События не вымышлены, совпадения не случайны

Комплексные числа.

Памяти маленькой девочки с большой пушкой.

События не вымышлены,

совпадения не случайны.

— Я в библиотеку! Аксель захлопнул дверь, не дожидаясь ответной реплики, чтобы привыкнуть к пугающей тишине, которая, возможно, очень скоро будет его поджидать. Превосходная отмазка для отличника. Да и как проверишь, в библиотеке ли он провел сегодня вечер, с развратными девками или на марсианском «летающем блюдце»? Но родным Акселя было не важно – где, а важно — что он говорил. И ему верили – а что еще надо почти взрослому человеку, живущему с родителями, кроме легкой свободы?

На лестнице он брезгливо поморщился у непросыхающей лужи мочи – гопоте из подвального компьютерного клуба доставляло бегать в подъезд, а не в имеющийся в их казематах сортир. «Всадить бы им пулю меж глаз» — злодейская мысль промелькнула и со свистом умчалась.

На улице падал снег. Первый этой осенью. Тяжелые снежные мухи, жуки и прочие инсектоидные валились с неба и убивались об асфальт, оставляя разбрызганные прозрачные капли. Немногие выжившие вцеплялись закоченевшими лапками в сухие травинки, опавшие листья и сигаретные бычки, сбиваясь в кучи и сталкивая друг друга. И тишина…

— Ой, а ты на тренировку? Как бабушка? Как дома? Почему тебя так давно не видели? – невнятное кудахтанье соседки, полной седой старушки раздражало. Когда-то Аксель был знаком с ее внуком, носившим подпольную кличку «Гроб». Теперь же Гроб заматерел и гордо именовался В.С., жил в Москве, имел квартиру, жену, двоих детей, правда, чужих и сгоревшую прошлым летом БМВ. Сферический манагер среднего звена в ипотечном вакууме. А ведь бредил спецназом, краповыми беретами, войнушками и еще всякой ерундой вроде лазания по балконам пятого этажа без страховки. В истинной же жизни ни страховка, ни юношеские наивные мечты не работали.

Аксель едва заметно кивнул, то ли приветствуя, то ли отвечая «да» разом на все вопросы. Хотелось уйти туда, где никого нет, наблюдать за снежными тварями, безмолвно летящими к погибели и молчать.

В действительности Акселю было лет двадцать пять. Конечно, в его паспорте стояла точная цифра, но он не поверил в нее. Помимо этого рост его был метр восемьдесят, вес около восьмидесяти пяти, и он не любил имена. «Аксель» было допустимым компромиссом между его собственным именем и отсутствием такового. Но девушки не любили подобных странностей, и хотели, чтобы их называли по именам, а не всякими ласковыми и странными прозвищами. И обижались. Поначалу Акселя это огорчало, потом раздражало, а под конец он просто забил на подобные капризы. В конце концов, не всех в мире возбуждает собственное имя.

Еще он не любил машины, мобильники, выпивку, и множество других, менее значимых вещей вроде зимы и снега. Если бы снег был теплым, а в январе — градусов двадцать, плюс, разумеется – это было бы идеалом. Но чаще стенотермный и капризный организм Акселя возмущался холоду и сырости сопливой и склизкой зимы города Н, и сам становился похожим на нее. Правда, после походов в «качалку» тело его перестало столь нагло своевольничать. Тренировки для Акселя были способом убить время. Поначалу он чувствовал растущую силу и даже порой заинтересованные взгляды девок, но очень скоро движение прекратилось, попытки добраться до «сотки» обламывались то о прогнившие насквозь батареи в развалюхе, служившей спортзалом, то о запои тренера, то еще о какие мелкие, но прилипчивые и надоедливые неприятности. И вскоре борьба со штангой стала привычкой. Аксель угрюмо шел в зал, угрюмо тягал поржавевшую от сырости железяку, угрюмо грохающую об пол, недовольно стирал с рук ржу и шел домой, прикончив три часа времени. Порой с потолка зала падали облупившиеся чешуйки побелки, и тогда он следил за ними, как дети следят за полетом бабочек. Только эти бабочки были мертвы. Удовольствия не было.

Не было его и сегодня. Снежная тишина манила – это были те короткие мгновения, когда Аксель смог бы втюриться в ненавистную зиму. Но они обычно заканчивались ненормально быстро.

Дома хотелось выключить зомбоящик, свет, комп, вырваться из паутины интернета, и – самое сложное – из хаоса воспоминаний, призрачных, едва различимых, стершихся за полтора обычных, унылых и серых десятилетия. И здесь была бессильна даже зимняя тишина.

В библиотеке можно листать пожелтевшие и пахнущие плесневелой пылью журналы, раскрытые первый раз за последнюю треть века. Но теперь в пропахших книжной пылью залах было шумно – приближалась сессия – проклятие ленивых студиозусов. И лучшее время Акселя, если бы он еще учился в университете. «Была бы жизнь как сессия, вот жить бы было весело», — поговорка, с которой мало кто соглашается. Аксель вот был из их числа. Университетская программа казалась ему букварем, а написание шпаргалок – пустой тратой времени, поэтому каждую сессию он получал месяц дополнительных каникул и немножечко удовольствия от злорадствований над ленивыми сокурсниками. Но студенческая жизнь промчалась, унеся с собой мелкие, ненастоящие проблемки и всех знакомых, клявшихся в вечной дружбе. И никто не жалел об этом. Когда-то они собирались встречаться каждый год, но равнодушная жизнь расшвыряла бывших заклятых друзей по свету, и они потерялись среди тысяч таких же безликих и безразличных существ, звавшихся когда-то людьми.

«Зачем жалеть все то, что не вернется, зачем грустить о том, чего уж нет…» — продолжения вспомнить не получалось. А тут еще соседка с дурацкими вопросами… Где-то в желудке Акселя вздрогнуло и потянулось что-то, будто разбуженная кошка, но тут же снова свернулось в клубок и затихла.

— Кошка сдохла! Кошка сдохла! – пищали дети, закутанные в цветастые свитера и куртки, подскакивая, будто резиновые мячи-прыгунки. К ним медленно подплыла медуза – мамаша. Монументальное тело ее колыхалось, необъятные груди под плащом вздрагивали и прыгали, а подол трепетал, путаясь в слоновьих колонноподобных ногах.

— Оставьте ее. Идите играть. Играть! – заверещала она, и оглушенные цветные мячи поскакали прочь, продолжая пищать:

— Кошка сдохла! Кошка сдохла! Кошка… Последнее слово затерялось где-то в лабиринтах дворов, и Аксель так и не узнал, сдохла ли кошка окончательно или с ней случилось что-то еще.

Труп кошки лежал у кучи сметенной еще в сентябре обгоревшей листвы. Заботливые жители достроили ее до высоты Эвереста разодранными мусорными пакетами, искореженными пластиковыми бутылками и прочим дерьмом, не добравшимся до ближайшей свалки. Серо-полосатая шкура кошки промокла, подернулась тонкой корочкой льда. Снежные мухи ползали по ней, копошились, вливаясь, втягиваясь в ледяную броню, будто жидкий металл терминатора Т-1000. Глаза кошки были закрыты, но Акселю почему-то представились помутневшие уже зрачки, тронутые разложением внутренности и въедливый трупный запах. Он пнул листья. Льдинки дзинькнули и сверкнули.

«Интересно, если их вставить в глаза – она будет похожа на живую?» — но проводить эксперимент не хотелось. Он загреб кошку мусором и теперь от нее оставался только хвост, лежащий в грязи и промерзший. «Кошка спряталась – но хвост остался», — всплыла мысль. «Вот так ее и поймали. За хвост». Аксель обрушил вершину кучи, и лавина хлама и помоев погребла кошку полностью.

Он стряхнул с джинсов прилипшие листья, запачкав руки, брезгливо оглядел их и вытер о подкладку карманов. Нащупал там треугольный кусочек металла и задумался, для чего он взял его с собой. Пока он думал, двор с неуютной кошкиной могилой остался где-то далеко…

Аксель же мнимый был тонок и андрогинен, носил длинные волосы, прикрывавшие кукольное почти лицо, и понять его принадлежность к одной из половин человечества было трудно – это и было целью. Одеваться он предпочитал в латекс или что-либо еще, провокационное и заманчивое, что в сочетании с каблуками и бесстыдно-яркими фиолетовыми глазами привлекало к нему таких же странных и извращенных подруг. У него было две любовницы – невысокая развращенная и вечно озабоченная шлюшка с люминесцентно – розовыми волосами, десятком пирс, готично подведенными глазами и аристократичными манерами; и стройная гибкая блондинка с пухлыми губами и отстраненным взглядом, любительница шпилек и оружия. Обе они носили тонкие металлические ошейники вместо омерзительных обручальных колец и сходили с ума по друг дружке едва ли меньше, чем по тонким и ласковым пальцам Акселя. На публике называли его своим братом, и тут же лезли целоваться в губы. Другие его подруги были столь же странны, но они по безмолвному и устраивающему всех соглашению считались «своими парнями», и претензий на отношения более близкие не имели. Мужчин же Аксель не выносил, порой до физической явно ощущаемой тошноты. Эти недоразумения природы, волосатые, дурно выглядящие, и зачастую совершенно безмозшлые были вызовом его изощренным эстетическим представлениям.

Любимым занятием Акселя было одевать девушек. В этом он находил нечто медитативное, эзотерически-откровенное и успокаивающее. Увлечение это стало подобно наркотику, и без очередной его порции он грустнел, и замыкался в себе, бессмысленно гладя запыленные окна. Очень скоро мигрень загребала его обжигающими руками, и он начинал бесцельно кружиться по комнате, пока не засыпал или пока изящные пальцы с острыми ноготками не возвращали его к жизни. Другим эти наряды казались вульгарными. Но для Акселя гораздо вульгарнее были квадратно-угловатые бабищи, колбасоподобные, перетянутые завязками и поясами девочки, перекатывающиеся в скрюченных балетках по раздолбанным тротуарам и прочие обитатели паноптикума городских улиц.

Ко всему прочему Аксель любил чай по-шотландски, сушеную окаменелую воблу, заменявшую ему дозу транквилизатора, всевозможных морских тварей в сыром, вареном или жареном виде, под разными соусами или без оных. И тишину.

Порой настроение его портилось без заметных и ярких причин и тогда Акселю хотелось умереть. Суицид казался ему столь же пошлым, как и дальнейшая жизнь, и он хотел, чтобы его вздернула на своем чулке проститутка, посмеялась, и ушла, захлопнув за собой дверь. А он бы остался.

Сегодня было то же самое. Он сидел в кресле, отрешенно вглядываясь в трещины потолка, и представлял, как его висящее тело медленно вращается, а девка, сыгравшая уже роль палача – неумело, и привычно убого, раскуривает сигарету и хихикает. Внезапно ему стало противно. Захотелось обжигающего холодного воздуха первого снега и реальности, такой же колючей и едкой.

Кошка, инфернально – живая и черная метнулась через дорогу, едва не стукнувшись головой о ботинок.

— Вот же черт! – на автомате отозвался Аксель и сжал треугольную железку.

— Ты что сказал? – голос был пропит и груб, и затаскивал в мозги владимирские централы, черных воронов и белых лебедей.

— Ты кому это сказал? – захрипело снова.

Аксель поднял глаза, взгляд провалился в воздух, не встретив ничего, и уперся в обшарпанный забор заброшенной стройки на другой стороне улицы, потом вспомнил упругое сопротивление и вернулся назад. На дороге застыла полированная до зловещего блеска и черная, будто эта треклятая кошка, машина, а из нее торчала квадратная башка с узкими прорезями глазок.

— Кому ты сказал? – просипела башка, угрожающе покачиваясь.

— Никому, — из пустоты ответил Аксель.

— Ты на меня матом! Ты знаешь, кого ты сейчас обматерил?

— Кошку…

— Какую кошку?

— Черную. Дорогу перебежала.

— Где ты тут видишь кошек? Какие кошки? За кого ты меня принимаешь? – не унималась башка, понемногу раскаляясь и краснея.

— Кошку… Кошку… — промямлил Аксель, не понимая, что и кому он говорит.

Неожиданно кошка метнулась назад, шмыгнула под машиной, выскочила на разделительную полосу, заметалась, на миг превратив размазанную белесую краску в пунктир, где-то взвизгнули тормоза. Башка со скрипом протиснулась в окно машины и замоталась в такт висящей у стекла картонной елке.

— Точно кошку? – откуда-то из глубин пробулькал голос.

Аксель не ответил. Машина уехала, кошка тоже исчезла, и он надеялся, что на сегодня приключений с кошками и кошек с приключениями хватит.

Он перешел улицу, пытаясь одновременно понять, какой же светофор показывает истинное направление – на всех горел и зеленый, и красный. Машины муравьями крючились и толкались на перекрестке, пытаясь найти дорогу.

Тротуар был разбомблен, глубокие воронки открывали годовые кольца – слои асфальта, и Аксель машинально пересчитал их. Вышло семь. Потом почему-то приползли смертные грехи и мерзкий триллер про них, который он так и не досмотрел до конца.

Аксель пнул камень, он запрыгал по сохранившемуся еще асфальту, булькнул в какую-то дыру и ушел на дно. Оставалось решить, куда идти дальше. Он снова сжал металлический треугольник, но это только добавило боли. Подсказки, строптивые и порой наглые, появляться не хотели.

Снег густел, за его стеной, изрешеченной серыми пулями города, скрылись вершины деревьев, далекие дома и близкие звуки. Тишина стала тягучей и клейкой. Неожиданно вспомнилась песня, жестокая, отточенная и ледяная:

«Зима. Кружится над уснувшим городом земным.

Под серым небосводом словно белый дым –

Она пришла сюда не в срок:

Простой случайности итог иль рок?»

Аксель поймал стайку слипшихся снежинок, сорвавшихся с веток, и убил их дыханием. Облака пара висели над ним и редкими, закутавшимися в серые побитые молью пальто, прохожими. «Будто все курят».

Длинноногая девушка в ботфортах на иголках-шпильках пробиралась по раскуроченному тротуару, пытаясь удержать равновесие. Аксель не скрываясь смотрел на нее, она не замечала. Ему нравилось смотреть на девушек, откровенных, вызывающих, на высоких и тонких каблучках, клацающих по асфальту, в узких облегающих джинсах и коротких юбочках. Смотрел он открыто, нагло, но не похотливо – ему нравилось любоваться их красотой. Все остальное было лишним. Некоторые девушки улыбались в ответ, но чаще опускали взгляд, и он путался где-то под соблазнительными ножками. Загадкой города Н оставалось, почему все девушки зимой вдруг выбирались из потрепанных уродских штанов, купленных на галдящем и нервном рынке, надевали юбочки, каблуки и мерзли, скользили по тонкому коварному льду. Говорили, будто летом они боятся быть изнасилованными. Какая связь между насильниками и летом, Аксель не понимал. Он просто любил осень, и девушек, любил издалека, честно, не скрываясь. И не надеясь на взаимность.

Треугольная железка ужалила его в палец. Он вытащил руку из кармана, какая-то мышца в запястье спазматически дернулась. На пальце светилась крохотная рубиновая бусинка свежей, живой крови. Аксель слизнул ее и поскорее сунул руку обратно в карман, стараясь не задеть разозленную железяку.

А еще Аксель любил смерть. Не реальную омерзительную, и вонючую, будто помойные бомжи, старуху с гнойными язвами на теле; а изысканную, бледную и красивую куклу с холодным фарфоровым лицом и черными неподвижными глазами. На зеркальных, надежно укрытых в чистоте и вакууме винчестера, дисках хранились фотографии. Десятки и сотни мертвых и блаженно красивых девушек. Самых разных – белых и черных, одетых и обнаженных, одиноких и нет. Лишь одно объединяло их – они были ненастоящими. Это была лишь постановка, игра, непонятная большинству, но Аксель любил их – всех, той изощренной и больной любовью, которой дети любят свои игрушки, а взрослые – машины и собак. Немногие реальные кадры, попадающиеся порой в сети, надолго портили ему настроение. Тогда он садился на пол и шарил в пыльной и паутинной темноте под кроватью, ища знакомую потертую и рубчатую рукоять пулемета. Так было уже давно. И каждый раз пулемет из-под кровати куда-то исчезал.

Самые первые фото вызывали у него возбуждение сексуального свойства, изрядно приправленное зашкаливающим и бьющимся в голове адреналином, но очень скоро это прошло. Мертвые девушки становились чем-то иным, они приходили в его жизнь и забирали мягкие, будто гнилые яблоки, крупинки зла, которые щедро сыпались на него извне.

Возможно, дедушка Фрейд и смог бы раскопать в неясных недрах Акселева подсознания тайные влечения. И даже взвесить на хромированных аптекарских весах мортидо и либидо, вычислить их пропорции и выписать на непонятной латыни хитрый рецепт на розовом бланке. Но Аксель не взял бы его. Он научился ответу давно – простому и четкому, как контрастная фотография, где границы между светом и тенью резки, а полутонам не находится места. Ответ был изначален и очевиден – он бежал от реальности. Как ребенок, не понимающий еще причин громовых раскатов или не видящий в темноте ветку, скребущую по стеклу, придумывает бабаек и бармалеев, так и Аксель придумал себе собственный мир. Именно в нем, за наивностью объяснений и кошмарностью фактов он пытался выжить. Игрушечная нестрашная смерть, слепленная из подтаявшего пластилина и лоскутков, выгоняла, выживала из этого мира смерть действительную. Ту, которая лежит под ногами в промокших и выцветших сигаретных пачках, в пластиковых бутылках, обмотанных изолентой и щедро набитых аммоналом. Ту, которая ходит в форме, поигрывая резиновой дубинкой, или меняет ее на кепку и спортивные, обвисшие на коленях штаны. Ту, которая свистит над ухом, уже пройдя мимо, или караулит за углом. Ту, о которой еще остается в запасе тысячи и миллионы личин и масок. Ту, от которой можно убежать только в новый кошмар.

Но в искаженном и запутанном, словно города Эшера, сознании Акселя ей места не было. Мнимо мертвые девушки оживали, повинуясь командам невидимого божества, действительность была где-то далеко. А между ними надежно стояла холодная, блестящая, непроницаемая стена, отделяющая реальное от настоящего. И, возможно, его первая любовь, хрупкая девчушка без прошлого и будущего, смогла бы выжить в этом бреде.

Аксель брел по тротуару. Он всегда ходил быстро, обгоняя прохожих и ловя затылком их недоуменные или злобные взгляды, порой прихрамывал на правую ногу. И всегда казалось, что пробирается он по горло в стоячей и теплой воде, разрезая неподатливую толщу, сразу же смыкающуюся за спиной. Эта медлительность угнетала. Он пытался вспомнить, о чем думал секунду назад, ощущая сквозь ткань размытые контуры кусачей железки – руку из кармана он все же достал; но тщетно. Холод касался пальцев — напомнило прикосновение хвои, смолистой, прохладной и чуть колючей. Так обычно бывает, когда наряжаешь новогоднюю, только что принесенную с базара замерзшую елку. Каждый год Аксель пытался поймать исчезнувшее уже давно ощущение предновогодней сказки. Каждый год оно ускользало от него, и он надеялся схватить его спустя триста шестьдесят пять не родившихся пока дней. Но сказок больше не было. Однажды он плюнул, и просто увешал елку игрушками, не думая о смыслах и таинствах. Когда он повесил последний, выцветший и сколотый шар, нечто вырвали из его тела, оставив глубокую кровоточивую пустоту, в которой припадочно дергалось сердце. И белая сказка обратилась в белый кошмар. Или он сам сделал ее кошмаром? Права ли была та, кто выбрала этот путь?

Мутная, запачканная серой осенней пылью кровь снежинок, обильно уже залившая дороги и тротуары, брызгала на джинсы. Среди темных подтеков читался неясный, ничего не говорящий Акселю символ.

Тащиться на собеседование в сияющий могильно-зеленым неоном и и густо-синими окнами – осколками неба, офис не хотелось. Там будут еще жаждущие – шумные, холодные и мокрые сбившиеся под крышу двуногие воробьи. Или куры.

Часы пробили одиннадцать. Гулкие удары растаскивались миллиардами ледяных лапок-кристалликов и исчезали. Захотелось, чтобы проорал петух, заливисто, с коленцами, и снежное наваждение рухнуло. Аксель добрался до остановки. На железной тумбе трепетали бумажные лепестки, с некоторых свисали бурые капли размокших чернил. Народу было мало. Толклась бабка с огромной, с полкамаза размером, тележкой на пластиковых щербатых колесах. Несколько девочек в растоптанных валенках, похожих на медвежьи промокшие мохнатые лапы искали что-то в телефоне, по-электронному попискивая. Дородная дама с паровозоподобным лицом, с мечтательно-ненавидящим взглядом, пыхтела себе под нос, выбрасывая клубы папиросного дыма.

Подполз пустой троллейбус, сипло раскрыл двери, впуская нежеланных гостей в кожано-пластиковое нутро. Аксель зашел один. На полу черными кляксами пестрели следы. Из-под люка текло, звонко щелкая о сидение, обитое дерматином древесно-коричневого, отталкивающего цвета. Троллейбус поперхнулся, закрывая двери, завыл надсадно и тяжело, поплелся дальше. Аксель сел у окна, дыхнул на желтоватое, заляпанное стекло и засмотрелся на исчезающий за окном город. Вдруг на каплях сверкнул луч чьей-то фары, преломился, рассыпался на долю секунды радужной искрой. В серо-белом холодном мире вспышка эта казалась чужой, словно пришелец с далекой и не открытой планеты.

Аксель нарисовал пентаграмму, втиснул в нее похожего на бесформенное пятно Бафомета, хмыкнул, стер его огромной буквой «Шин» и пересел на соседнее место. Ему что-то захотелось оставить после себя – не дурацкую надпись «Здесь был Аксель», и не номер телефона или аськи. Что-то другое, неуловимое, мимолетное, понятное лишь немногим.

«Может быть, мы где-то ошиблись…» — строчка сложилась сама, слово «мы» перечеркнуло большой каплей, сорвавшейся с форточки. Аксель смотрел наружу, уткнувшись носом в сырое и гадкое «где-то».

Громада офиса, изломанная, угловатая напоминала разом бастионы Минас-Моргула, страшный монолит некронов и поделку дизайнера – недоучки. Где-то в глубинах этих отвратительных углов скрывались двери в бесконечно далекое прошлое, откуда вырывались по ночам гончие Тиндалоса, преследуя слишком смелых. А может, только ласточки вязали по углам из глиняных нитей свои рифленые гнезда. Тротуар перед этой вавилонской башней был выложен монетами. Центы, шиллинги, копейки, тугрики и прочие, размером с суповую тарелку, в коллекции нумизмата — извращенца были аккуратно уложены в бордовый бархат плиток. И в том, чтобы топтать башмаками гербы и цифры, идя зарабатывать, была обидная и злая насмешка.

Аксель поднял копейку, обычную, металлическую, почти незаметную на фоне угрожающе-двуглавого орла, подбросил ее. Выпала решка. «Надо было хоть что-то загадать», — подумал он, поднимаясь по отполированным ступеням, побитым цементными оспинами. Автоматическая дверь задумалась на мгновение, открылась, пронзительно свистнув. И клацнула за спиной ножом гильотины, отрубающим все, кажущееся лишним для командующего ей палача.

Страж ворот, субтильный и небритый, в обвисшей куртке с аляповатым пятном шеврона на мышастом фоне, пялился в мониторы. В них была серо-белая кутерьма, и понять – помехи это или снег, было решительно невозможно. Увидев Акселя, охранник ожил и плотоядно ухмыльнулся, оскалив сгнившие зубы.

— Вы куда?

— Насчет работы, — буркнул Аксель.

— Вам назначено?

— Не имею представления. Сказали – подойти…

— Я вас спрашиваю! — перебил его страж.

— Да! – рявкнул Аксель раздраженно. Эти бесконечные вопросы бесили его, и существо внутри заворочалась снова.

— Проходите, — презрительно фыркнул охранник. Турникет щелкнул револьверным барабаном, подставляя под боек новое гнездо. Что в нем – стреляная ли позеленевшая гильза, или патрон – пока было неочевидно.

На прежде белом пластике рамки металлоискателя перемаргивались красные глазки светодиодов. Они казались живее охранника, и живее самого этого места – светлячки, навечно заточенные в толщу пластмассы. Аксель прошел сканер, и его оглушил писк детектора. Он зажал уши и выскочил в холл.

— Так – так! Что тут у нас? – капризно, растягивая слова, заныл неожиданно резво выскочивший охранник, протягивая костлявую иссохшую руку. Он неожиданно вырос и оказался на пару голов выше Акселя.

— Ну-ка, показывайте.

Под форменной курткой задвигались, застучали кости.

— Ключи это! – неожиданно безразлично произнес Аксель, достал связку ключей и позвенел перед носом стража. Тот не поверил, выхватил из пластиковой кобуры металлоискатель, щелкнул выключателем и принялся утюжить Акселя. Движения его были пошлы, он и не старался скрыть своих очевидных желаний и на что-то надеялся, но прибор молчал. Охранник сник, пергаментно – желтое лицо его посерело, и ему пришлось снова отправиться считать мельтешащие на дисплеях белые точки, выхаркнув болезненное «проходите». Про то, что прибор был выключен – лампочка на нем не светилась – Аксель благоразумно умолчал, и треугольная железка осталась мирно лежать в кармане.

Лестничные пролеты были темны и пыльны, тускло поблескивали серебристые перила, и непотушенный окурок одиноко теплился в углу. Ходить на каблуках по лестницам, было не слишком удобно, но их цоканье нравилось Акселю. Он коснулся перил, и тонкая синяя искра пробила воздух, уколола палец, и умчалась по металлической паутине в землю. Аксель потер руку. Где-то вдалеке зазвенели первые аккорды «Princes of the universe». Моргнула лампа в коридоре и загудела, металлически дребезжа. Лестница казалось бесконечной, и чем выше поднимался Аксель, тем громче звучали гитарные риффы, тем ярче разгоралось фиолетовое холодное пламя в глазах и тем быстрее росло напряжение внутри тела. Невидимый оркестр неожиданно взорвался, ухнув «Who wants to live forever?» и провалился куда-то в подвал, громыхнув напоследок барабанами. Из-за двери, как в дурном фильме, пробивался свет, и Аксель вошел в нее.

В коридоре пахло компьютерами, бумагой, горячими принтерами, старым высохшим чаем и пылью. Двери, потолки, полы, светильники пожарные краны были произведены из одного оригинала на фабрике по клонированию. Аксель поискал на стенах стыки текстур и полигонов, но copy/paste безвестный моделлер освоил превосходно – текстурных щелей, ведущих в серое «никуда» межреальности, не было. Одна из дверей распахнулась, и в лицо ему дохнуло дешевыми застоявшимися духами и вареным «Дошираком». Выскочила девица – пергидрольная желтая блондинка с внешностью немытой болонки или потасканной секретутки, юркнула в дверь напротив и заискивающе затявкала, обращаясь к кому-то по имени. Аксель мысленно уже раздел ее и теперь одевал заново – присутствие столь бесцеремонной вульгарщины выводило его из себя. Первым делом он оборвал стразы и разлапистые алые цветы на ее туфлях, оставив благородную черную кожу; добавил пару сантиметров к каблуку, отрезав от юбки; скомкал и выбросил истыканную блестящими конфетти кофту, оставив незнакомку в полупрозрачной белой блузке, строго подчеркивающей ее фигуру. Задумался на мгновение, перекрасил ее в шатенку и распрямил волосы. Немного подводки, немного теней – и в глазах ее появилось сознание. Аксель еще раз оглядел созданную им куклу и поставил ее на место. В конце концов, это его мир. И менять его он мог как угодно.

Из другой двери вальяжно выплыл лысый, затянутый в серый костюм, остро пахнущий мокрой псиной, и направился к лестнице. Аксель невольно обернулся, ожидая увидеть штрих-код на затылке лысого, но голова его была совершенно чиста.

— …И пуста! – донеслось из-за угла.

Нужный кабинет он нашел не сразу. Он открывал двери, коротко, про себя извиняясь, но за ними были только решетки компьютерных мониторов, черно-белые клетки столов и пешки. Они качались на стульях, галдели, сбившись в кружок, что-то увлеченно набирали, стуча ногтями по клавишам. И не замечали его. Они были отвратительны – эти толстые обрюзгшие тетки, увешанные пластиковым жемчугом и обломками детских игрушек, именуемых бижутерией; девчонки, прожаренные в солярии до хрустящей глазированной лосьонами корочки с блестящими вывернутыми губами; парни-манекены безликие и лакированные. Аксель захлопывал дверь, надеясь за следующей не увидеть уродов, но они были везде, они показывали в окна пальцем и смеялись.

Наконец за одной из последних дверей он увидел знакомую уличную серость, вдруг ставшую такой желанной и настоящей. Там ждали те, кто пришел на тренинги. Как и он.

Тренинги эти проводила компания с длинным и плохо запоминаемым названием, обещая по окончании сундук пиастров, сорок длинноногих девственниц и мировое господство. Именно это и привлекло Акселя – ему хотелось посмеяться. Посмеяться над пустотой глубокомысленных фраз, никчемностью клерков и безумием обещаний.

Первый шаг к мировому господству он уже прошел – облапошить вчерашнюю школьницу, ныне гордо именовавшую себя психологом, было просто. И неинтересно. Не обратить внимания на ее масленый похотливый взгляд в сторону иногда мелькавшего в дверях босса в нереально сверкающих туфлях было еще сложнее. Аксель едва сдержался от желания нарисовать несуществующее животное на танковых гусеницах с носом — огнеметом, и истыкал бланк «крестиками» и «галочками» наугад. Выходя из кабинета, он подмигнул ей, она покраснела и захлопала синими кукольными глазками. Но тапочки, розовые пластиковые пляжные тапочки на ее ножках навсегда похоронили надежду на что-то большее…

Другие избранные или приговоренные — статус их был не вполне ясен, сбились в кучу и молчали. Аксель сел отдельно, за первый стол. Прыгала, щелкая, секундная стрелка на косо висящих часах. Никто не приходил, претенденты на мировой господство звонили по мобильникам, переругивались, что-то царапали в мятых блокнотах.

«Оно. Мне. Надо? — односложно задумался Аксель. Хорошая перспектива для темного властелина — впаривать телефоны? Или еще какую-то никому не нужную хрень. Может, именно непроданный телефон спасет чью-то душу?» Он отпихнул взвизгнувший стул, оглядел обшарпанный зал. Все ложь. Двенадцать убитых часов, чтобы всучить ненужное барахло тем, кто не хочет его купить. Каждый день. Полжизни. Душа должна стоит дороже.

Аксель пнул двери. Они распахнулись перед носом оторопевшей блондинки. Он торопливо выловил среди запахов офиса тающий след уличной сырости и быстро спрятался от безответных вопросов в лабиринте клонированных коридоров. На лестнице нащупал треугольник в кармане. Дернул его, вырывая из клубка выбившихся из швов ниток. Нитки треснули. Вылетела раскаленная зазубренная игла из сердца. И что-то лопнуло в окружающем мире – незримая нить, сшивающая края серого, обсыпанного снегом чехла, наброшенного на вселенную.

Турникет револьвера в холле снова лязгнул – в этот раз Акселю досталась только гильза. На улице холодало, тишина смерзлась и звенела, и самые смелые и живучие из снежных насекомых уже выползали на мокрый асфальт, рассаживаясь вдоль трещин.

На углу, у едва проглядывающего сквозь метель светофора мелькнул приметный силуэт Амдусциаса. Адский герцог, еще один властелин своего собственного мира, почти уже стертого реальностью, скрылся в зиме. И Аксель устремился за ним, благо путь его всегда завершался в шахматном клубе «Убей ферзя» в трех кварталах к запад-юго-западу.

На самом же деле клуб назывался до тошноты банальной «Ладьей». И на вывеске его, пожелтевшей от солнечного летнего света, высилась серая железобетонная громада ладьи, напоминающая имперский дзот с прорубленными в стенах узкими пропастями бойниц. За какие уж грехи эта фигура стала столь популярной в названиях, осталось тайной. Но Аксель никогда не встречал шахматных клубов «Проходная пешка», «Цугцванг», «Миттельшпиль» или хотя бы «Королевская рокировка». На всех залах древней индийской игры высились угрожающе пузатые силуэты башен – ладей, иногда лишь приправленные перчинками крохотных, едва различимых коней. Возможно, троянских.

Аксель пошел сразу в клуб – преследовать герцога в снежном бреду было бесполезно. Пришлось прятать лицо от ощутимо жалящего снежного гнуса, и смахивать дымящиеся ледяные капли, текущие по лбу. В волосах его запутались белые мошки, он казался седым и внезапно постаревшим. До клуба Аксель дошел без происшествий, если не считать сорвавшуюся откуда-то сверху, с балкона или из окна коробку томатного сока. Картонная бомба хлопнулась об асфальт, вздохнула и лопнула, забрызгав карминно — красным газон, расчерканный, будто камуфляж, бело – серо – черными пятнами. От кровавой кляксы поднимались почти незаметные тонкие ниточки пара, скручивались и исчезали, сливаясь с белой безумной кутерьмой у земли. Аксель просто прошел мимо.

В клубе было сумрачно, холодно и воняло сортиром. Сортир этот располагался прям у дверей, и вонь оттуда служила то ли пропускным пунктом, то ли меткой избранности. А может, просто признаком нерадивой уборщицы, толстой морщинистой бабы в коричневом халате, с теряющимся, незаметным лицом. На окнах уже прорастали ледяные папоротниковые листья. Возможно, в одну из следующих ночей откроется на растресканном стекле призрачно светящийся цветок – ключ к спрятанным в канализационных коллекторах и старых катакомбах сокровищам. Но его никто не заметит, и утром истаявшие лепестки сметет уборщица и спустит их в залитый ржавыми подтеками унитаз.

Адский герцог ввалился в дверь шумно, едва не поскользнувшись на забитом снегом придверном лохматом половичке. Обычно он являлся в виде накачанного, извитого туго скрученными пучками мышц мужика с головой единорога. Но в городе Н. подобный маскарад закончился появлением у него пары белых корявых шрамов на голове. Теперь их скрывали черные кучерявые волосы, давно не мытые, то ли из-за врожденной нелюбви демонов к воде, то ли по другим неведомым и фундаментальным причинам. В его улыбке не хватало одного зуба, но на его место удивительно удачно становилась дешевая сигарета с пожеванным бурым фильтром. И только загар, никогда не сходящий, тяжелый и темный выдавал его адское происхождение.

Амдусциас, сокращенно Амдус – на подобные вольности он не обижался — расхохотался, не вынимая сигареты изо рта, и протянул Акселю руку. Аксель пожал ее, привычно крепко. Выносить общество безумно-жизнерадостного герцога долго было невозможно, но сейчас ему хотелось скрыться от мертвенно – бледной зимы.

— Приветствую! – поздоровался Аксель

— Как жизнь? – отозвался Амдус.

— Да так…

— Чего тебя на улицу понесло в такую-то погоду?

— Да, погодка собачья. Но дома чего-то неуютно стало. Сходил вот в офис…

— В офис? Работаешь?

— Нет, не берут – умный слишком

— Ну и правильно. Пошли, присядем.

Они уселись за шахматный столик. На потертой, испещренной царапинами доске строго стояли пешки и ютились, сбившись в угол, конь с отломанной мордой и фаллической формы ферзь с вбитым в голову гвоздем.

— За что его так? – спросил Аксель, ткнув ферзя мокрым пальцем.

— Да на чемпионате вот… Подрались мы немного…

— А ферзь?

— Поломали. Пополам поломали, пришлось клеить. А клей не держит.

— И на кого теперь равняться пешкам?

Амдус хихикнул.

Он любил шахматы. Ради них он бросил университет, сбежал из дома, живя у каких-то подозрительных знакомых из рокерско – неформальной тусовки и даже ночевал в шахматном клубе, засыпая на сдвинутых вместе колченогих столах. Зачем – он не говорил, но что-то подсказывало Акселю, что без вмешательства потусторонних сил здесь не обошлось. Он поискал на полу следы магического круга, но кроме выбоин от ножек стульев и черных штрихов от подошв ничего не увидел. Штрихи напоминали капли дождя за окном, как их рисуют на рекламных, глянцевых и пластиковых фотографиях. Аксель попытался вглядеться за мокрое стекло пола, но за ним была только выцветшая серость бетона.

— Играл сегодня всю ночь, — устало сказал Амдус.

— Зарабатываешь?

— Да, пять штук за ночь – неплохо. Может, в Москву съезжу.

— Ты ж вроде недавно был?

— Да концерты там. Хочу альбом свой записывать…

Амдус играл в шахматы на деньги. С кем – он не говорил, отделываясь хлипкими запутанными намеками, из которых Аксель понимал, что люди эти, проигрывающие неоднократному уже чемпиону города и почти гроссмейстеру, сидят где-то высоко, в оббитых бархатом и кожей креслах под сенью сочных и темных фикусовых листов.

И, разумеется, музыка была самой сутью Амдусциаса. Он говорил, что умеет играть на скрипке, но, глядя на его узловатые, негибкие пальцы с обгрызенными ногтями, Аксель не верил ему. Амдус мечтал записать альбом, который, подобно скрипичной игре безумца Эриха Занна, перевернет сознание слушателей, вырвет их из этого мира и выбросит куда-то в запредельное. Но у него не получалось. Прихотливый салат из народных похоронных напевов не смешивался с тягучей тоской дума и пулеметными очередями блэка, расслаивался, и после каждого нового встряхивания и перемешивания все больше походил на нойзовую жуть Merzbow, под которую японские режиссеры очень любят разделывать девиц перед камерой.

— А ведь это я вдохновил их! – хвалился Амдус, услышав Merzbow первый раз. Это моя глубинная сущность!

Но глубинная сущность эта была противна самому Амдусу, Он вышел бы против наделившего его таким странным и никчемным даром создателя, но время и пыльная душа города Н. жестоко и зло брали свое, выедая бунтарскую сущность герцога демонов. Лишь иногда она вырывалась из-под вековой, слежавшейся пыли.

— Паспорт получил – зацени! – протянул он Акселю свекольную кожистую книжицу. На месте подписи красовалось «Amduszias», завершенное перевернутой пентаграммой татуировочно – синюшного цвета.

— Круто! – хмыкнул Аксель. Не возмущались?

— А мне по… Мы вообще сексшоп хотим открыть.

— Мы?

— Да, с подругой.

— У нас?

— А где же. И журнал эротический издавать будем. «Голянка» назовем. А что? «Плэйбой» же есть – пусть и у нас что-то будет – Амдус хрипло, прокурено рассмеялся.

— «Народ против Амдусциаса» — заголовок неплох.

— Будто «Мезозойская правда» любит неплохие заголовки, — съязвил герцог.

— Все равно первый номер нам!

— Денег, правда, никто не дает. Но мы стараемся. Вот в Москву съезжу…

Аксель встал, и пошел по клубу, на ходу нажимая кнопки шахматных часов. Многоголосое тиканье слилось в непрерывный дробный шум. «Белый шум» — про себя хмыкнул Аксель, глядя за залепленные скотчем окна. Зима осмелела, ворвалась в город и рассылала своих стражей, уже не хилых и робких, а уверенных, наглых, сильных. Которые не смотрят ни на тепло остывающего трупа земли, ни на не обернутых пока в мех прохожих, и пожирают оставшиеся еще признаки жизни города, оставляя позади себя лишь тишину, укрытую белым, пушистым, бесконечным пледом.

— Ладно, пойду я… — хотя выходить на улицу не хотелось. Сидеть в настывшем клубе, куда начинали стягиваться какие-то люди, громко оттаивающие и занудно галдящие, не хотелось еще больше. Где-то в кармане лежала железка, но Аксель забыл о ней.

— Новый Год скоро… — сквозь часовое безумие прорвалась сказанная кем-то фраза.

— А ведь и правда, — обреченно подумал Аксель, будто незнакомец говорил не о мандариново-елочном празднике, а о приближающейся казни, и палач точил уже свой топор, во дворе собиралась толпа, а священник готовился отпускать грехи. Но отпускать было нечего.

Амдус попытался его остановить, но поток людей, пронзительно пахнувший овчиной, кислой кожей и нафталином оттер герцога, и потащил вглубь клуба. Аксель выбрался на свободу.

Куда идти, он не знал. Друзей в городе Н. не было, к врагам идти было не с чем, а к незнакомцам – незачем. На светофоре бежал зеленый человечек, лихо прыгая на единственной ноге, и таймер отсчитывал время. Вот заморгал, задергался ноль, и человечек покраснел, ткнул руки в бока и угрожающе посмотрел на Акселя. Цифры на таймере сменились перемещающимися спичками, будто в детской задачке. Миллионы транзисторов в утробе светофора глючили. Может, не нравилась им зима, или Аксель, или бессмысленная работа, бегущий в никуда одноногий гуманоид и то, что ноль на таймере ничего не значит.

По улице текла река, и трупы снежных зверей – подросших уже, плыли по ней, растворяясь. Желтые мостки у тротуара были проломлены, и из дыры торчала пивная банка. Аксель пнул ее, но банка увязла в грязной каше и промолчала. Из промчавшейся мимо машины вдруг заорало: «А любовь слепая болью истязает…» Голос был хриплый, с тошнотворным акцентом мартовских диких котов с оттоптанными хвостами и вытаращенными позеленевшими глазищами. Аксель сплюнул. Попытался представить картинку, но выходила только какая-то кровавая сюрреальная размазня. «Пиковая дама, сдай свою игру…» — вмешалось не менее бредовое продолжение, и мир рассыпался колодой карт, разложенных шизоидным, потусторонним пасьянсом. И червы были каплями крови, пики – мясницкими тесаками, трефы – распятиями, а бубны – красными кнопками на пультах детонаторов. Пасьянс не сходился. Порыв ветра взвил в воздух карты, сверкнувшие серебром в лучах невидимого, инфракрасного солнца, и унес за горизонт.

В книжном магазине с полок смотрели полуголые девки с бластерами, винтовками и мечами; и брутальные, закованные в броню мужчины с советским противогазом – «слоником» на невидимом, но не менее брутальном лице. Аксель полистал книги. Тянуло туда, в бесконечную круговерть приключений, космоса, битв и смерти. «Невозможно» — знакомая уже кривая игла снова вошла в сердце, вбитая истеричным визжанием «я ж тебя любила, а ты меня…». Аксель потолкался среди вампиров, рыцарей, блудниц и космодесантников, погрустнел, бросил короткий уничижающий взгляд на плазменную панель под потолком, где в волосатых ручищах какого-то «мачо» извивалась очередная подружка, и хлопнул дверью.

Он стал похож на тысячи так же понуро бредущих по улицам в никуда зомби, пытающихся найти под ногами свое счастье. «Если нельзя изменить ситуацию – измените свое отношение к ней» — Аксель ненавидел эту фразу. Ситуация не менялась. Но и отношение к ней, выстроенное за четверть века, отношение как к отторгаемой чужеродной ткани, к занозе, засевшей в теле, к болезни, разъедающей вселенную изнутри, не могло измениться.

В другом магазине толклись девушки, выбирая сверкающие дешевизной и пластиком мобильные телефоны. Девушки пахли химкабинетом, шампунем, мыльными пузырями и овчиной. Чем пахли телефоны, Аксель не почуял – они возлежали на бархатных тронах за толстым, запертым на замок стеклом, словно надменные и чванливые властители этого мира. Аксель показал им фигу. Из соседнего отдела снова посыпалась любовь, запакованная в бредовые словосочетания, повторяемая тысячи раз. Аксель поспешил выйти.

Сколько их было еще – прилавков, витрин, угрюмых и злобных продавцов, суетливых и мелочных, ничего не понимающих покупателей? Аксель не считал. В огромном супермаркете, в секциях – аквариумах спали манекены и неотличимые от них менеджеры, одинаково затянутые в блузки и туфли. Цены пугали количеством нулей, охранники – злобными гортанными выкриками, а компьютеры – пронзительным писком «антиворов». В здании было душно, огромные лампы палили тропическим солнцем, окон не было, и казалось, что там, за стенами – уже совершенно другой, цветной и живой мир. Огромный транспарант, выведенный метровыми буквами «Мы Вас любим» хлопал в струях кондиционеров, словно парус. Аксель почти поверил в дурацкую сказку, но ее растоптал грязными ногами вал покупателей, принеся промозглый автобусно-бензиновый дух и отчаяние.

Неожиданно Аксель наткнулся на стойку с фейерверками. Продавец – бритоголовый, заросший топорщившейся щетиной, похожий на грушу на тонких и кривых ножках, пялился в телевизор, пытаясь что-то разглядеть на молочно-блеклом экране. Картонные трубы – гильзы салютов пестрели аляпистыми яркими пятнами поверх грозных и выспренних названий. Ощетинилась в небо сотней стволов «Буря в пустыне», и одиноко смотрело туда же черное жерло «Скомороха» калибром в добрую пядь. «Трайденты» и «Интерпрайзы» с рейками – стабилизаторами в рост человека вполне могли бы заменить ведьминскую метлу и нанести удар по Вашингтону из самого города Н. Раскатились динамитные шашки – петарды, черепастые и зловещие, завернутые в промасленную бумагу и сложенные когда-то стопкой. Под ними валялись, словно патронные гильзы, мелкие, незаметные почти ракетки и фонтанчики.

— Два файера, — позвал продавца Аксель.

— Каких? Красных? Зеленых? Белых?

— Белых, — не задумываясь, ответил Аксель.

— А кто играет? – спросил продавец из-под прилавка.

— Не понял?

— Ну кто играет? Вы ж на футбол?

— Нет.

— Почему? – удивленно воскликнул продавец, кладя файеры на прилавок.

— Терпеть не могу этот ногомяч.

— Что? – в глазах продавца блеснуло недоброе. Аксель сгреб файеры и затолкал в карман.

— Не люблю. Глупо это. Сколько с меня?

— Как вы можете! Это великая игра! Это… Это…

— Сколько? – равнодушно бросил Аксель.

— Двести.

Аксель полез в карман, нащупал два измятых розовых билет, кажется, в Большой Театр, жестких и острых, словно жестянка и бросил их на прилавок.

— Ты и за нашу команду не болеешь? – оперся на хрустнувшее стекло продавец, переходя на «ты».

— Ни за какую

— Может, ты и нас ненавидишь? Всех?

— Ненавижу, — индифферентно заметил Аксель, зацепив треугольную железку.

— Мы научим таких как ты любить нас и уважать. Суки. Ненавидят они! Кто ты такой! Убирайтесь с нашей земли! Я тебя спрашиваю? Дальнейшие фразы слились в рычащее сипенье того, чье имени в городе Н. не называли.

Аксель пошел к двери, продавец фейерверков порывался броситься следом. Но стая малышни, неотличимой от снежных комов, ввалилась в распахнувшуюся дверь, и покатилась к стойке, набирая скорость. Торгаш заметался, но страх за растащенный товар одолел ярость. Аксель вышел в снег.

Любовь валилась на него. Любовь несли люди, несли и клали ему в руки. Она копошилась в ладонях, холодная и извивающаяся, словно черви. Любовь падала с неба чугунными многопудовыми ядрами, билась о землю, звенела, высекая снопы искр, и громыхала. Любовь рвала его тело горячими пулями, сминающимися о кости и выворачивающими куски окровавленного живого мяса. Так город Н. нес любовь в массы, уныло бредущие по заснеженным тротуарам. «Мы любим тебя, мой город», — красовалась ошибка на жутких выцветших за лето плакатах, возвышающихся над улицами. «Мы любим….» — орали газеты, в которых за полвека менялись только фамилии и даты, и смотрели со страниц знакомые зомби с вытекшими гнойными глазами. «Мы вас любим!» — твердили тысячи телевизоров выстроившихся на полках, глядящих огромными экранами в пустоту покупательских душ и в полноту кошельков. «Любовь, любовь, любовь», — сыпало бисер радио на всевозможные голоса, с повизгиванием и придыханием. Елейным запахом любви разило все вокруг, и чад автомобилей тонул в сладости этого аромата. Любовь. Любовь. Любовь. Акселя любил весь мир. И его тошнило от этой любви.

Никто не мог запретить Акселю любить шлюх, и любить так, как это нравится им. По настоящему. Искренне. Но шлюхи не лезли к нему под крышку черепной коробки, не крутили незримые рычажки и регуляторы нервных клеток, настраивая его мысли на одну единственно верную и одобренную партией волну. Волну бесконечной и тошнотворной, всеобщей и всесокрушающей любви. Слово «любовь» стало для Акселя синонимом пошлости, и только намеки, иносказания, избавленные от безобразного этого слова, пока оставались реальными.

Аксель побежал. Над городом грохотал набат. «Лю-бовь!» «Лю-бовь!» «Лю-бовь!» За городскими стенами занимался пожар, рвался в небеса дымными толстыми столбами, но зарево его, оранжевое и больное, пока терялось в снежной дали. По тайным норам ползла чума верхом на лоснящихся, откормленных крысах с серыми чешуйчатыми хвостами, утомленная слишком долгим предвкушением. Орды дикарей с суковатыми дубинами и кривыми луками орали «Грааа!», и от криков их сотрясались и дребезжали городские кованые ворота. Вокруг раскинулись жертвенные костры, и десятки жрецов с изуродованными злобой лицами макали волосатые руки в горячую кровь и совали их в рты отрубленных белоглазых голов. И сама смерть со сладостной ухмылкой заносила щербатую вороненую косу, и полы ее балахона, истрепанные и рваные, хлопали на ветру, и из них сыпались нитки, падающие снегом на город. А в городе стоял Аксель. Один против наступающей, грохочущей гибели, которую больше никто не хотел видеть. И только набатный колокол, одурманенный безумной, ненормальной влюбленностью в неминуемый конец, звонил и звонил. «Лю-бовь!». Картинка была слишком киношной, чтобы оказаться реальной. Аксель мотнул головой, и кирпично-бетонные стены осыпались, оставляя после себя стены коробки из желтого упаковочного картона. Люди на улицах вдруг сбросили маски, за ними скрывались фасеточные янтарные глаза и членистые подвижные усики. А сверху тянулась грязная исцарапанная рука, крепко сжимавшая облезлый баллон с надписью «ихлофо». Наверное, это видение было настоящим. Тараканы и колорадские жуки ползли по улицам, вращая глазами и скрежеща хитином об асфальт. Мухи, блестяще-зеленые, с жестяными жилистыми крыльями пытались выбиться из-под снега, но вскоре падали и громыхали, как сорванные с крыш железные листы. С небес несло сладковато-керосиновый запах дихлофоса и новый бог, тот самый, с грязными руками, гортанно орал молитву.

За воротник Акселя набился снег, и студеные пронырливые ручейки текли по спине, обжигая. Аксель не замечал их.

— Эй, ты! – закричал кто-то, и потерялся в снежной пелене. Мелькнули зеленоватые освещенные стекла в чьем-то окне, напомнив на миг о весне и зеленых туго скрученных листочках, вмиг пожухлых и облетевших. Валялась на тротуаре пестрая птичка, застывшая, со скрюченными задранными в небо лапками, и на них, как на насестах рассаживались и рассаживались снежинки.

Аксель остановился, задыхаясь от бега. Зимний воздух резал горло, пробирался в легкие и морозил вновь засевшую в сердце иглу. Холод полз по сосудам, стискивая, оплетая железной сетью внутренности. Хотелось исчезнуть. Прийти в себя в теплой постели, глядя на туманные отражения в потолке, почувствовать горячие упругие соски двух прижавшихся к нему девушек, ощутить прикосновения их губ, пахнущих помадой и карамелью. Прижать их к себе, спрятаться под надежной защитой длинных волос и больше никогда, никогда не выходить из зеркальной комнаты.

«Зима. Окончен бег.

И некому искать вину конкретных лиц.

И не о чем спросить упавших с неба птиц…»

На тротуаре, опираясь на погнутые и заржавевшие перила магазина «У Лунтика» понуро стояла замерзшая девушка в розовом пузатом костюме с четырьмя обвисшими поролоновыми ушами, пропирсингованными сосульками.

— Уезжай отсюда! – замедлив шаг, бросил Аксель. Прикончи эту розовую тварь. Девушка подняла бесцветные глаза.

— Ты можешь! – тихо шепнул Аксель, надеясь хоть немного растопить промерзшую душу. Девушка отвернулась безучастно, не желая разговора, или просто не расслышав.

Снег валил злее, кровожаднее, впиваясь в бледную остывшую кожу. «Если бы она захотела…», — но девушка-кукла уже перехватила вышедшего одинокого покупателя, затараторила что-то осипшим больным голосом. Аксель не остановился.

Снег «лепил» большими острыми хлопьями. На горизонте зарождался туман, поднимаясь черной полосой над вбитыми в крыши гвоздями-антеннами. Железка в кармане обо что-то звякнула…

— А ну стоять! Стоять, кому говорят! – вдруг заорал кто-то позади. Стоять, бля! Милиция!

Кто-то вцепился Акселю в плечо и рванул в сторону.

— Тебе говорят! Стоять!

— Какого… — Аксель попытался скинуть руку, но не вышло.

— Сопротивление? Так-так, — голосом пулемета отозвался некто из снежной кутерьмы.

— Пройдемте с нами.

— Куда? Зачем? – тихо зашипело, зарычало внутри. Ненависть сощурила зеленоватые глаза и затаилась.

— Вы вели себя подозрительно, — ответил первый, так и не убравший руки с плеча.

— Не помню такого. И когда же?

— Когда пробежал мимо нас пятнадцать минут назад и не остановился по требованию.

— Я никого не видел.

— Зато мы видели, пройдемте.

— С кем? Вы-то кто? – индифферентно отозвался Аксель.

— Стайсажнтмцыихсов – представился мент, на миг взмахнув удостоверением цвета запекшейся, старой крови.

Стайсажнтмцыихсов выглядел как человек лет двадцати двух, с лицом, погрызенным оспой, тонким кривым, свернутым влево крысиным носом с ярко-розовым кончиком, узенькой полосочкой буро-никотиновых усов и маленькими, вбитыми вглубь черепа глазками, неспокойными и дергающимися, с болотно-тяжелыми белками.

— Я не разобрал имени, — наивно ответил Аксель.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст