не кормили, не оказывали больным людям врачебной помощи, оставили под открытым небом да еще собирались расстрелять…»[80].

Безусловно, это ведомственное преступление военкомов утяжелялось и превращалось в настоящую казнь ингушей и чеченцев с помощью НКВД и партийных органов. Все ведомства сталинской системы соучаствовали в геноцид-репетиции в самом начале войны, в конце которой свершился государственный геноцид-кульминация. Приехавшая в Ростов комиссия из ЧИ АССР (Гайрбеков и Тамбиев) не могла объяснить оставшимся в живых ингушам и чеченцам, почему погибли их близкие и родные. Совершенно естественно, что среди горцев была дискредитирована мобилизационная политика страны, способы и характер ее проведения: «…последствием стал отказ значительной части горцев подчиняться трудовой повинности, когда люди отправлялись за сотни километров от своей республики на строительство укрепрайонов в других краях и областях. Такие случаи стали именоваться громким словом «дезертирство» и выдаваться фальсификаторами (из НКВД, готовившими обоснование для грядущей депортации. – М.Я.) за дезертирство чеченцев и ингушей из Красной Армии. С другой стороны, сентябрьское преступление военкомов и властей, помноженное на незаконные поборы и реквизиции скота у сельчан, вызвали осенью 1941 года в отдельных горных районах и хуторах возмущенное выступление мирных жителей, которое затем стало фантастически раздуваться фальсификаторами и выдаваться за восстания»[81].

Эти «восстания» были просто необходимы карательным ведомствам для текущей отчетности, из которой впоследствии и родилась зловещая и фатальная для ингушей и чеченцев докладная записка «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» (ноябрь 1943 г.) на имя Берии, которому она настолько пришлась по душе, что он это даже выразил в своей знаменитой недоброй памятью резолюции от 13 ноября 1943 г.: «Тов. Кобулову. Очень хорошая записка». 18 ноября того же года им же было утвержден план операции «Чечевица».

∗ ∗ ∗

В немецких исследованиях, работах таких специалистов-историков, как Л. де Йонг и Й. Хоффман, нет ни одного упоминания о каком-либо «сговоре» и совместных военных операциях между ингушами, чеченцами и немцами. В новейшем российском исследовании Л. Соцкова [82] (генерал-майора внешней разведки) в этой связи сказано следующее: «Чтобы сохранить бакинские и грозненские нефтепромыслы в рабочем состоянии к моменту их захвата германскими войсками, Верховное командование вермахта в сентябре 1942 г. приступило к организации спецподразделений и военнопленных, работавших прежде всего в нефтедобывающей промышленности. Их центральный лагерь размещался в Мариуполе. Эти люди должны были в кратчайшие сроки обеспечить восстановление нефтедобычи для нужд германской армии. Тогда же Абвер организовал агентурную группу «Зет», членов которой предполагалось забрасывать в бакинский и грозненский районы нефтедобычи с задачей не допустить вывода из строя скважин и нефтеобразования отступающими советскими войсками. Задействовать свою агентуру в полном объеме немцы не смогли по причине того, что захватить Кавказ им не удалось, а кое-кто из тех, кого успели забросить, были арестованы органами госбезопасности»[83].

В исследовании М. Ибрагимова [84] указывается на то, что повстанческие отряды сформировались к 1943 году в количестве 320 на всем горном и предгорном пространстве Главного Кавказского хребта: в Ставрополье их было 38, в Краснодарском крае – 51, Карачаевской автономии – 39, Черкесской автономии – 22, Дагестане – 53, Северной Осетии – 17, Кабардино-Балкарии – 42, Чечено-Ингушетии – 52. При этом все отряды были этнически разнородными и по характеру деятельности могут быть поделены на три группы:

1. Повстанческие группы политической направленности, связанные с немецкими разведцентрами, военным командованием и эмиграцией. Целью их являлось свержение советской власти.

2. Группы, не имевшие политической установки и никак не связанные с немецкой агентурой.

3. Криминальные группы с банальной бытовой уголовщиной.

Ингуши относились ко второй категории, как и 70 % всех группировок Северного Кавказа [85]. По нашему мнению, только деятельность выдающегося ингушского повстанца Ахмеда Хучбарова в годы войны, особенно в период с 1944 по 1955 г., была по-настоящему целенаправленной идейной и вооруженной борьбой с советской властью и ее карательной системой. Конечная цель этой борьбы не была обозначена им в каком-либо программном документе, а также в создании определенной структуры, имевшей внятные политические цели. Сам Хучбаров точно охарактеризовал себя и свое дело: «народный мститель», вступивший с оружием в руках на защиту своего народа. При всем беспрецедентном мужестве и выдающемся воинском профессионализме битва Ахмеда Хучбарова со сталинскими опричниками имела скорее социально-политические цели, чем сугубо военно-политические. Сама же власть деятельность А. Хучбарова оценила так: «нанес не только значительный политический и экономический, но ни с чем не сравнимый морально-нравственный ущерб Советской власти на Северном Кавказе»[86].

Из немецких десантов [87], заброшенных в 1942 г., документами архивов и в печати подтвержден лишь один – группа эмигранта Губе Османа (Саиднурова). В альтернативных свидетельствах, не вошедших в «популярные» публикации Н. Бугая, запечатлен механизм осуществления операций НКВД по «немецким десантам» в горах Ингушетии и Чечни. Упомянутый ранее В. Филькин рассказывал о том, как осуществлялись эти «операции» в горах: «Шеф НКВД в Чечено-Ингушетии Албогачиев Султан… оказывается, дал телеграмму в Москву: мол, в горах… восстание. Из Москвы позвонили Моллаеву (тогдашний председатель Совнаркома ЧИ АССР. – М.Я.): какие принимаете меры? Моллаев изумился: не слыхал ни о каком восстании… По решению бюро срочно отправились трое: В.И. Филькин, С. Моллаев и С. Албогачиев… Прибыли. Шарили по всем закоулкам.., подняв местных активистов. Никаких волнений. Албогачиев без смущения доказывал, что, вероятно, банда, почуяв преследование, ушла. Взяв себе в помощники нескольких активистов, он отправился на поиски в горы»[88], а В. Филькину и С. Моллаеву с остальными активистами предложил «пошукать вон за той горой. Искали всю ночь, почти до рассвета. Безрезультатно. К рассвету в небе вдруг загрохотал самолет. Пролетел над ущельем, погромыхал бомбами и улетел… У Албогачиева была рация, и он вызвал бомбардировщика. Вернувшись, Албогачиев торжествовал: «Ну, что я говорил? Бандиты были на той стороне и в очень большом количестве. Я вызвал самолет. Их разбомбили, но они рассеялись… Жаль, поймать никого не удалось…»»[89].

Тот же В. Филькин свидетельствовал о том, как создавались «арсеналы вооружения бандитов». Оперативным данным НКВД и его сексотов (в том числе и из числа повстанцев) нельзя было верить, потому что фантастическое количество единиц огнестрельного оружия (20000 штук, изъятого якобы при выселении ингушей и чеченцев) было «добыто» по преступной схеме НКВД: брали заложников из семей и держали до тех пор, пока родные не приносили требуемое количество оружия, купленного у сотрудников органов. В 70-е гг. В. Филькин за информирование об этом общественности был уволен с должности заведующего кафедрой истории КПСС Грозненского нефтяного института [90].

В воспоминаниях Джемалдина Яндиева [91], являвшегося с 1936 по 1944 г. председателем правления Союза писателей ЧИАССР и входившего в тогдашнюю номенклатуру по своей должности, есть важные сведения о «немецких десантах» в Ингушетии. В горы засылались ответработники из обкома партии коренной национальности (ингуши, чеченцы) в качестве «немецких резидентов» с крупными суммами денег, оружия и парашютов. Малограмотные, а чаще неграмотные крестьяне высокогорных сел (Галашкинского района Ингушетии, Шатойского – Чечни) весьма охотно брали и деньги, и парашюты (отличного качества шелк), а тем более оружие по принципу «все в хозяйстве пригодится». Вскоре они арестовывались и уничтожались как пособники немецких диверсантов. Одним из таких ответработников, выполнявшим спецзадания НКВД, был Чахкиев, отмеченный в воспитаниях и А.-Г. Тангиева [92].

Единственный более или менее подробный «сюжет» спецслужб, привязанный к Ингушетии и ингушам, – операция в августе 1942 г. по поимке в горах группы уже упомянутого нами выше немецкого полковника Губе Османа (Саиднурова, этнического аварца). Из публикации «Военно-исторического журнала»[93] и книги генерал-майора ГРУ Л. Соцкова (синхронно излагающих суть этой операции) становится очевидным следующее. Группу Губе чекисты «вели» с целью притягивания к ней как можно большего количества людей, которые затем были репрессированы. Начальник Галашкинского РО НКВД ЧИ АССР Чириков и председатель райисполкома Албаков очень легко вышли на контакт с Губе и в течение пяти месяцев поддерживали с ним отношения. Историк М. Музаев на основании изучения ранее недоступных исследователям документов пишет о том, что О. Губе почти за пять месяцев нахождения в горах не удалось совершить ни одной диверсии, ни тем более поднять масштабного восстания ингушей и чеченцев, «ни сколотить… хотя бы маленький повстанческий отряд. Ведь все (и совокупность документов, и совокупность очевидных обстоятельств) указывают на то, что миссия парашютиста-разведчика провалилась. Провалилась потому, что никто из чеченцев и ингушей не откликнулся на призывы Османа Губе. Все время своей «одиссеи» в горах Чечено-Ингушетии он находился в полной «опеке» мюридов Арсанова. По приказу своего устаза они и сдали гитлеровского полковника в НКВД. Ясное дело, что достались почести, ордена и повышения по службе за поимку такой крупной «вражеской птицы» не им, рисковавшим жизнями, а как обычно восседавшим в теплых кабинетах высоким энкаведешным начальникам. Спасибо и за то, что хотя бы через 20-30 лет вспомнили об Ахмеде Парагульгове, главном герое захвата командира гитлеровских парашютистов, и наградили его орденом Красной Звезды»[94].

Ни о какой-либо организации, ни о конкретных совместных операциях группы Губе с ингушами в приводимых документах – четырех выписках из протоколов допросов – не говорится, потому что этих операций попросту не было. Весьма любопытно, что группу Губе (интернациональную по составу и не имевшую ни одного ингуша в качестве кадрового разведчика) подбирал активный член осетинской политэмиграции Кантемиров [95]. Совершенно определенно можно говорить о том, что «чекистское начальство умело управляло всеми процессами антисоветского движения в горах Чечено-Ингушетии, из-за чего вступало даже в конфликт с партийным руководством республики. НКВД и НКГБ широко использовало в Чечне (как и в Ингушетии. – М.Я.), начиная еще с 20 – 30-х гг., систему организации лжебанд, лжегрупп и даже лжеабреков-чекистов. Так, например, плотную опеку над практически всеми заброшенными в Чечено-Ингушетию диверсионными группами абвера обеспечивали мюриды одного влиятельного шейха, добровольно и давно сотрудничавшего с советской властью»[96].

Неисследованная, богатейшая по объему и «фактуре» коллекция документов из партгосархива ЧИ АССР, которую мы условно называем «Коллекцией профессора А.И. Божедомова»[97], до сих пор не стала подспорьем для тех исследователей, которые хотят иметь подлинные, а не сфальсифицированные, отрывочные сведения о «бандах» накануне депортации и в связи с ней. Согласно документам Божедомова, уже в октябре-ноябре 1943 г. повстанческое движение уменьшилось настолько, что чекисты сами считали, что оно почти сошло на «нет». Это еще раз подтверждает тезис об управляемости процесса чечено-ингушского «бандсопротивления». Накануне операции «Чечевица» перед властью стояла задача нейтрализации (путем так называемой легализации) тех ингушей и чеченцев, которых она с началом войны особенно интенсивно и всячески вынуждала уйти в горы и сопротивляться чекистскому беспределу, чтобы обосновать необходимость депортации. По завершении этого этапа встала другая задача – выманить всех из гор, пересчитать, а особо ретивых уничтожить. Горы должны были быть «зачищены», чтобы «спецоперация» по депортации гражданского населения 23 февраля 1944 г. прошла без излишних эксцессов, которые вполне естественно могли быть ожидаемы от вооруженных и мобильных отрядов повстанцев. Все легализованные повстанцы были арестованы НКВД (их было свыше 1000 человек) и расстреляны. В первую очередь – 36 человек, которые являлись руководителями отрядов сопротивления.

Документы из коллекции профессора Божедомова также проясняют очень многое в мутной воде фальсификаций и лжи по поводу «легионов» «бандитов-предателей», оказавших «колоссальную» помощь немцам во время войны.

«Совершенно секретно.

Секретарю обкома ВКП(б) Чечено-Ингушской АССР

тов. Иванову.

…Во многих районах Чечено-Ингушской республики… в сентябре – начале октября 1943 г. бандповстанцы проявляют тенденцию, стремление к встрече с нами для их легализации, прекращения их банддеятельности. Встречи состоялись…

Народный комиссар внутренних дел ЧИ АССР

комиссар государственной безопасности – Дроздов.

№ 625, 3 октября 1943 г.»

«Совершенно секретно.

Секретарю обкома ВКП(б) Чечено-Ингушской АССР

тов. Иванову.

В последнее время в ответ на наши предложения среди бандгрупп горных районов республики проявилась тенденция к легализации и добровольной явке со сдачей оружия… Переговоры ведутся через религиозных авторитетов и старейшин, начались они в Чеберлоевском районе, а также в Шатоевском и Шароевском районах…

Народный комиссар внутренних дел ЧИ АССР

комиссар государственной безопасности – Дроздов.

№ 625/2, 5 октября 1943 г.»[98].

Из «Справки о значительном сокращении на территории ЧИ АССР деятельности бандповстанческих групп», которую нарком внутренних дел тогдашней Чечено-Ингушетии Дроздов отправил в наркомат внутренних дел СССР с копией в Чечено-Ингушский обком партии в виде шифротелеграммы под грифом «СС»:

«…На основе мероприятий, проведенных НКВД ЧИ АССР в отношении бандповстанческих групп… добровольно прекратили свою деятельность:

в сентябре 1943 г. – 11 бандгрупп с 79 участниками;

в октябре 1943 г. – 40 бандгрупп с 266 участниками.

В общей сложности прекратили существование в сентябре-октябре 1943 г. 51 бандгруппа с 335 повстанцами. Все они перешли на легальное положение. Помимо них, в сентябре 1943 г. на легальное положение перешли и 24 повстанца-одиночки, в октябре 1943 г. – 54. За два месяца всего легализовались 78 повстанцев-одиночек.

Таким образом, на основе соглашения с органами НКВД в сентябре-октябре 1943 г. прекратили деятельность на территории ЧИ АССР 413 бандповстанцев…»

Далее в документе приводится подробный перечень всех «бандгрупп» и одиночек, легализовавшихся и прекративших свою деятельность по каждому району ЧИ АССР отдельно.

В заключение справки сообщается: «… на 1 ноября 1943 г. на территории Чечено-Ингушской АССР продолжают действовать три кадровых постоянных банды: Исраилова Хасана, Магомадова Идриса и Махмудова Серли. Остальные банды, которых, по нашим оценкам свыше двадцати, это незначительные по численности группы и одиночки.

С 1 сентября 1943 по 1 ноября 1943 г., когда шла легализация банд на основе двусторонних соглашений между бандами и НКВД ЧИ АССР, потерь в людях опергруппы и войска НКВД не имели…

О чем и ставлю в известность.

Народный комиссар внутренних дел ЧИ АССР

комиссар государственной безопасности – Дроздов.

№ 701, 5 ноября 1943 г.

гор. Грозный»[99].

Эти документы подтверждают наши размышления о том, что «десанты», забрасываемые немцами, были этнически не вайнахские. Во-вторых, синхронизированная по времени (конец октября – ноябрь) легализация всех «банд» одновременно говорит о том, что НКВД-НКГБ прекрасно понимали: преступная военно-политическая операция по насильственному выселению ингушей и чеченцев из их домов и в целом с Родины вызовет ожесточенное и очень квалифицированное сопротивление всех повстанцев и народных мстителей, находившихся в горах не по одному году. В их лице повстанцев была нейтрализована единственно реальная, боеспособная и действенная военная сила более или менее адекватного сопротивления мощной машине государственного террора, осуществляющегося силами и средствами армии, внутренних войск, спецструктур при соответствующем техническом и пропагандистском обеспечении.

Оставшиеся в горах боевые группы, безусловно, не могли сравниться по своим возможностям с уничтожающей их силой, но они доставляли много хлопот власти, нанося ей в течение почти десяти лет ощутимые удары в военном отношении, а может быть, самое главное – морально-психологическое унижение. В этой связи история длительного сопротивления (до 1955 года!) группы Ахмеда Хучбарова – беспрецедентный пример ингушского народного сопротивления кадровой, ресурсно обеспеченной государственной военной махине периода расцвета сталинской империи.

В качестве итога к данной части нашей работы считаем уместным привести утверждение А. Некрича о том, что ни один историк так и не добрался до архивных материалов, которые бы дали четкое и убедительное представление о тех гражданах, тем более народах СССР, которые так или иначе помогали или служили немцам [100]. Это утверждение А. Некрича подкрепляется весьма серьезным свидетельством упоминавшегося ранее подполковника Григория Токаева (Токати), лично причастного ко многим тайным спецоперациям самого высокого уровня, их разработкам и реализации: «…автор этих строк, не будучи ни чеченцем, ни ингушом, ни татарином, ни прогитлеровцем (награжденный орденами и медалями за борьбу с нацистами), с документами в руках может доказать – и доказывал в СССР!.. – что в ЧИ АССР «диверсионные банды« не совершили ни одного действительно диверсионного акта, не выдвинули ни одного прогитлеровского лозунга, а наоборот, провозгласили своим знаменем два основных лозунга: 1) знаменитую кавказскую триаду: «Свобода – Вольность – Независимость«, 2) «Долой и Гитлера и Сталина, да здравствуют демократические Штаты Северного Кавказа«. Все дело… в этом последнем лозунге, а не в «диверсионных бандах«»[101].

Ни тогдашние функционеры (не понаслышке знакомые с подлинным состоянием дел), ни ученые, имевшие доступ к архивам, так и не смогли подтвердить существование неких подлинных документов, подтверждавших факты какого бы то ни было реального сотрудничества с немцами. Таких документов, по нашему мнению, просто не существует. Но всегда в империи существует политический заказ для силовых, карательных структур по «технологическому» обеспечению государственных репрессий как против отдельной личности, так и целого народа.

∗ ∗ ∗



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | Вперед → | Последняя | Весь текст