Таймураз Бежаев

Таймураз Бежаев

Таймураз Георгиевич Бежаев родился в 1953 году в селении Хумалаг Правобережного района Северной Осетии. В 1976 году уехал по комсомольской путевке в город Волгодонск Ростовской области, где прожил до 2001 года. В настоящее время живет в Краснодарском крае. Работал главным редактором газеты «Брюховецкие новости». Автор повести «Даргавская история, или Последний выстрел хорунжего». Член союза журналистов России.Печатался в журнале «Москва» май 2005 года.

Мундир для генерала.

Агафья сидела спиной к калитке на низенькой, сколоченной чьими- то умелыми руками старой скамеечке. Она плохо слышала, и окликать её не было смысла, поэтому он подошёл поближе. Какое же было его удивление, когда он увидел в её руках обломок сабли. Баба Агаша заметила тень и медленно повернулась. Прищурив голубые глаза от яркого света заходящего солнца, выглядывавшего из-за спины гостя, улыбнулась. Морщинистое лицо её разгладилось и засветилось остатками былой девичьей красоты,

-Что за оружие у Вас, баба Агафья?

Агафья приподняла обломок сверкающего на солнце клинка. Красные лучи заката отразились в нем кровавым цветом, было ясно, что в руках старой казачки боевое оружие.

— Це було колысь оружием для казака. Тэпэрича на нёго дывлюсь и чоловика своего згадую. А раньше мий Иван и дывыться на нёго не давал, ни то шо в руки брать. Бывало, прибираюсь в хате, хочу пыль с неё стереть, а вин як рявкне: «Не смей, женщина, к генеральской шашке притрагиваться, всю славу с неё сотрёшь». Сам её чистил, сам подтачивал и любовался ею всегда, як мала дытына.

-Так кто ж её сломал, баба Агафья, и почему она генеральская?

-То сынок, рассказувать долго, для твоей газетки рассказ мий буде вэлыкый.

-Можно не для газеты, если интересно будет, мы рассказ для журнала «Казаки» напишем и подпишемся под ним — Агафья Захаровна Антоненко.

— Куды мне рассказы писать, а про саблю я тоби расскажу, дай только птицу накормить.

Она встала и коротким взмахом рубанула обломком клинка воздух. Жилистая рука её с выступившими от возраста голубыми венами крепко держала казачью саблю. Серебряное обручальное колечко на руке Агафьи отблескивало каплей росы на потускневшей бронзе эфеса. Она стала во весь свой рост:

-Ну як, похожа я на генерала? — потом вытерла о фартук клинок и передала его гостю.

— Держи, подывысь, хоть ты и не казак.

-Как не казак, бабушка, я же вам прошлый раз говорил, что вступил в казаки. Старушка обмерила его взглядом с головы до ног и глубоко вздохнула:

— В казаки, мий ридный, не вступают, казаками рождаются. Вступить ты можешь в колхоз, а казачье должно быть у тебя тут, и она ткнула его сухим кулаком в грудь.

-Поняв?

— Нет.

— Это плохо, что ты непонятливый. Ну да ладно, в том твоей вины нет.

Не поняв, что имела в виду Агафья, гость стал разглядывать клинок. Легко прочитал надпись «Златоуст.1810 год». В уме подсчитал, сколько лет ему будет и удивился.

-Ого, сабля-то старинная, небось, дел повидала?

Она, даже переломанная почти пополам, была тяжеловата для его руки, не привычной к такому оружию.

-Сколько ж сил у Агафьи, раз она ею так рубанула! Должно быть, реликвия для неё, и приготовился выслушать рассказ Агафьи Захаровны, забегая в мыслях вперёд, что это сабля, наверное, связана с генералом Корниловым или генералом Врангелем, у которых служил её муж, брюховецкий казак Иван Фёдорович Антоненко. А почему она с генералом себя сравнивала, терялся гость в догадках.

Хозяйка куда-то запропастилась. Заставив себя ждать, как умеет это делать всякая женщина, скоро вышла к гостю уже в другом наряде. Голубой халат с затянутым на талии поясом и косынка из тонкого газа, из-под которой видна была прядь седых волос, придавали ей торжественный вид. Под мышкой у неё был старый большущий альбом с фотографиями, на обложке которой красовался на коне князь Юрий Долгорукий. Держа его обоими руками, она кивком головы показала на столик под развесистой тютиной и медленным шаркающим шагом пошла вперёд. Подождав, пока гость усядется на шатающийся табурет, она открыла альбом:

-Дэвысь, це наша свайба, вин тико с германской тогда пришёл, сразу свататься до мене. Смешной случай получился, ведь перед самым его прибытием в станицу меня другой засватал. Как я тужила, не хотела за него, но шо поделаешь, батьки так захотилы и усе. А за три дня до свайбы и он в станице появился, я ему через подруг сообщила, чтобы спасал любовь нашу. Иван тем же вечером со сватами своими до нас. Я как раз платье свадебное примеряла, что жених принёс, и вышла ему показаться, как мой Иван в хату заходит. И с порога батькам моим каже, шо свататься вин пришёл. Они руками разводят что, мол, конфуз у вас Иван Федорович, Агаша наша уже засватана, и быть ей жинкой другого казака. Я в слёзы и на колени перед батьками встала, причитаю, не люб мне цей жиних, за кого меня отдаёте, Ивана люблю и тильки за него желаю выйти.

Тут и жених мой в отчаянии, молит их не позорить его, ведь уже через два дня свадьба, бычка и разной другой живности немало под нож пустили. Иван успокаивает его, мол, возместим ущерб твой, но невесту уступить тебе придется, не то силой из-под венца уведу, что для него ещё позорнее будет. Видят мать с батькой, какие дела разворачиваются, сжалились над нами, отменили своё решение, и пошла я под венец с Иваном. Молодый вин був, я стариша була аж на три года. Но любовь, сынок, года не считает. Вернись чуть позже, може б, и жизнь у него была другой, а нет, в самый раз он подоспел, кругом война, революция, а он сердцем почуял угрозу счастью нашему.

Она, улыбаясь, переворачивала страницы альбома и что — то шептала про себя.

-Ах! Вот она, а я думала, может, отдала и забыла, кому.

На фотографии стояли казаки в богатых черкесках с орденами.

— Узнаёшь маго, он самый меньший из всех. Це все наши брюховецкие казаки, в Халифуте сфотографировались, город такой есть в Америке.

-Может, в Голливуде? – переспросил он.

-А бис его знает, где они кино своё снимают, вот там они и сфотографировались.

— Агафья Захаровна, вы не смешите меня, что могли делать казаки брюховецкие в Голливуде.

-Я ж тоби кажу, фильму снимали. Они на лошадях это самое показывали, тьфу, позабыла, слово такое мудреное.

-Может, трюки?

-Точно, сынок, эти самые труки они и показывали.

— Ну вы даёте, бабушка. Они ведь не в цирке служили.

— Шо сама чула, то и тоби кажу, ты вижу, не больно знаешь, что казак на лошади умел вытворять. Не знаешь и, откуда тебе знать, ты не застал тех казаков, а нынешние тильки для красы на конях гарцуют. А мий мог и под брюхом на полном скаку пролезть, и задом наперёд мог ездить, при этом, бис, с левора мог палить. Много чего умели тогда казаки. Они больше времени тогда в седле проводили, а не за столом. Ну, конечно, по воскресеньям после службы в церкви могли погулять, да так, что над станицей громы и молнии сверкали. Усе було сынок, усе. После того, как Корнилова убили, он домой приезжал, потом красные в станицу пришли, он не захотел с ними, и к Покровскому генералу подался. А перегодя с Врангелем морем в Грецию ушёл. Из Греции, рассказывал, казаков в Сербию отправили, где он и маялся без дела. Руки- то у него были золотые, он ещё в Греции шить научился, комнату снимал у грека одного, тот его мастерству своему обучил. Всё умел шить, сапоги, папахи, мундиры справлял, як фабричные. Но лошадьми бредил, лучшим наездником был, что в станице, что там, на чужбине. Вот и приметили их самых ловких американцы, пообещали им сытую жизнь и повезли к себе в Голливуд. На корабле туда плыли, рассказывал, як их болтало в океане, аж выворачивало всех наизнанку. Приехали в этот самый Голливуд и робыли там. Много чего рассказывал, разве всё упомнишь. В первый же день, получив немного грошей, они пошли своё прибытие в ресторане отметить. Подвыпили малость, и затосковали по своим хатам, по жинкам да малым детям и от той тоски запели. Да так запели, что все на них дывыться стали. После той песни хлопать им стали и просить еще и еще раз спеть. Кто-то из них во хмелю папаху по кругу пустил и вернулась она к ним, полная денег. Смекнули казаки, что таким образом можно заробыть и зачастили в рестораны после работы. А Рыбалко, тоже наш брюховецкий казак, имя его я запамятовала, танцор был распрекрасный, семь кинжалов в зубах мог держать и танец поклоном заканчивал, при этом кинжалы в пол на диво втыкал.

Много чего он рассказывал, сразу и не вспомнишь.

-Бабушка не могу всё-таки поверить, чтобы наши брюховчане в голливудских фильмах снимались, ей богу, напишу в Америку, пусть пришлют нам хотя бы кусочек фильма, вы представляете, это же интересно.

-Це тоби дивно, а мне шо дывыться на них, одни только страдания, что мыкались по чужбине, но не нашли себе покоя, пока не померли, царство им небесное.

— А когда Иван Федорович-то из Америки вернулся?

— Кажись, в колхозы еще не начали сгонять. А в каком году торгсины позакрывали, не помнишь?

Нет, баба Агафья, не помню, да и не знаю, что это такое.

— Втроем они в станицу вернулись, Третьяк Павло, Вишницкий Михаил и мой Иван. Он из Америки привёз кое какое добро, так мы это всё в торгсин сдали и вот эту хатку построили чтоб от батькив съехать. Не ладилась жизнь у него, все на него косо смотрели, что в белой армии служил. Даже в колхоз ёго не сразу взялы и я за двоих робыла. Но он и не шибко горевал, «Зингер», что с собой привез, наладил и шил дома, заказов было уйма, кто деньгами рассчитывался, а кто харчами, так что жили не хуже других.

Это его спасло от тюрьмы, а так хотели его в тридцать восьмом сослать. Забрали его в Тимашевку, продержали месяц и отпустили. Ой, как он ругался. Освободили, потому что он был самым лучшим наездником не только в станице, но и в крае. Сколько призов Иван Фёдорович выиграл, ни счесть, тильки призами теми коней награждали, а кони чьи, колхозные, так что нам от его побед, горсть муки, да щепотка соли доставалась. Не знаю, как бы жизнь повернулась, но вскоре война началась. Он сам пошёл в военкомат и к осени его забрали, годков-то ему кажись, было тогда сорок семь. Воевать пришлось в кавалерии и до самого окончания войны. На Днепре был ранен в шею, с фронта хотели его домой отправить, так он к самому командующему над всеми казаками генералу Плиеву пошёл, мол, говорит ему, оставь в корпусе, может, пригожусь где. Где говорит, казак, ты пригодишься с такой раной, езжай лучше в станицу к жинке своей, а врага мы и без тебя добьём. А после войны нас встретишь, как дорогих гостей, мы к тебе нагрянем, как к лучшему джигиту корпуса. Упросил мой генерала, раскрылся ему, что он не только хорош в джигитовке, но и шить может всё, от обувки до папах. Подумал генерал и говорит: «А покажи, казак, свои способности и сшей мне папаху генеральскую», и даёт ему шкурки каракулевые, два года он их с собой возил, не мог найти подходящего мастера. Снял мой мерки с генерала, а утром с папахой к нему пожаловал. Примерил генерал обновку, поцокал языком и приказал оставить его при штабе своём. Так и служил он до самого конца войны с генералом Плиевым. Сердешный, говорил он, человек был, казаков любил и жалел, как детей своих, зазря их под пули не посылал. А если, бывало, тяжко приходилось, то он всегда был рядом с ними. Шибко его мой Иван любил и уважал. Помню, случай забавный он мне рассказывал. Освободили они Прагу, город есть такой где- то в Европе, а в этом городе конюшни королевские были, а в тех конюшнях жеребцов да кобыл держали, самых что ни наесть лучших в мире. Понравился генералу один жеребец, да вот беда, необъезженным оказался. Все пытались его укротить, и земляки генерала бессильны оказались. Подходит мой к Плиеву и говорит, разрешите мне попробовать, товарищ генерал. Мой — то ростом низенький, а жеребец о-го-го был, не помню, каких кровей. Генерал посмотрел на Ивана, улыбнулся, мол, куда тебе с этаким чудовищем справиться, но разрешил, правда, спросил: » Может, подсадить тебя, казак?»

Мой говорит: «Казаки сами на коня садятся, меня батька тильки раз в детстве подсадил, с тех пор, товарищ генерал, я обхожусь без помощников».

-Ну- ну, усмехнулся генерал, посмотрим сейчас на тебя. Иван вскочил на того коня, взял его за гриву, не знаю, как дал коню почувствовать свою власть и ускакал в поле при конюшне, через время приводит коня смирного и даёт узду генералу:

— Теперь можно и Вам, товарищ генерал, садиться на коня этого. Медалью моего наградил генерал Плиев за это. И сказал: «Много я видал джигитов, сам в этом деле не слаб, но таких, как ты, Иван Федорович, я не встречал». По имени отчеству он к нему всегда обращался, мол, говорит, ты старше меня на целых пять лет, а осетины к старшим с уважением относятся, хотя мой простой казак, а он генерал казачий. Вот какой был этот Плиев. Как война кончилась, моего уже домой отправляли, вызывает его генерал и говорит:

-Парад Победы в Москве назначен, и мне предоставили честь во главе двух сотен конников по Красной площади пройти. Только вот беда, казак, времени мало, а мундир мой праздничный для такого парада не гож. Я ведь не думал, не гадал, что доживу до этого дня, а о параде и вовсе не помышлял. Буду просить, вас Иван Фёдорович, в станицу свою Брюховецкую со следующим эшелоном отправиться. Небось, ты жинке уже отписал, что едешь? Тогда по приезду передай Агафье Захаровне мои извинения за задержку.

Мой говорит генералу: «Раз уже шить, то давай и папаху новую сошьем, и сапоги хорошие справим вам, Исса Александрович». Генерал подумал и согласился с ним.

Ты видал хоть раз, какой из себя Плиев генерал то а? У меня много его фотографий есть, правда, больше с газет газетные, но есть и настоящие, я их тебе сейчас покажу, они у меня в сундуке хранятся с важными документами. Она пошла снова в хату. Через время принесла свёрток, развернула его и стала перебирать пожелтевшие от времени бумаги.

— Вот, тут все настоящие, гляди, мой тут с генералом и с этой самой саблей, что ты в руках держишь.

-Так что, ему эту шашку Плиев подарил, получается?

— Хиба я тоби не казала? — с удивлением посмотрела Агафья на гостя.

-Молодой кажись, а памяти у тебя нема ниякой, цилый час тебе рассказываю про эту саблю, а ты не поймешь, про шо я кажу. Э-эй-эй, покачала она головой.

-Ей Богу, Агафья Захаровна, вы до сих пор про саблю и словом не обмолвились.

-Кажись, я с того и начала, сынок, неужели я сама без памяти? Ну, раз так, то слухай сюды.

-Сшил мой Иван всё для генерала. Он примерил обновки. Стоит, значит, Плиев перед зеркалом большим и так повернётся, и сяк, цокает от удовольствия языком, аж пританцовывает и по — своему что-то поёт. Обнял потом он Ивана моего и спрашивает:

-Что тебе, казак, на память подарить?

Мой не растерялся и показывает на папаху, которую он ему первый раз сшил.

— Буду, товарищ генерал, Ваш подарок в хате под образами хранить, как великую память о Вас. Генерал не ожидал, что такая простая просьба будет у него, и аж прослезился. Прошёл в другую комнату и выносит саблю вот эту. «Вот, — говорит, — дарю тебе, казак, саблю старинную, дорога она мне, поэтому и дарю её тебе — близкому человеку. Она ещё в войне с Наполеоном первую кровь врагу пустила, с тех пор служила надёжно многим славным людям. Мне её, когда Кубань освобождали, старый казак подарил, сын его в нашем корпусе воевал, погиб, освобождая свою же станицу. Говорит: «Нет у меня более сыновей, трое их было, и все погибли в этой войне. Сабля эта мне от отца досталась, тому от его отца, и так дальше. Не успели сынки мои жениться, и мне некому её передать». Взял я подарок с благодарностью и до сегодняшнего дня с ним не расставался. Но должна, казак, эта сабля вернуться на родину, на Кубань. Береги, её, как память о погибших сыновьях Кубани в этой проклятой войне».

-На том они и расстались. Как он берёг её, я тебе рассказывала, не давал пылинке на него сесть. На собрания просили его часто с саблей этой прийти, комсомольцам да школьникам охота было дотронуться до подарка генеральского.

Агафья задумалась о чем-то, устремив свой взгляд на саблю, потом стала гладить её сухими длинными пальцами.

-Пришли к нам однажды милиционеры, с ними из сельсовета человек, тогда они по всем дворам ходили. И ласково так, с улыбкой, спрашивают:

-Есть ли у вас, Иван Фёдорович, оружие, винтовка или сабля какая -нибудь. Знали же, супостаты, что есть.

-Есть, — говорит мой.

-Только ни какая — нибудь, а подаренная мне генералом Плиевым Иссой Александровичем!

-Надо сдать её, Иван Фёдорович, вот постановление есть такое: » Изъять имеющееся боевое оружие у населения станицы».

-Так это же подарок самого генерала Плиева, говорит он, вы что, не знаете, что он нынче всеми войсками Кавказа командует? — я не имею права её сдать вам.

-Надо сдать, потом если начальство посчитает нужным, вернём её вам обратно. Не положено оружие в мирное время в хате держать.

-Не отдам, — говорит, — сможете силой взять, возьмите, но добровольно саблю вам не отдам. Первый раз они так и ушли ни с чем. Через час -другой вернулись уже с председателем сельсовета. Всё он моему Ивану вспомнил, как у белых воевал, как за границу ушёл с ними и то, что в колхозе никогда не работал. Забыли только одно, как он район и станицу прославлял, и кровь свою на фронте проливал.

Вынес он им тогда эту саблю, встал перед ними, мрачнее тучи: «Вы её у меня хотите отобрать?» Те кивают, мол, именно её. Он вытаскивает саблю из ножен, они к калитке и за пистолеты хватаются. Я перепугалась, думала, сейчас убьют моего Ивана. А он горемычный, с глазами, полными слёз, хрясь её об колено, и пополам сабля.

— Нет у меня более оружия, видели! Как вкопанные, стояли они, не ожидали от него такого. Взяли и молча ушли со двора. А он сел вот на это крыльцо и затосковал, как дытина мала. Потом, тихо роняя на клинок слёзы, запел. Я раньше не слышала ту песню. И не на нашем языке он её пел. Только опосля спросила его, что за песню он пел.

-Не знаю я слов этих, Агаша, но эту песню генерал часто пел, когда ему тяжко бывало.

Не стал он саблю в ножны вкладывать, завернул её в кусок отреза, что себе купил, чтоб новое галифе на день Победы справить, и положил в сундук. Так до самой своей смерти он и не доставал её. Только стоял всё время у стены, где она висела раньше, и вздыхал.

-А папаху ему генерал не стал дарить?

-Не, и папаху подарил, и как обещал генералу, на комоде под образами её держал, пока не помер.

А, умирая, наказал, чтобы папаху ему под голову положили, мы так и сделали. Унёс он папаху с собой в могилу, хотели и саблю положить, но сами видите, в таком виде она бы ему и на том свете была причиной расстройства.

Гость смотрел на Агафью. Она, подперев щеку ладонью, сидела и угрюмо качала головой. Маленькая слезинка медленно сошла по сухим старушечьим щекам, изрытым морщинами, и тихо упала на клинок, бороздки которого помнили слёзы его последнего хозяина. Чем была опечалена старая казачка? Может, терзали её память и душу мысли, что прожила свою жизнь рядом с настоящим казаком, прошедшим все круги ада, и ушедшем из жизни с обидой на власть, которая его так и не полюбила.