Санкт-Петербург. Ик «Невский проспект». 2003

Владимир Ларин

Мир русского знахаря:

первые уроки.

Санкт-Петербург. ИК «Невский проспект». 2003.

От редакции

Наверное, все слышали или читали нашумевшую историю о Гарри Поттере и школе магов. Эта история, пожалуй, поинтереснее. Уже тем, что она абсолютно реальна, какой бы фантастической на первый взгляд ни выглядела. Ее главные действующие лица — бывшая фрейлина императрицы, «колдунья» и знахарка Анна Георгиевна Бибикова и любознательный мальчуган, ее правнук, который с пятилетнего возраста попал к ней в ученики. Сто семнадцать лет прожила на свете, не ведая хвори, эта удивительная женщина, умеющая просто и доступно объяснять таинственные науки.

Сегодня ее правнук, Владимир Николаевич Ларин (Лан-Па), — профессиональный врач, целитель и маг, руководитель школы парапсихологии и оккультных наук «Звездный странник». Без шумной рекламы эта школа существует уже больше пятнадцати лет и дает поэтапное образование в области оккультизма и магии.

Учеба у шаманов, знахарей, деревенских и городских колдунов… Владимир Николаевич немало путешествовал по стране и за рубежом. Не миновали его и тяжелые испытания судьбы. Он чудом выжил, оказавшись во время боевой операции во Вьетнаме, где пролежал долгое время в пустыне со сломанным позвоночником. Местные монахи подобрали, выходили его и обучили своим методам лечения.

Около семнадцати лет провел этот человек на Востоке — во Вьетнаме, в Тибете, постигая мудрость древней земли. Прошел обряд посвящения в сан Верховного жреца монастыря Лама-Юр и получил храмовое имя Лан-Па (Блистающий, Несущий свет). Эта книга, первая из серии магических книг Владимира Лан-Па, доступно и увлекательно рассказывает об учебе начинающего мага.

Первые уроки прабабушки-колдуньи

— Не трогай слезинку, миленький, — спокойный, добрый голос бабушки останавливает мою руку, зажавшую стебелек ромашки. — Она еще не все взяла от земли.

Бабушка сидит на земле, поджав под себя ноги, она лечит соседку, тетю Веру. Тетя Вера не может ходить, у нее паралич. Она лежит на земле, а бабушкины пальцы, ох уж эти пальцы — тонкие живые, — пробегают по спине, что-то давят, мнут, раскладывают лепестки растений, камешки.

Бабушку Аню называют колдуньей. Почему? Ведь в книжках, которые она мне читает, колдуньи злые, а бабушка добрая. У нее всегда люди со своими заботами, проблемами, болью. Я играю рядом. Бабушка занята. Мне кажется, что каждый ее палец живет собственной жизнью. Она не смотрит в мою сторону, но, кажется, все видит. Вот и сейчас:

— Не трогай слезинку, миленький.

— Почему слезинку, ба?

И течет сказка…

Жила на свете фея. Там, где она появлялась, оживала природа, деревья поднимали засохшие ветки, расцветали удивительные цветы. Люди и звери приходили к ней за исцелением. Она никому не отказывала, говорят, даже мертвых могла оживить.

Полюбила фея молодого пастуха. Прилетит, бывало, на луг, где он пасет стадо, спрячется в кроне дерева и слушает, как он играет на дудочке.

Голос бабушки, тихий и ровный, завораживает, заставляет заслушаться, как бы покачивает и убаюкивает…

— Нет. — В сознание врывается голос Учителя.

Я вздрагиваю. Рука, уже готовая положить снадобье, порошок из шкуры змеи, останавливается.

Нет, это холод, смерть.

Учитель, но я делаю все по прописи.

Ты работаешь без сердца, твое сердце далеко, ты грезишь. А пропись мертва.

Сухая рука комкает лист с древними письменами, над которыми я корплю уже шесть недель, и бросает в жаровню. Листок тут же вспыхивает синеватым пламенем.

Учитель, но…

Иди к себе, вспоминай. Сегодня ты не можешь работать.

Спорить бесполезно, я ухожу. Серые стены кельи. Туман за узким окошком. Сожженный лист манускрипта тысячелетней давности. Голос бабушки, руки Учителя… Все перемешалось в сознании, голова раскалывается. Я сжимаю руками виски, ложусь на жесткую деревянную койку и продолжаю грезить.

Много позже я спросил Учителя, зачем он уничтожил старую пропись. Он улыбнулся (удивительная улыбка у Учителя: не дрогнет ни один мускул на лице, но все лицо как бы озаряется изнутри, и мягкое голубое сияние охватывает голову):

— Лист, всего лишь лист, хоть и старый. А пропись — всего лишь знаки, ведь ты их тогда не понял. На старом рождается новое, и твой новый состав много лучше. Нельзя жить чужими мыслями, нельзя говорить чужими словами, нельзя делать чужими руками.

Можно лишь взять общую идею, осмыслить и выполнить так, как можешь только ты.

Я продолжаю грезить. Что же там было? Ах, да, бабушкина сказка…

…Слушает фея звуки дудочки, и затихает ветерок, замолкают деревья и травы. Даже само солнце замедляет свой бег. Никто не хочет потревожить лесную фею. А угонит пастух свое стадо, выйдет она из листвы дерева, проведет руками над примятой травой, и поднимется каждая травинка, каждый цветок распустит свои лепестки и приготовится ко сну, чтобы с утренней росой получить благословение Божье — новую жизнь.

Как ты, бабушка?

Да, миленький, совсем как я.

Бабушкины руки делают странные пассы в воздухе над лежащей женщиной, а я, словно завороженный, смотрю, как под ее руками розовеет кожа, волнами пробегает дрожь по телу больной.

Ой, ба, твои пальцы светятся!

Поиграй, миленький. — Бабушкины губы улыбаются, но глаза остаются сосредоточенными, и кажется, что каждый предмет, каждого человека она видит насквозь.

Я замолкаю, широко раскрытыми глазами следя за происходящим. Воздух под руками начинает искриться. Становится видимым, как в жару над асфальтом. Из пальцев бабушки вытягиваются тонкие лучи, переплетающиеся при движении рук в замысловатую сетку. Руки

останавливаются. Бабушка щелкает пальцами, женщина вскрикивает.

Подожди, милая.

Бабушка берет баночку и обтирает тело соседки росяной водой.

Ну, а теперь вставай!

Анна Георгиевна, да что вы!

Вставай, вставай! Ишь, разлеглась, совсем обленилась, пока болела.

Бабушка улыбается, шлепает тетю Веру по раскрасневшейся спине.

Тетя Вера со своим мужем — дядей Сережей и сыном, моим одногодкой пятилетним Сашкой, в этом году купили дачу недалеко от нашей. Два года назад соседка попала под машину и с тех пор не ходит. Бабушка взялась ее лечить, и уже неделю она живет у нас. Женщина опирается на руки, пытаясь подняться.

Ой, ноги шевелятся!

Тетя Вера начинает плакать.

Вставай, кому говорю!

Бабушка помогает ей подняться на ноги.

— Иди!

Анна Георгиевна, страшно.

Иди!

Женщина пытается идти, держась за бабушкину руку. Ноги еще плохо слушаются, но с каждым шагом походка становится все увереннее и тверже. Пройдя круг по лужайке, соседка садится на землю и опять начинает плакать.

Ба, а почему она плачет?

Радуется, миленький, — добрые руки гладят мою голову, — радуется и плачет.

Я ничего не понимаю, но молчу.

— Ну, хватит, пойдем домой.

Бабушка помогает тете Вере подняться. Та хватает ее руки и начинает целовать. Она громко рыдает. Ох уж эти взрослые! Все у них не как у людей.

— Пойдем, пойдем.

Они идут к дому. Я семеню рядом.

А как же сказка, бабушка?

Потом, миленький, вечером.

И я жду вечера. Я знаю, что, когда лягу спать, бабушка сядет рядом, положит руку мне на голову и, мягко поглаживая волосы, продолжит начатую сказку.

Сказки, бабушкины сказки… Кажется, нет такой травинки, такого камешка, такого облачка, о котором она не знала бы сказки. Колдунья. Лишь сейчас я понимаю, что это значит. Сегодня в первый раз бабушка позволила мне посмотреть, как она работает с больными. Собственно, не позволила, а просто не отослала погулять. Я лежу в постели, чувствую теплую руку на голове, слушаю сказку.

…Как-то вышла лесная фея к пастуху. Увидел он ее и полюбил без памяти. Стали они встречаться каждый день, и наделила фея пастуха даром целительства. Раскрыла ему тайны трав и цветов, деревьев и мира камня.

Бабушка, а почему фея не ушла к людям?

Не может лесной дух жить с людьми, ему простор нужен. Ну, ты слушай.

…Начал пастух лечить людей. И брал за это большие деньги. Перестал стадо пасти, разбогател. Все реже и реже приходит на лесную полянку, где ждет его фея. А потом и вообще перестал приходить.

Сидит фея в кроне дерева, ждет своего пастуха. Текут слезы из ее глаз, чем больше текут, тем меньше она становится. Так вся слезами и изошла. А где эти слезы падали, там выросли ромашки. Стоят они, тянут к солнышку руки-стебельки, роняют лепестки-слезинки: любит — не любит, придет — не придет. Чувствуют слезинки людскую боль и помогают каждому, кто с чистой душой просит о помощи.

А пастух, бабушка? — спрашиваю я сквозь сон.

Не знаю, миленький. Говорят, уехал он в далекие страны да и пропал там. Ну, спи.

Я засыпаю.

Серые монастырские будни. Учение. Работа. Службы. Долгие беседы с Учителем, чужой язык. Ночные часы в библиотеке. Зачем я здесь? В каких мирах, в каком времени это все началось? Куда ведет избранный путь?

Для меня все началось в то время, когда непоседливый пятилетний мальчишка начинал познавать тайны жизни, секреты народной мудрости, пытаясь постичь их своим неспокойным умом из сказок, разъяснений и действий своей прабабушки Анны Георгиевны Бибиковой. По одной ей известной причине остановившей свой выбор на беловолосом любопытном правнуке, изрядно надоедавшем взрослым своими «зачем» да «почему» и совавшем нос в любую щель, то есть на мне.

Моя прабабушка Анна Георгиевна Бибикова происходила из старинного дворянского рода. Получила прекрасное образование и побывала в разных странах и еще при царском дворе считалась человеком необычным — колдуньей. Сама она о прошлом разговаривать не любила, все отмахивалась: давно, мол, это было, так нечего и вспоминать, прошлого все равно не воротишь, — но секретами народной мудрости делилась охотно и так просто и понятно, что даже разум пятилетнего мальчишки легко схватывал и понимал все сказанное.

Бабушка Аня… Ясные глаза, не знающие, что такое очки. Легкая походка, прямая спина, гладкая кожа. Лишь легкая сеть морщинок под глазами. Такой она осталась в моей памяти. Трудно поверить, что перед вами стоит женщина, которой далеко за девяносто. В ее памяти сохранились коридоры Зимнего, дворцовые балы, революция, Гражданская и Отечественная войны, пережитая в Ленинграде блокада.

Прабабушка — одна из немногих людей, сумевших сохранить, собрать и передать секреты русской народной медицины, философии, религии, оккультных и эзотерических знаний, берущих свое начало из языческих времен. А может, и много раньше.

Русская мудрость, дошедшая до нас из древних времен, сейчас ты, как бедная Золушка, давно померкла, запылилась на фоне восточных учений и методик лечения, заполняющих полки книжных магазинов. Безусловно, интересных, поучительных, поскольку мудрость — всегда мудрость, какой бы она ни была — восточной или западной, русской или турецкой, но часто чуждых русской душе, выросшей на необозримых просторах своей родины, а не в тесных ущельях Гималаев.

О некоторых доступных методах избавления от телесных и душевных недугов, основанных на старорусских техниках, я хочу рассказать в этой книге.

Глава 1. Лечение ржаным хлебом. Болезнь и «голодная» корочка

Бабушкины пальцы разминают хлебный мякиш. Она лечит экзему и поучает меня:

Хлеб, миленький, от любой болезни избавить может, вот посмотри. — Бабушка кладет размятый мякиш на льняную салфетку и достает из-под полотенца целую буханку ржаного хлеба. — Видишь, нижняя корочка темная, этой стороной хлебушек лежал на железном листе и всю

силу ему отдал. А поэтому нижняя корочка «пустая» — «голодная» и, если мы ее к больному месту приложим, любую боль уберет. — Бабушка тонко срезает нижнюю корочку, разламывает на две части и срезанной стороной прикладывает к вискам. — Вот и голова прошла, только кожу под корочкой надо подсолнечным маслом смазать.

А сколько держать, Анна Георгиевна, — заинтересованно спрашивает больной с экземой. Он сидит у стола, смешно расставив обложенные мякишем руки.

Да пока не пройдет, минут пять-десять.

Бабушка, а корочкой только головную боль можно лечить? — спрашиваю я.

Нет, — отвечает она. — Если мы обложим теплыми корочками больные суставы при ревматизме или артрите да обернем мокрой льняной тряпочкой…

Это чтобы корочки не сохли, — догадываюсь я.

— Да, миленький, то хлебушек наш и здесь поможет, боль уберет и всю грязь из суставов вытянет, а радикулит и ангину можно лечить нижней корочкой ржаного хлеба, да и при бессоннице корочка помогает. А теперь посмотри на мякиш, сам по себе он мало что может, разве небольшую царапину заживить да занозу вытянуть. Зато легко берет любые вещества и долго сохраняет их силу. Вот вспомни, что мы вчера делали?

ЭФИРНАЯ СИЛА И ГОЛУБАЯ ИСКРА

Вчера, еще до восхода солнца, бабушка разбудила меня.

— Пойдем лекарство готовить. Только умыться не забудь, травка чистых любит.

Быстро одевшись и поплескав на лицо водой, я выбегаю на улицу, где меня уже ждет бабушка. Еще прохладно, понизу стелется туман, небо только начинает розоветь. Я поеживаюсь, но иду следом за бабушкой.

Куда мы идем, ба?

За мятой, не шуми, ты посмотри, какая тишь.

Я оглядываюсь вокруг: воздух как будто застыл, только в слое тумана, стелящемся над травой, заметно какое-то шевеление, будто внутри что-то движется, перетекая с места на место.

Он живой? — шепотом спрашиваю я.

Конечно, живой, как и все вокруг.

Мне становится страшно, я крепче цепляюсь за бабушкину руку. Мы проходим через кустарник и выходим на поляну, по краю которой растет мята. Ноги намокли от росы, замерзли, онемели, тело начало покрываться «гусиной кожей».

Холодно, ба, — ною я.

А ты побегай, миленький. — Она заставляет меня раздеться и кругами бегать вокруг большого куста. Постепенно тело разогревается, меня пробивает испарина.

Ну, хватит. — Бабушка достает чистый платочек, кладет его на траву. Платочек тут же пропитывается росой.

Иди сюда, — она берет платочек и начинает обтирать меня.

Ба, холодно.

Ничего, ничего, — успокаивает она, — это святая вода, в нее каждая травинка свою кровь вложила. Видишь, роса уже подсвечена солнышком. Вот теперь можно и мяту собирать.

Обжигающие прикосновения холодной росы к разогретой коже прекратились, по всему телу пробегают электрические токи, а легкость такая, что, кажется, сейчас полетишь. Я протягиваю к бабушке руку, из пальцев ударяет голубая искра.

Ну, зарядился, — смеется она.

Что такое зарядился, ба?

Потом расскажу, сейчас некогда, солнышко упустим. — Бабушка снимает обувь, встает на колени, обмывает росой лицо и руки.

Я оглядываюсь по сторонам, первые лучи восходящего солнца коснулись травы, и капельки росы начали переливаться всеми цветами радуги.

— Ой, как красиво. — Голос невольно сходит на шёпот.

Бабушка поднимается и идет к зарослям мяты. Она присаживается на корточки, берет пальцами стебель растения, некоторое время держится за него, потом очень аккуратно, стараясь сохранить росу, срывает и кладет в деревянное корытце. Сорвав несколько растений, она оборачивает корытце льняным полотенцем, и мы идем домой.

Что такое зарядился? — спрашиваю я по дороге,

— Ночью, когда травка спит, она наполняет капельки воды, оседающие на листьях, газом жизни — углекислотой. Что это такое, ты узнаешь, когда пойдешь в школу, предупреждает она мой вопрос. — А утром, когда первый солнечный луч пронизывает капельку, он превращает углекислоту в эфирную силу. Вот эта сила и вошла через кожу в твое тело — зарядила его. Если подождать, пока роса высохнет или хотя бы начнет сохнуть, то эфирную силу выпьет травка.

Дома бабушка посадила меня в тени, дала корытце, деревянный пестик и велела как следует растереть мяту в кашицу. Эту кашицу она протерла через сито и тщательно перемяла с хлебным мякишем, потом завернула в смоченную подсолнечным маслом льняную салфетку и убрала в холодок.

Все необходимое для работы бабушка делала сама, вот, к примеру, сито: на его изготовление пошли волосы из хвоста белого жеребенка, за которыми бабушка ездила в какую-то деревню. Помню, проснувшись однажды утром, я не застал бабушку дома. Она вернулась только к вечеру и принесла с собой липовую чурочку.

Зачем тебе полешко, ба? — спросил я.

Корытце делать буду, старое уже не годится, — ответила она. — Каждый инструмент своего хозяина знать должен, — учила бабушка, вырезая корытце. — Вот пока делаю, я с ним и подружусь. Корытце и пестик должны тянуться друг к другу, поэтому вырезать их мы будем из одного деревца, корытце из комелька, а пестик из верхушечки.

Позднее мне довелось наблюдать, как бабушка подготавливала деревце к работе. Ранней весной она срезала две-три веточки, укореняла их и сажала недалеко от выбранного деревца, потом долго холила и поливала их. Если веточки принимались и шли в рост, то ближе к осени она спиливала деревце и изготавливала из него инструмент.

— К осени дерево засыпает, боли не чувствует, — говорила она. — А душу свою в посаженных веточках сохраняет.

ЧУДОДЕЙСТВЕННАЯ КАШИЦА

На следующее утро бабушка достала подготовленный мякиш, смешала его со столовой ложкой меда, развела росяной водой до состояния жидкой каши и обмазала этой кашицей руки больного. Через полтора-два часа, когда мякиш на руках высох, бабушка начала обдирать засохшую корку. Я отвернулся. Утром, когда я увидел эти руки, мне стало страшно — обе кисти были покрыты коростой, местами в ней виднелись трещины, сквозь которые проступала розовая сукровица, мужчина не мог соединить или согнуть пальцы, и они неестественно торчали, как прутья.

— Пятый год маюсь, — сказал он бабушке.

Когда я повернул голову, то не поверил своим глазам: толстый слой коросты снялся вместе с засохшим мякишем, а на ее месте была тонкая розовая кожа, на которой местами виднелись небольшие, слегка кровоточащие ранки. Мужчина пошевелил пальцами, он сидел с округлившимися глазами.

— Невероятно! — сказал он. — Такого не может быть.

Бабушка улыбнулась.

— Не спеши, не все еще, — сказала она, — надо ранки очистить да заживить.

Тем временем бабушкины пальцы разминали новую порцию мякиша. Теперь, добавив в него чайную ложку сока из корня чистотела, она тщательно разминала лекарство. Повторно обмазав руки больного хлебной кашицей, она продолжила рассказ о хлебе.

— Хлебный мякиш с любыми веществами смешивается, ни с кем не ссорится. Вот, к примеру, если мы возьмем мякиш из целой буханки, добавим к нему пару ложек цветочной пыльцы да ложечку медку липового, разотрем семена подорожника да смешаем с настоем лаврового листа, замесим все это, накрутим шариков с горошину, высушим их на горячей глине и будем принимать по два шарика пять раз в день, — то такое лекарство с язвой желудка и двенадцатиперстной кишки справится, да и при диабете поможет.

ЗАГАДКА «ЧЕРНОЙ» МАГИИ

-До чего же вас слушать хорошо, Анна Георгиевна, — сказал больной. — Все у вас просто да понятно, опять же руки мои… Рассказал бы кто другой, я бы не поверил. И почему это вас, народных мудрецов, наука да медицина не любят?

Бабушка задумывается, потом начинает говорить:

— Жили на свете пять сестер: Знахарка да Алхимия, Астрология да Метафизика и с ними сестра Оккультика. Может, сотни, а может, и тысячи лет жили они в этом мире, постигая его во всем многообразии до самых глубин. Все мировые законы познали сестры, и не было

у них ссор да распрей. Собрались как-то они все вместе и сотворили из знаний своих девочку, назвав ее Магией, и такая она получилась красавица, такая умница, всеми

силами земли владела. Увидел дьявол, что на земле мир да покой, и, зная, что нет у него сил с могучими сестрами справиться, решил, лукавый, на хитрость пойти — принял образ могучего бога и предстал перед ними. Как увидели его сестры, так и влюбились. Сумел лукавый глаза отвести. Только Магия хмурит брови, чувствует, что бедой все кончится, да ничего поделать не может, не верят ей сестры. Стал нечистый жить с ними, и родились от него у сестер дочери: Медицина да Химия, Астрономия да Физика, а у Оккультики и вовсе странный ребенок родился — тело одно, а головы две, вот и назвали девочку Религия-Политика.

Как родились девочки, так и исчез нечистый. Стали сестры дочерей растить. Только странные какие-то девочки растут: мудрых матерей не слушают, суть вещей не видят, все по поверхности шарят, друг дружку не понимают, все ссорятся да дерутся — нет в них любви. Выросли девочки и захотели править миром. Обманули они своих матерей и заключили их в каменные темницы, замкнули железными дверями и наложили на те двери заклятие неверия и невежества. Только Магия улетела в мир иной, пообещав вернуться и освободить сестер. Заметались люди на земле, перестали понимать друг друга, стали воевать да ссориться — каждый править хотел. Прошли века, стерлись в памяти людской имена сестер, забылись их мудрые знания, а чтобы помешать вернуться Магии, обвинили ее во зле да обозвали «черной»…

ХЛЕБНЫЙ МЯКИШ ОТ УГРЕЙ

— Ну хватит сказки рассказывать, — сказала бабушка. — Пора и «слезинке» поработать.

Она сняла с рук больного хлебный мякиш. Ранки уже не кровоточили, они были чистыми и едва заметными.

Пускай руки подышат, — сказала бабушка, заминая в очередную порцию мякиша ромашковое масло.

У меня и до болезни таких рук не было, кожа, как у девушки, — сказал больной, сжимая пальцы в кулак. — Чудеса, да и только! Поневоле начнешь вашим сказкам

верить, Анна Георгиевна.

— В сказки люди свою память и надежду вкладывают, потому-то их дети и любят. Не умеют дети себе лгать, душа у них чистая, безгрешная. Не то что у взрослых, — сказала бабушка. — Ну, давай сюда свои девичьи руки. — Она с улыбкой стала намазывать мякиш. — Посидим-ка еще часик.

Анна Георгиевна, расскажите еще что-нибудь, — попросил больной.

Чего же рассказать-то, разве про хлебушек еще. Ты сиди, сиди, не размахивай руками, а то лекарство смажешь, — одернула его бабушка. — Вот женщины, к

примеру, все морщины да угри на лице вывести пытаются. Всякие мази и кремы покупают, а того не разумеют, что и здесь хлебушек им поможет. Если кожа жирная, то смешиваем мякиш с ночной росой или берем кожуру от антоновки да стаканом кипятка заливаем, а как остынет, с мякишем смешиваем, намазываем на лицо и держим, пока пять раз «Отче наш» не прочитаем, потом отваром ромашки смываем. Ни тебе угрей, ни прыщей. А коль сухая кожа, то здесь нам мякиш с утренней росой мешать надо или с яичным желтком. Ну а роской утренней лицо мыть будешь, так и морщинки разгладятся. Только яичко от настоящей курочки брать надо, от деревенской.

Ба, а верхняя корочка тоже что-нибудь может? -спросил я.

Да, миленький, верхняя корочка силу огня в печи взяла, ее и отдает. К примеру, если у кормящей женщины молока нет, надо сделать отвар из свеклы сушеной,

положить туда сухарики из верхней корочки, сахарку добавить да и настоять квас. Если тот квасок попивать, от молока деваться будет некуда и ребенок станет крепким

расти. Или камни у человека в почках — опять квасок, только теперь с листом лимонника да можжевеловыми ягодами, а если корочки на поясницу как компресс

класть, любые камни вытопит.

Рассказывает бабушка, а сама без дела не сидит. То травки разбирает да по мешочкам раскладывает, то растирает что-то в каменной ступочке.

— Анна Георгиевна, — говорит больной, — сколько сейчас лекарств всяких наизобретали, неужели простой хлеб да роса лучше?

— Не лучше, — отвечает бабушка, — а человеку ближе. Лекарство-то еще найти надо, по аптекам побегать, а хлеб да роса всегда под рукой. Ну, давай руки посмотрим.

Бабушка очистила руки больного от засохшего хлеба, обмыла настоем ромашки и смазала ранки облепиховым маслом. Руки были чистые, с гладкой тонкой кожей, ранки почти закрылись. Забинтовав их, бабушка дала мужчине пузырек с маслом.

— Каждый день руки смазывай, — сказала она, — а недельки через две ко мне придешь.

Еще два или три раза этот больной появлялся у нас на даче. Бабушка осматривала его руки, ощупывала их, зачем-то заглядывала ему в глаза и наконец отпустила со словами:

— Ну все, теперь болезнь больше не вернется.

Больной уехал, но с тех пор каждый праздник присылал открытки с поздравлениями… Открыток тех было множество, и наш почтальон, молодая девушка Валя, смеялась:

Анна Георгиевна, сколько же у вас знакомых, на весь район меньше почты ношу, чем к вам, пора прибавку к жалованью просить.

Ничего, ничего, попрыгунья, носи, работа у тебя такая, видишь, как раскраснелась на воздухе. — Бабушка улыбалась, угощала Валю пирожками, и та убегала со своей сумкой, разносить почту по другим квартирам. Открытки и письма бабушка внимательно читала и аккуратными стопочками складывала в ящик комода.

Память моя, — говорила она. На некоторые письма бабушка писала ответы, и тогда через некоторое время у нее появлялся новый больной…

СИЛА СОЛНЫШКА И ТАЙНА ДЕВОЧКИ МАГИИ

Бабушка, а девочка Магия вернулась? — спросил я, когда мы остались одни.

— Нет, миленький, не вернулась. Живет она в других мирах — в другом времени, правда, иногда разговаривает с людьми, которые ее помнят.

Как по телефону? — спрашиваю я.

Да, как по телефону, миленький. Ну, пойдем на вечернее солнышко посмотрим, устала я что-то, там и расскажу.

Бабушка складывает в платочек зеленый лук, пирожки, вареные яйца и бутылку простокваши.

— Поужинаем на воздухе, — говорит она, и мы выходим из дома.

Недалеко от леса, на поляне, стоит большой клен, это любимое место бабушки. Почти каждый вечер она приходит сюда, садится под дерево и, прислонившись к нему спиной, долго смотрит на заходящее солнце, а иногда закрывает глаза и как будто засыпает.

Вот и сегодня мы пришли к большому дереву, устроились на прогретой за день земле, и бабушка развязала платочек с ужином.

Смотри на вечернее солнышко, — сказала она. -Кто на вечернее солнышко смотрит, здоровым да сильным растет и глазки зоркие имеет.

А Магия, бабушка, почему она не возвращается и со всеми людьми не разговаривает?

Не может она со всеми разговаривать, потому что глупые люди бывают, неразумные. Всякое знание да изобретение пытаются себе на пользу повернуть, а своя польза часто чужим горем оборачивается. Вот наша мясорубка, к примеру, — сделал ее в давние времена беззубый монах, который мясо любил, да жевать не мог. Но не мясо

молоть стали на ней люди, а попала мясорубка в руки инквизиции, и стала инквизиция с ее помощью людей мучить да пытать.

Что такое инквизиция, бабушка?

Ну это как бы милиция при церкви такая была, теперь ее уж нет, — ответила она.

Ба, так нашу мясорубку беззубый монах сделал? -спросил я.

—Нет, конечно, не нашу, а ее прапрабабушку, нашу мы в магазине купили. Ты покушай, непоседа, да на солнышко посмотри. — Бабушка протягивает мне пирожок и кружку простокваши. — Так вот, если услышат Магию глупые люди, то и почернеет она. Повернут ее силу себе на пользу, а другим на горе. Всякое добро может злом обернуться, смотря в чьих руках окажется. Вот и живет Магия в другом мире, ждет, пока люди поумнеют, — тогда и вернется.

ЩЕТИНКА ВМЕСТО ПОРЧИ

Бабушка, а почему хлеб такую силу имеет? — спрашиваю я.

Хлебушек, миленький, для любого народа свят. По-разному его везде называют: каравай и чурек, лаваш и хом, а все одно, много сил и души в него вкладывают. Зерно посеять надо, урожай собрать, муку смолоть да хлеб испечь. Видишь, через сколько рук хлебушек проходит и каждые руки его с любовью берут и свою силу вкладывают. Поэтому и целит он боли людские, а уходит человек в дорогу, и не мяса кусок, а хлеба краюшку с собой берет. Краюшка эта его и накормит, и согреет, и силы вернет. Люди говорят: «Хлеб на столе — счастье в доме». Пойдем домой, миленький, поздно уже, спать пора.

Однажды к нам на дачу приехала молодая женщина с маленьким ребенком. Ребенок был очень беспокойным, все время плакал, вертелся на руках у матери и никак не хотел успокаиваться.

— Совсем замучилась с ним, Анна Георгиевна, — рассказывала женщина. — Врачи ничего не находят, а малыш совсем не спит, плачет ночи напролет, ест плохо, видите,

как исхудал. Уж сколько бабок объехали, все говорят -порча, и что только ни делали: молитвы читали, воск лили, водой святой обмывали, — ничего не помогает. На вас

последняя надежда.

Бабушка распеленала ребенка, внимательно осмотрела, ощупала животик и головку, заглянула в глаза. В ее руках мальчик постепенно успокоился, затих, закрыл глазки и начал посапывать…

Теперь я знаю, что в процессе осмотра бабушкины пальцы нажали на несколько, как их теперь называют, «биоактивных точек», работу с которыми издавна применяли русские знахари. Но об этой методике я расскажу немного позже, чтобы не нарушать последовательность повествования.

Закончив осмотр, бабушка укрыла ребенка одеялом.

— Пусть поспит, — сказала она. — А ты садись пока, чайку попей, устала, небось, в дороге.

Бабушка разожгла самовар, достала варенье и домашние пирожки. Они уселись за стол.

Щетинка у твоего ребенка, девонька, — сказала бабушка, — выгонять надо.

Какая щетинка, Анна Георгиевна, — перепугалась женщина, — порча ведь у нас.

Не говори, чего не понимаешь, — рассердилась бабушка. — Ишь, порча у нее, видите ли! Какая порча, что ты об этом знаешь?

Так ведь бабки сказали. — Женщина нервно заерзала на стуле.

Дурак сказал, — отрезала бабушка, — ему все, что не понять, то и порча. А ты, коль с безгрешного младенца порчу снимать собралась, так в другое место езжай.

Редко мне случалось видеть бабушку в таком раздражении. Голос ее, обычно мягкий и спокойный, стал вдруг резким, брови нахмурились, и между ними пролегла складка. Впоследствии она говорила мне: «Сколько живу, не могу понять глупость людскую, что им ни скажут пострашнее да поглупее, в то и верят, совсем думать разучились. Непонятных слов наслушаются да начитаются, вот и пихают их ни к селу — ни к городу, а что стоит за теми словами, и знать не знают. Найдут какого-нибудь дурня старого, который знахарем или колдуном себя называет, так чем грязнее и неряшливее он выглядит да больше слов страшных и непонятных говорит — тем и лучше. Сколько уж людей такие колдуны погробили, и не счесть, а все мало. Нет, видно, не дано мне понять глупость людскую».

Что вы, что вы, Анна Георгиевна, — расплакалась женщина, — простите, ради бога, если что не так, куда же я пойду, ведь где только ни была. Если вы не поможете, не знаю, что и делать.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст