Советский «культурный ландшафт»

«Песняры» до меня

Советский «культурный ландшафт»

Сейчас, когда прошло уже столько лет, имеет смысл напомнить читателям, что представлял собой советский «культурный ландшафт» конца -шестидесятых — начала семидесятых… Только что разгромлена «Пражская весна», идет «закручивание гаек» в области идеологии, а искусство — составная часть этой идеологии.

Исчез КВН — единственный живой росток на советском телевидении. Прекращено проведение джазовых фестивалей, в течение нескольких лет до этого проходивших ежегодно. Разогнан коллектив мирового класса — Концертный эстрадный оркестр телевидения и радио под управлением Вадима Людвиковского, вместо него организован Ансамбль советской песни. Из страны начали уезжать музыканты и певцы не только академические, но и эстрадные: Эмиль Горовец, Лариса Мондрус, Аида Ведищева, Леонид Бергер, Вилли Токарев, Михаил Шуфутинский. Очень актуальным и отражающим обстановку был популярный анекдот тех лет: «— Что такое малый камерный

оркестр? — Это большой симфонический оркестр после гастролей на Западе».

На эстраде царили несколько исполнителей, певших, в зависимости от типа голоса и амплуа, «гражданские» либо «лирические» песни советских композиторов. Идейная выверенность и тех и других песен обеспечивалась целым арсеналом средств, от комиссий Союзов композиторов и концертных организаций до государственного цензурного органа — Главлита. Существовали уже несколько вокально-инструментальных ансамблей, с которыми власти вынуждены были мириться из-за *их популярности среди молодежи, но «проверенность» их репертуара контролировалась самым жестким образом. Исполнение песен зарубежных авторов допускалось, но изредка и только в переводе на русский язык.

Творчество молодых талантливых исполнителей и авторов подвергалось унизительным разносам: Юрия Антонова тогдашние газеты обличали в «незрелости и безыдейности», а Валерия Обод-зинского — в «манерности и подражании Западу». Эти обвинения, в особенности насчет подражания Западу, автоматически отодвигали исполнителей на задворки. И если Антонов оказался более склонным к компромиссам и одновременно более целеустремленным и уже к середине семидесятых прочно завоевал место на эстраде, то судьба Ободзинского, как личная, так и творческая, оказалась трагичной.

Регулярно доставалось и ВИА — выступать они могли, только включив в свой репертуар положенную долю песен членов Союза композиторов. Надзор был пристальным, а наказания — быстры-

ми и жесткими. По недосмотру на фирме «Мелодия» записали и выпустили пластинки ансамбля «Веселые ребята» с песней «Битлз» «ОЫасИ-ОЫас1а» на английском языке — какой поднялся скандал! Виновные тут же получили взыскания по партийной линии.

Впрочем, что говорить о вокально-инструментальных ансамблях и молодых исполнителях — даже всесоюзного кумира Муслима Магомаева за мелкую провинность на год лишали права выступать в Москве! А на телевидении и радио по понятным причинам нравы царили еще круче, чем в звукозаписи и в концертных организациях.

И вот на этом фоне вспыхнула и засияла звезда белорусского ВИА с «фольклорным» названием «Песняры». Надо ли говорить, что этот фон оказывал влияние на творчество ансамбля на протяжении многих лет!

Еще «Лявоны»

Я недавно прочитал в одной газетной статье, что подлинная история музыки шестидесятых—семидесятых, подлинная история тех групп не написана и уже вряд ли когда-нибудь будет написана. Потому что от тех времен не осталось ничего — ни мемуаров музыкантов, ни записей, только названия групп: «Сокол», «Ветер перемен»… Те группы играли на самодельной аппаратуре и пели на дурном английском. А потом автор статьи с некоторым Удивлением замечает, что лауреат премии Ленинского комсомола государственный ансамбль Бело-

руссии «Песняры», как ни странно, достоин стоять в героическом ряду первопроходцев — основанная Владимиром Мулявиным группа входила в число первых рок-н-ролльных команд в СССР. Они возникли раньше «Машины времени», раньше «Аквариума».

Звезда «Песняров» вспыхнула после победного выступления на IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады в 1970 году. Там же родилось название «Песняры».

А началось все в 1967 году. Именно тогда собрались вместе те, кто потом станет «Песняра-ми», но тогда они еще никак не назывались, просто аккомпанировали певице Нелли Богуславской. Проработали аккомпанирующим составом год и поняли — хочется большего, гораздо большего. По всему миру гремела слава «Битлз», именно пример «Битлз» показал, что музыканты могут быть еще и вокалистами. Если есть талант, овладеть вокальным мастерством не так уж сложно. И еще — нужно, пробуя себя в пении, брать не только горлом, но и душой.

Так образовался коллектив под названием «Ля-воны».

«Лявоны» стали аккомпанировать заслуженному артисту Эдуарду Мицулю, одному из немногих белорусских эстрадных певцов, более-менее известных в Советском Союзе. Характер у Мицуля был мягкий, и он позволял аккомпаниаторам петь самостоятельно. Ребята попробовали раз, другой… И самим интересно, и публике понравилось. Они позаимствовали некоторые песни у «Битлз»… Публика в восторге!

Репертуар у «Лявонов» был смешанный —

и «Битлз», и наша военная песня «Темная ночь», и шлягер «Ты мне весной приснилась» — на белорусском языке.

Как у настоящих групп, на барабанах написали «Лявоны». И вот однажды эта надпись на барабане попала в кадр телесъемки. Чиновники соответствующего ведомства заинтересовались и устроили ансамблю прослушивание.

Но ничего страшного не произошло. Наоборот. Дали право называться вокально-инструментальным ансамблем и зарплату прибавили на рубль. Правда, попросили сменить репертуар; «Чтобы никакого английского языка!»

И вот «Лявонны» — уже профессиональный ВИА — стали петь белорусские народные песни, а еще песни «Ореры» и «Гайи». Так было до 1970 года.

За все время советской власти конкурсы артистов эстрады проводились четыре раза с огромными перерывами в соответствии с очередными волнами гонений на эстраду. Музыкальных передач тогда было очень мало, по радио транслировали только признанных певцов, так что победа в конкурсе — фактически один из немногих способов выдвинуться, сделать так, чтобы тебя заметили. Победа в конкурсе обеспечивала музыканту сольные концерты и повышение зарплаты. В 1970 году должен был состояться IV Всероссийский конкурс артистов эстрады, тогда со времени проведения предыдущего конкурса прошло четырнадцать лет.

Первая жена Владимира Мулявина Лида Кар-мальская была профессиональной артисткой. Она работала в редком сейчас жанре художественного свиста, имела свою ставку в филармонии

и большой стаж. Лида, естественно, захотела участвовать в конкурсе.

Первый тур — отборочный — лроходил в Минске. Кармальскую «отобрали» сразу, а ее мужу Мулявину и «Лявонам» кисло сказали: «Ну поезжайте как аккомпаниаторы». Потому что песни у «Лявонов» были какие-то подозрительные, не советские, да и внешний вид стиляжий: длинные волосы, длинные усы… В общем, те, кто отбирал участников, понадеялись на московское начальство: дескать, глядишь, в Москве «Лявонлв» и окоротят. А может, и сам жанр вокально-инструментальных ансамблей похоронят.

На IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады «Лявоны» заняли второе место, подели? его со Львом Лещенко (первое место жюри решило не присуждать). В жюри входили Леонид Утесов и другие мэтры эстрады. Член жюри конкурса, народная артистка РСФСР Ирма Петровна Яунзем потом писала: «Этот ансамбль остался в памяти как яркая творческая индивидуальность…» А Оскар Борисович Фельцман, тоже член жюри, подошел к Мулявину и сказал: «Владимир, если они (то есть жюри), не дадут вам премии, они будут настоящими дураками».

Мулявин тогда сказал своим ребятам: «Друзья мои, смотрите отныне на себя со стороны, чтобы слава не выбросила вас в кювет на крутых поворотах судьбы. Что греха таить, многие такой славы не вынесли…»

Пели ребята на конкурсе «Хатынь», «Темную ночь» по-русски и «Ой, рано на Ивана» по-белорусски.

Все хорошо, но вот название ансамбля не по-

нравилось. Пробовали варианты «Полесские зубры», «Молодые голоса». Наконец Леонид Тышко предложил удивительно точное белорусское народное определение людей истинно творческих — «Песняры». (Это слово взяли у Янки Купа-лы, белорусского классика.) И все сразу согласились.

В общем, в Москву приехали «Лявоны», а из Москвы уехали уже знаменитые «Песняры». И как мне потом рассказывали, в одном вагоне с «Песнярами» в Минск возвращались совершенно обескураженные чиновники министерства . культуры БССР: они никак не ожидали такого успеха ВИА. Не могли понять, как теперь действовать. Что же, этим длинноволосым шить костюмы, покупать аппаратуру?..

Я так же, как и многие другие, увидел «Песня-ров» благодаря этому конкурсу. Накануне мы с мамой купили новый телевизор. Совершенно случайно я смотрел концерт лауреатов и был потрясен. Почему-то почувствовал, что буду у них петь. До этого мне очень нравились «Орера», «Гайя» — великолепные были ансамбли, но «Песняры» меня сразу покорили.

В состав «Песняров» тогда входили Владимир Мулявин — руководитель ансамбля, человек, который играл практически на всех инструментах; Валерий Мулявин, его брат — вокал, гитара, труба; Владислав Мисевич — вокал, саксофон и флейта; Леонид Тышко — вокал, бас-гитара; Александр Де-мешко — вокал, барабаны.

В самом названии «Песняры» было заложено не только предощущение фолк-рока, но и ясное понимание характера Мулявина, которого мы любовно звали Мулей.

Владимир Мулявин

Если бы меня спросили, есть ли в нашей эстрадной музыке человек, которого можно назвать гениальным, то я бы назвал только одно имя. И назвал бы его, не задумываясь, и двадцать пять лет назад, и сейчас: Владимир Мулявин, руководитель ансамбля «Песняры».

Вообще, гений на эстраде — событие не из рядовых. Талант такого масштаба, который можно назвать гениальным, обычно проявляется в более серьезных и авторитетных сферах. В джазе — это Армстронг, Гершвин, Эллингтон и Паркер, в рок-музыке — «Битлз».

Подняться над общепринятым, побороть банальное и стандартное, видеть то, мимо чего все проходят не оглянувшись, — веские приметы гениальности. Это талант, которому нельзя научиться ни в каких консерваториях и академиях. Там обычно учат профессионализму, профессионализм не связан с размером дарования и всегда — результат обучения. Даже самые лучшие профессионалы — это еще не гении, хотя без профессионализма и самое большое дарование не сможет реализовать себя.

Гения возможно выявить исключительно по количеству и качеству того нового, что он привнес в искусство: насколько много этого нового и насколько оно новое, насколько оторвалось от стандартов своего времени и открыло новые горизонты.

Гениальность Мулявина не в том, что он придумал объединить фольклор с элементами рок-музыки

пытался соединять фольклор самых разных народов с роком. Кое-что получалось. Но не более того. По-моему, талант гения — не столько в том, что делается, а в том, как делается.

Кто раньше слушал белорусскую народную музыку, все эти хоры, ансамбли песни и танца, даже в самой Беларуси? И особенно среди молодежи? Да никто! И вдруг известные песни начинают звучать совершенно по-новому. Только истинный талант мог увидеть в этом материале вероятность подобного перевоплощения. А ведь в русской эстрадной музыке, во многом схожей с белорусской, нет и не было ничего, что можно было бы поставить рядом с «Песнярами». Русский фольклор ничуть не хуже белорусского, но у Беларуси был русский Мулявин, а в России белоруса Мулявина не случилось. Мулявин был один на все славянские народы.

О детстве и юности Мулявина я знаю по его рассказам. Шутка судьбы — Владимир Мулявин, русский человек, вернувший популярность белорусской народной песне, родился не в Белоруссии, а очень далеко от нее, в Свердловске, в 1941 году. В двенадцать лет он начал играть на гитаре и этим зарабатывать себе на хлеб. Играл дома, на улице, около подъездов, в лесу у костра. И не только на гитаре — играл на самых разных инструментах… В Свердловске же в детстве Мулявин в первый раз услышал оперу — «Травиату» Верди. Тогда его, маленького, очень долго после спектакля не отпускала одна-единственная мысль: где же такая страна, где так живут люди?

Может быть, в поисках той далекой страны, а может быть, повинуясь присущей всем детям тяге к путешествиям, еще совсем юным Володя Му-

лявин уехал из Свердловска. Уехал поездом, в нижнем ящике вагона, потому что денег на билет не было. И судьба забросила его в Калининград, в Военно-морской флот, где он стал «воспи-тоном» в училище…

Потом — снова Свердловск. Мулявин всегда говорил, как ему повезло с первым настоящим учителем. Это был Александр Иванович Навроцкий, выпускник Харьковского института культуры, замечательный музыкант-педагог. Он открыл талант юного Мулявина и занимался с ним по шесть—семь часов в сутки. Благодаря ему в 1956 году Мулявин поступил в Свердловское музыкальное училище. Но уже тогда он безумно увлекся джазом и вскоре «за преклонение перед западной музыкой» был с треском выставлен из «храма музыки».

Но он был очень талантлив. Это понимали и педагоги училища — вскоре Владимира Мулявина в училище восстановили… В восемнадцать лет он стал профессиональным музыкантом.

Именно тогда он получил приглашение от Белорусской филармонии. Приехал в Минск. Первое, что его потрясло на вокзале, это слово «М1НСК». Второе потрясение — он оставил свой чемодан на остановке такси, но, вернувшись, нашел его на том же месте!

Мулявин немного поработал в филармонии, а потом его призвали на службу в армию. Служил под Минском, создал в роте вокальный квартет. Потом вместе с Юрой Веденеевым и Мишей Зда-новичем принял участие в организации ансамбля Белорусского военного округа. Но по своей природе он всегда был поклонником фольклора, любил народную музыку, в особенности славянскую.

Начал собирать фольклорные мелодии Беларуси, Украины, России, Болгарии…

Позже в биографии Володи Мулявина был музыкальный взвод в Уручье Белорусского военного округа, где он играл в оркестре. И там же, в оркестре, познакомился с будущими «Песнярами» — Яшкиным, Тышко, Демешко и Мисевичем.

Кумиром Мулявина был Джо Кокер. Он считал его профессионалом экстра-класса, владеющим космической энергией. Володе как-то случилось быть на его концерте в Дортмунде, и он рассказывал, как двадцать тысяч зрителей, и он в том числе, полностью были во власти Кокера, во власти музыки!

Он любил Стравинского, Скрябина, Рахманинова, Моцарта. Еще Паркера и Гершвина. Любил Утесова, Ланца, Сметанкину — и жалел, что так быстро мы забыли эту замечательную певицу.

Сам Мулявин был музыкантом, что называется, от Бога. Помню такой случай. «Песняры» принимали участие в сборном концерте, в котором участвовал и симфонический оркестр. На сцене стояла арфа, Мулявин подошел к ней. Я никогда не видел, чтобы он где-нибудь играл на арфе. Володя провел пальцем по всем струнам. Сказал сам себе: «Здесь так, тут так». Попробовал пару нот и прямо с ходу начал играть какую-то мелодию. Стоящая рядом арфистка удивленно спросила:

—А почему вы именно здесь извлекаете звук,а не в другом месте?

—Просто здесь лучше звучит, — сказал Володя.Еще больше меня поразил другой случай. Я уже

писал, что окончил музыкальную школу по классу трубы. Мой преподаватель мне подарил флюгель-

горн. И как-то на репетиции Володя Мулявин подходит ко мне:

Дай-ка мне, Леня, трубу. Какая тут пальцовка, какие ноты?

Вот ре — первый и третий палец, — говорю я, — вот соль.

Володя взял трубу сразу начал играть, причем отличным звуком. А чтобы звук был хорошим, нужно много заниматься и иметь, грубо говоря, мозоль на губах. Не зная трубы, играть на ней хорошим звуком просто нельзя. А Мулявин «выучил» инструмент за пару минут.

Музыкальное чутье у него было безусловным, а вот в людях Мулявин мог ошибаться. И не раз ошибался, и сам это признавал. Он оправдывался тем, что даже такой большой знаток психологии людей, как Бальзак, тоже часто ошибался в людях (об этом Мулявин прочел в дневнике братьев Гонкур). И если уж Бальзак, который работал за письменным столом и имел возможность сосредоточиться, разобраться, не всегда мог понять натуру человека и поддавался первому впечатлению, то что же спрашивать с него, с музыканта! Ведь музыкант сосредоточен на поисках нужной мелодии, ноты, ритма и абсолютно не воспринимает мелочи… А люди проявляются как раз в мелочах.

В женщинах Володя ценил щедрость и открытость. Он не выносил обмана, обман доводил его до бешенства, независимо от того, от кого он исходил, от женщины ли, от мужчины. Его слишком часто обманывали в жизни, и он знал, что это такое…

Лучшее Володино время — утренний рассвет. Еще день впереди, а ты не спишь, думаешь, вглядываешься в недоступное, загадочное. Подчас му-

чительно и тревожно, но чаще — с надеждой. Возможно, в глубине утреннего одиночества он более остро чувствовал силу жизни. И сам говорил, что лучше всего ему работается с пяти до девяти часов утра. Именно в это время лучше всего пишется музыка. А дорабатывать, исправлять, переделывать — это он делал уже потом, в любое время.

Володя и в шумных компаниях, и в застольях иногда как бы уходил в себя, словно хотел побыть наедине со своими мыслями. Это понимали далеко не все.

В отличие от многих деятелей искусства, поддавшихся магии власти, Мулявин никогда не хотел и не собирался заниматься политикой. Он считал, что политика, в отличие от музыки, — дело недолговечное. Суетливое. Только музыка — вечная! Он говаривал, что видел вокруг себя немало политиков, но честных людей среди них встречал мало. И еще. Политики, дорвавшись до власти, на глазах меняются. Не в лучшую сторону, к сожалению, и исключений практически нет. Там столько злобы, корысти, политиканства, ненависти к более талантливым и успешным… А Мулявин этого не переносил. В творческой среде он этого тоже не терпел. Как-то Володя припомнил в этом смысле картину художника Сальвадора Дали «Осеннее каннибальство»: там два персонажа с удовольствием пожирают друг друга…

Мулявин, кстати, очень любил Дали — за загадочность его полотен, за своеобразную поэзию и точность…

Мулявин, не белорус по рождению, боготворил белорусского классика Янку Купалу и сделал несколько программ на основе его творчества. И во-

обще, когда ему становилось тоскливо и грустно, он брал томик Купалы и искал в его стихах ответы на тревожащие вопросы.

А еще помню, как он цитировал строки Максимилиана Волошина:

Дверь отперта.

Переступи порог.

Мой дом открыт навстречу всех дорог.

Мулявин хорошо вписывался в предлагаемые ему советской властью обстоятельства — участвовал со своей группой во всевозможных комсомольских песенных конкурсах, пел песни советских композиторов и ездил на гастроли за рубеж в те годы, когда другие рок-группы в лучшем случае ездили играть на танцы в соседнюю школу. Говорили, что Мулявин вполне лояльно играл по советским правилам. Но если бы в нем — да и во всех нас, в «Песнярах», — было только это, то говорить было бы не о чем.

Людей, деливших музыку на подпольный и поэтому подлинный рок-н-ролл и на разрешенный и поэтому фальшивый, песни Мулявина в те годы часто ставили в тупик. А те, кто просто любил и понимал музыку, не связывая ее с политикой (и поклонники рок-н-ролла тоже), слушали и «Led Zeppelin», и «Uriah Heep» и… «Песняров». И таких людей было достаточно много. Кстати, наш Толя Кашепаров тоже любил «Led Zeppelin».

Уже после смерти Володи я прочитал в «Новой газете»: «Владимир Мулявин каким-то образом умел оказаться шире рамок, которые добровольно принимал, выше потолка, под которым добродушно соглашался существовать. Более того — теперь, когда Советского Союза уже нет и можно

оценивать не героизм рок-н-ролльного подполья, а просто музыку, — теперь уже всем ясно, что в композициях Мулявина было больше музыки, чем во многих немудреных творениях подпольных рок-н-ролльщиков, которые плохо играли на гитарах и писали наивно-патетические тексты к своим неумелым песням.

Мулявин четко знал, что делал. Он был профессионалом — это становилось понятно каждому, кто хоть раз побывал на его репетиции. Он властно руководил своей командой, добиваясь чистоты и прозрачности звука, столь присущих «Песнярам». Он очень хорошо слышал плавную, мягкую мелодику русской и белорусской речи, очень тонко чувствовал здешний ритм и звук, не совпадавший с ритмом и звуком всемирного музыкального потока. В электрический звук группы он вплетал лиру, найденную им в одном из музеев. Он пытался привить к западному рок-н-роллу славянский побег».

А вот еще одна оценка жизни и творчества Мулявина — оценка профессионала, главного редактора журнала «Звукорежиссер» Анатолия Вейцен-фельда: «Невозможно выяснить тип творческого дарования Владимира Мулявина. Я все больше склоняюсь к мысли, что единственным аналогом для него в музыке XX столетия являлся Дюк Эллингтон. И для одного, и для другого инструментом для творчества являлись не рояль, не гитара, даже не лист нотной бумаги, а реальные живые люди, коллектив исполнителей: джаз-оркестр — Для Эллингтона, вокально-инструментальный ансамбль — для Мулявина. Именно через коллектив конкретных исполнителей они реализовали свои творческие идеи.

У Эллингтона и у Мулявина менялись участники коллектива — процесс непростой и болезненный. Это всегда отражалось на звучании, но звук Эллингтона не спутать со звучанием любого другого оркестра. Тем более спутать «Песняров» с кем-то просто невозможно!

В результате оба музыканта создали уникальные коллективы, своеобразные живые организмы. Но есть и принципиальное различие между Эллингтоном и Мулявиным и их типами творчества. Эллингтон — не только бэнд-лидер, но и композитор в обычном значении этого слова, автор песен, которые исполняют сотни певцов и музыкантов всего мира. Мулявин — также композитор, но своеобразный, который пишет исключительно для себя и своего коллектива. Невозможно представить репертуар «Песняров» в исполнении любого другого, пусть даже самого талантливого коллектива. Разница в классе и в профессиональных требованиях очевидна. Это подтвердило и время: в телевизионном шоу о лучших песнях двадцатого столетия никто не исполнил песни «Песняров». Слава богу, что современные безголосые и глухие поп-звезды не попытались изувечить «Александрину» или «Беловежскую пущу».

Володя Мулявин был не только гениальным музыкантом, он еще и человеком был великолепным и очень хорошим другом. Я всегда старался походить на него. Можно сказать, что Володя — мой кумир. У меня было два кумира: Мулявин и Сергей Яковлевич Лемешев. Я очень любил пение Лемешева и абсолютно согласен с его позицией: нужно любить песню в себе, а не себя в песне. Этого же правила всю жизнь придерживался

и Мулявин — он не терпел, если кто-либо из солистов задирал нос.

Кстати, Мулявин называл Лемешева богом русского вокала.

Мулявин всегда удачно шутил. Его шутки — это что-то потрясающее. Вот одна из них: «Если они думают, что они нам платят деньги, то пусть думают, что мы работаем».

Чувство юмора у Володи проявлялось в любых ситуациях. К примеру, на съемках песни «Заболела ты, моя головонька» какой-то телевизионщик, желая выпендриться, с умным видом спросил у Мулявина, сколько квадратов своего соло на барабанах сыграет Шура Демешко (квадратом называется ритмически законченная музыкальная фраза). «Да он не квадратами, он у нас кругами играет», — не моргнув глазом, ответил Мулявин. Или, корчась от боли в почках, Володя выжимал из себя: «Это Лученок про меня написал песню «Если б камни могли говорить…»

Как-то под Новый год мы работали в Ташкенте. Концерты уже закончились, и мы на автобусе поехали в аэропорт. Директором у нас в то время был Леонид Знак, любивший повторять, если кто-нибудь ему надоедал: «Купите гуся и трахайте ему мозги, но только не мне!» И вот по дороге в аэропорт мы остановились на базаре — каждому хотелось что-то привезти домой к Новому году. Помню, что купили большущие дыни и, когда шли к автобусу, Мулявин неожиданно предложил купить нашему директору гуся. Сказано — сделано. Купив за пять рублей живого гуся, мы завернули его в мою шубу. Приходим. Директор аж красный от злости — потому что мы опоздали — и уже собирался ругать нас, но в этот момент я разворачи-

ваю шубу и преподношу ему гуся. Директор начинает хохотать, инцидент исчерпан.

Володя Мулявин запрещал объявлять свои звания и регалии на концертах, а когда их все-таки объявляли, он кривился и настроение у него портилось. Он говорил, что Песняр — высшее звание, Песняр — это поэт, музыкант, это Янко Купала. И что сам еще не достоин быть Песняром, только учится.

Когда человек умирает, понимаешь, каким он был значительным при жизни. Как водится, только после смерти его начинают ценить. И я утверждаю: Владимир Мулявин — Песняр.

Валерий Яшкин

Яркой фигурой в ансамбле «Песняры» был Валерий Яшкин, очень талантливый баянист и клавиш-ник. Родом он из Речицы, приехал в Минск и поступил на композиторское отделение. Он был, конечно, личностью неординарной: красавец-брюнет с пышными усами и черными глазами, разбившими не одно женское сердце. Яшкин познакомился с Мулявиным, когда тот еще служил в Уручье. Валера — ровесник Володи Мулявина, тоже 1941 года рождения, может быть, поэтому они очень быстро нашли общий язык. Они вместе ходили играть в футбол на озеро, вместе играли на всевозможных вечеринках, танцах и «огоньках». Именно по примеру Валеры Яшкина Мулявин отрастил себе усы, которые потом стали так знамениты и были чуть ли не визитной карточкой ансамбля.

На мой взгляд, настоящим другом у Володи был только один человек — Валера Яшкин. Их называли «не разлей вода». А ведь дружить с Мулявиным было достаточно тяжело из-за его одержимости музыкой. Мулявин, как мне сказали, к сожалению, был единственным из «Песняров», кто приехал на похороны Яшкина в Москву.

Валера был самым раскрепощенным среди нас. Он рано уехал из дому. Работал баянистом в цирке лилипутов, с цыганкой Лялей Чёрной и уже успел поездить по стране. Потом окончил Гомельский пединститут, получил диплом преподавателя физкультуры, но по специальности никогда не работал.

С весельчаком и балагуром Яшкиным всегда было весело.

Володя Мулявин — гитарист от Бога. Он мог сыграть все что угодно, начиная от классики Крамского и заканчивая модным тогда твистом. Таким же замечательным музыкантом был и Валера Яшкин. Об их дуэте слагались легенды. Они брали любую тему и очень здорово из нее делали танцевальную музыку, импровизируя по очереди. На Камвольном комбинате, в новом Дворце культуры они часто играли на танцах, и люди на танцы приходили скорее, как на концерт, — не танцевать, а слушать музыку.

Миша Сиязов и Даник Демин рассказывали, как однажды они играли на школьном вечере. Школа находилась на проспекте Ленина (теперь это проспект Франциска Скорины — главная артерия города, а в здании школы сейчас находится магазин «Антиквар»). Ребята играли свою обычную программу из популярных в то время шлягеров. У Миши Сиязова была очень хорошая гитара «Эл Ги-

та», для Минска большая редкость. Она досталась Мише благодаря знакомым отца-генерала — ее завезли в минский ЦУМ в единственном экземпляре. Миша своей «Эл Гита» очень гордился. Для сравнения, у Яши Левина, с которым Миша играл, гитара была самодельная, с виолончельным грифом и струнами, а сбоку к ней приделали ручку от двери.

В общем, Даник тогда попросил Володю и Валеру прийти посмотреть на Мишин «диковинный инструмент». Те пришли к середине вечера. Володя взял гитару, Валера — баян… И полилась сначала одна джазовая мелодия, потом вторая… Танцы приостановились, все повернулись к сцене. Летом окна актового зала на первом этаже были открыты настежь, в них заглядывали молодые люди. Народ все прибывал, и скоро образовалась такая толпа, что приехала милиция — разбираться, кто устроил несанкционированный митинг возле школы.

Аскольд Сухин (наш известный бас, он был знаком с Мулявиным еще в армии, а я с ним подружился, когда мы работали солистами Гостелерадио БССР) любил вспоминать время, когда они вместе с Яшкиным и Мулявиным играли на вечеринках. Это были так называемые «халтуры», репертуар для них подбирался в основном из твистов, от предложений «поиграть» не было отбоя — по Минску ходила молва о чудо-музыкантах. Зарабатывали они тогда неплохо, хорошая вечеринка могла стоить пятьдесят—шестьдесят рублей (для сравнения — средние минские «халтурщики» получали пятнадцать—двадцать рублей). Однако деньги расходились так же быстро, как и приходили: шампанское девчонкам и через

два-три дня в меню уже снова только картошка «в мундире».

А вот еще история, рассказанная мне Даником о Валере Яшкине. Когда кончались деньги, Валера садился за фортепьяно и сочинял песню. Двумя пальцами наигрывая разные темы, он что-то записывал. После того как у него все склеивалось, он тут же бежал к автомату и звонил Валере При-щепёнку. Тот был солистом эстрадно-симфонического оркестра под управлением Райского на радио и телевидении. Договорившись, Валера и Володя хватали инструменты и отправлялись на запись. Таким образом можно было получить двадцать пять—тридцать рублей за запись. Негусто, но ка. хлеб хватало.

Так зарабатывались деньги на жизнь и рождались первые музыкальные проекты, которые легли в основу легендарного ансамбля «Песняры».

Валера, Бэдя и другие

Но настоящими Песнярами стали далеко не все.

За двадцать лет через ансамбль «Песняры» прошло много людей.

Настоящим Песняром был Валера Мулявин.

Валера — старший брат Володи — очень справедливый и малоразговорчивый парень — тем не менее казался более простым и доступным, чем Володя. С Валерой было легко говорить «по душам».

Валера был очень талантлив. Он обладал прекрасным тенором, и еще до «Песняров» ему предлагали петь в Уральском хоре. Валера играл на трубе, но по настоянию Володи стал углубленно

заниматься гитарой — она стала его вторым инструментом. Хотя Валера и был старше Володи, но тем не менее во всем, что касалось творчества, слушал его. Володя вызвал брата из Читы, когда ансамбль «Лявоны» стал уже достаточно известным. Валера приехал не один, а с молодой женой.

Валерка очень любил париться и как-то раз в Москве чуть не насильно затащил меня в «Санду-ны». До этого я в бане никогда не был…

Со слов Валеры я знаю, что они с Володей крупно поссорились всего раз в жизни, да и то в раннем детстве. Володя полез на антресоль и случайно разбил последнюю литровую банку варенья, тогда Валерка его поколотил. Но на улице братья всегда были горой друг за друга, а во дворе бороться за авторитет приходилось чуть ли не каждый день.

Валера был очень спортивным, любил футбол и занимался акробатикой.

Еще один настоящий Песняр — Валентин Бадья-ров, или Бэдя, музыкант от Бога, музыкант-холерик. Он все время играл на каком-то инструменте. Если заканчивал играть на скрипке, то немедленно хватал гитару.

Валентин, как и Володя Мулявин, жил музыкой. Он окончил консерваторию по классу скрипки и владел почти всеми пластинками западных групп. Не знаю, откуда он их брал, в то время купить пластинки было практически невозможно.

У Бадьярова был друг Прокл, они вместе когда-то учились в музыкальной школе имени Германа при консерватории. Прокл считался ярым антисоветчиком, Бэдя тоже слыл у нас в коллективе главным диссидентом.

Валентин познакомился с какой-то девчонкой из Канады, эмигранткой из Западной Украины. То ли их разговоры подслушали, то ли попала в руки КГБ переписка, но Мулявина перед очередными наклевывавшимися гастролями «вызвали на ковер» и строго спросили:

— О каких поездках может идти речь, если в вашем коллективе есть такие музыканты, как Бадья-ров!

И Бэде пришлось увольняться. Он уехал в Ленинград, проработал какое-то время с «Поющими гитарами», с Понаровской и Асадулиным, участвовал в создании одной из первых рок-опер «Орфей и Эвридика». Где-то на гастролях его творческий путь пересекся с тогда еще никому не известным гомельским ансамблем «Сябры». Ему предложили стать художественным руководителем этого коллектива. Именно с Бадьярова и началась популярность «Сябров».

Валик не любил хамства, был обидчивым человеком и всегда хотел уехать за границу, что в конце концов и сделал. Теперь он живет в Германии, в Аахене у него свой дом. Прекрасный скрипач, он дает концерты с симфоническим оркестром Франкфурта и Кёльна, ездит по Европе со своим камерным составом.

Толя Кашепаров — знаменитый солист «Песня-ров». Анатолий пришел в ансамбль уже после меня. Он певец с уникальным голосом и очень характерным, своеобразным тембром. До «Песняров» Толя работал солистом в ресторане гостиницы «Юбилейная», а параллельно учился в Молодечен-ском музыкальном училище. В этом ресторане мы его впервые услышали, сразу пригласили к себе в ансамбль — и не ошиблись.

В профессиональном плане Толя был просто безупречен. Запомнился он по таким «знаковым» песням, как «Спадчына», «Я не могу иначе» и «Вологда». Красавцем Толю назвать нельзя, и по натуре он был довольно застенчив, — но все равно девушки его очень любили.

Толя обожал автомобили. Автомобили были его коньком. Великолепный водитель, он проводил с автомобилем массу времени (в ущерб, разумеется, семье).

А еще у Толи было очень много родственников. И когда случались заграничные гастроли, Толя экономил, чтобы привозить родственникам подарки. Помню, во время первой поездки по Америке суточные у нас составляли всего девять долларов, и Толя почти ничего не ел. А я на обед покупал себе пиво и сэндвичи с ветчиной — и иногда обнаруживал, что ветчину кто-то аккуратно подъел. Но такое мелкое жульничество Толю не спасло, и на одном из концертов он упал в голодный обморок. И тогда Мулявин обязал меня водить Толю Кашепарова несколько раз в неделю в ресторан.

Теперь Толя живет в Америке, музыкой почти не занимается, имеет свой небольшой бизнес. Мы с ним изредка перезваниваемся, и я всегда искренне рад его слышать.

Владислав Мисевич — тоже один из тех, кто был с Мулявиным с самого начала, еще с «Лявонов». Этот очень гибкий музыкант мог петь фальцетом, мог играть на любом инструменте.

Он честный человек и нежадный. Но у него была очень сложная роль в ансамбле.

Владимир Мулявин никогда не срывался, не «выговаривал» музыкантам (кстати, и я сейчас,

оказавшись на его месте, стараюсь поступать так же — это хороший опыт) и все свои упреки и замечания доводил до сведения музыкантов через Мисевича. И так получилось, что Влад стал змеем — у него и прозвище было «Змей»… Хотя сам он прямой и незаурядный человек.

А вообще из «Песняров» выросло очень много достойных музыкантов: Бернштейн, Гилевич, Молчан, Эскин, Тышко, Поливода… Каждый из них — личность, и каждый из них внес немалый вклад в развитие как белорусской, так и общемировой музыкальной культуры.

Еще я хочу сказать несколько слов о Юре Денисове — солисте ансамбля «Песняры» и моем замечательном друге. Юра впервые появился на одной из наших репетиций — мы тогда гастролировали в Киеве, наши концерты проходили в концертном зале «Украина». Интеллигентный на вид парень, в костюме и галстуке. Представился: «Денисов», — и спел песню: «Снег, до чего красивый снег, я по снегу как во сне…»

Это было потрясающе! Настолько проникновенно и с такими лиричными интонациями, что я сразу сказал Мулявину: «Надо брать мальчика». Хотя, к примеру, Толя Кашепаров был против. Он воспринял это с прагматической точки зрения: раз больше солистов, значит, меньше будет сольных песен исполняться каждым из нас. Но Юру взяли в состав ансамбля, и он стал первым исполнителем песни «Беловежская пуща».

Грустно получилось с Юрой, когда «Песняры» в первый раз собрались ехать в Америку. Мама Юры была первым секретарем Минского района в Киеве, а отец — главный военпред авиационного завода имени Антонова. И когда мы стали

оформлять документы, выяснилось, что Юра категорически невыездной. Нас это просто поразило: он же сын людей, которые сами являются олицетворением советской власти, почему же эта власть им не доверяет? Логика мне была совершенно непонятна тогда, непонятна она и сейчас. И я помню расстроенного Володю Мулявина, помню, как он подошел к Юре и сказал: «Извини, Юра, что так получилось».

Как будто Мулявин чувствовал вину за всю эту систему.