Словесная композиция романа а г. Малышкина «Люди из захолустья»

На правах рукописи

Папян Леон Юрьевич

СЛОВЕСНАЯ КОМПОЗИЦИЯ РОМАНА А. Г. МАЛЫШКИНА

«ЛЮДИ ИЗ ЗАХОЛУСТЬЯ»

Специальность 10. 02. 01 – русский язык

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание учёной степени

кандидата филологических наук

Чита – 2010

Работа выполнена в ГОУ ВПО «Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н. Г. Чернышевского»

Научный руководитель:

доктор филологических наук, доцент Ахметова Галия Дуфаровна

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук, профессор Шапошников Владимир Николаевич

кандидат филологических наук, доцент Патенко Гульчачак Ринатовна

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Российский университет дружбы народов»

Защита состоится 24 февраля 2010 г. в 15-00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.109.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при ГОУ ВПО «Литературный институт им. А. М. Горького» по адресу: 123104, Москва, Тверской бульвар, 25, ауд. 23.

С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале библиотеки Литературного института им. А. М. Горького

Автореферат разослан « » января 2010 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

кандидат филологических наук М. Ю. Стояновский

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Изучать язык романа – значит изучать языковое употребление, проявляющееся в многообразных словесных формах. В романе язык становится тем средством, которое передаёт различные точки ви́дения созданной в произведении – литературной – действительности. Эти точки ви́дения сообщаются читателю разными «языками», которыми наделены персонажи произведения. Как и у людей в реальной действительности, так и в произведении у персонажей обнаруживаются общие средства выражения мыслей и чувств, а характер использования этих средств, позволяет говорить едва ли не о разных языках. Эти разновидности употребления языка вплетаются в единый язык произведения.

Язык настоящего времени не мыслим без языка предшествующего. Былое не только напоминает о себе, например, в темах современных художественных произведений, но и подпитывает эти произведения идеями и, более того, обеспечивает необходимым языковым материалом.

Интерес к литературному направлению, которое называли социалистическим реализмом, и к его языку не иссякает. В произведениях, приписанных к социалистическому реализму, остаётся много интересных, хотя и забытых, а может быть и непрочитанных, страниц.

Одним из писателей, творчество которого относят к социалистическому реализму, был Александр Георгиевич Малышкин. Содержание его романа «Люди из захолустья» − отражение надежд целого народа и политической идеологии тридцатых годов ХХ века, язык его произведений – отражение языка эпохи.

Любой автор романа, создавая произведение, ищет языковые средства и пути их организации, приёмы, которые позволяют передать разнообразные взгляды на мир. В этом, в результатах употребления средств выражения, заключается, то новое, что писатель вносит в язык. Следовательно, важно понять, как автор из «общего» языкового материала, отдельных членов языковой структуры создал «одно и качественно новое целое» (Г. О. Винокур). В понимании этого и заключается задача такой филологической дисциплины, как стилистика, это − её предмет.

В диссертации вопросы употребления языка, выбора и организации языковых единиц в целое, рассмотрены на материале романа А. Г. Малышкина «Люди из захолустья». Язык этого романа − объект нашего исследования.

Изучение языка романа «Люди из захолустья» и круга проблем, связанных со словесной организацией произведения, определяет актуальность исследования. Актуальность связана и с тем, что рассматриваемые в работе вопросы могут позволить приблизиться к пониманию путей изучения индивидуального стиля, так как, очевидно, изучение целого (текста) – дорога к изучению идиостиля.

Роман создавался в годы становления социалистического реализма. Приблизиться к пониманию эстетических принципов употребления языка той поры можно лишь путём изучения многообразных текстов, художественных и нехудожественных, поскольку тексты не замкнуты в себе, не отграничены друг от друга, а, наоборот, взаимосвязаны, прежде всего – языковым материалом, ресурсами языка. Но этот материал каждый использует в своих целях, и тексты, отражая организацию языкового материала, отражают точку ви́дения организатора – автора.

Научная новизна работы определяется неизученностью языка романа А. Г. Малышкина, и, прежде всего, той стороны текста, которая зависит от характера выбора и организации языкового материала в словесное целое. Освещение этой стороны романа определяет и цель работы: изучить принципы организации словесной композиции произведения; определить основные композиционные элементы текста – единицы произведения (если рассматривать роман как систему) − и установить характер отношений между ними, поскольку за изучением принципов организации текста скрывается, очевидно, основная цель каждого автора: достижение единства текста, той целостности, за которой скрывается «концентрированное воплощение сути произведения», как писал В. В. Виноградов об определяющей строение текста категории – образе автора. Вероятно, анализ целого, в котором языковые единицы разных уровней (фонематических, грамматических и пр.), выступая во взаимосвязи, раскрывают единый взгляд автора, для стилистики текста − одна из самых актуальных проблем.

Цели работы потребовали решения конкретных задач.

Определить принцип образования словесного ряда как единицы композиции и роль словесного ряда в порождении смысла слова.

Показать пути зарождения штампов в художественной литературе 30-х годов ХХ в.

Выделить и описать основные маркированные языковые средства, отражающие стилевое богатство произведения, и показать их взаимосвязь в составе словесного ряда.

Показать роль деталей (подробностей) в характеристике персонажа.

Описать словесную композицию фрагментов романа, а также языковые средства и приёмы, которые позволяют выразить точку ви́дения персонажей.

Провести анализ текста как словесного целого.

На защиту выносятся следующие положения:

Единая тема романа раскрывается через множество других тем, подчинённых главной.

Словесный ряд в редуцированной форме отражает единство текста.

Роман А. Г. Малышкина «Люди из захолустья» отразил характерные процессы языка своей эпохи, прежде всего, взаимодействие элементов книжных и разговорных разновидностей употребления языка (стилей).

Категория словесного ряда является удобным и надёжным инструментом изучения многих аспектов текста: порождения смысла слова, образов персонажей, рассказчика и автора, в целом − словесной композиции произведения.

В словесные ряды могут группироваться языковые единицы, которые объединены определённым приёмом построения текста.

Динамика текста может создаваться различными приёмами, например чередованием повествовательных и описательных единиц и перемещением точки ви́дения литературной действительности из авторской сферы в сферу персонажа.

Изучение единого целого (текста) должно предшествовать изучению идиостиля.

При изучении романа А. Г. Малышкина были использованы следующие методы исследования: семантико-стилистический, сопоставительно-стилистический, вероятностно-статистический и стилистический эксперимент.

Анализ текста и цели исследования определили структуру и объём работы. Она состоит из введения, двух глав, заключения и библиографии.

Теоретическая значимость диссертации заключается в том, что в ней продолжается уточнение и разработка аппарата стилистического анализа и интерпретации произведения как словесного целого − текста, в котором все категории соотносятся друг с другом и подчиняются образу автора.

Результаты исследования могут иметь и практическую ценность. Они могут быть использованы в преподавании курса истории русского литературного языка, стилистики текста, стилистического анализа текста, спецкурса по языку художественной литературы, в составлении учебных пособий и сборников упражнений к названным учебным дисциплинам.

Апробация работы. Материалы диссертации обсуждались на заседаниях кафедры теории и истории русского языка Забайкальского государственного гуманитарно-педагогического университета им. Н. Г. Чернышевского. По вопросам, получившим отражение в работе, были прочитаны доклады на научных конференциях: на XI международной научной конференции, посвящённой филологическому, лингвистическому и методологическому анализу текста (Московский государственный университет им. М. А. Шолохова, 2007); на I-й Международной научной конференции «Интерпретация текста: лингвистический и методический аспекты» (Чита, 2007); на Международной научной конференции «Русское слово: восприятие и интерпретация» (Пермь, 2009); на II-й Международной научной конференции «Интерпретация текста: лингвистический и методический аспекты» (Чита, 2009).

Диссертация обсуждена на расширенном заседании научно-исследовательского института Филологии и межкультурной коммуникации и научно-исследовательской лаборатории «Интерпретация текста», с участием кафедр русского языка и методики его преподавания, русского языка как иностранного, кафедры литературы Забайкальского государственного гуманитарно-педагогического университета им. Н. Г. Чернышевского.

По теме диссертации опубликовано семь статей общим объёмом в 2,8 п.л., две из которых − в журнале, входящем в перечень реферируемых ВАК.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения и списка цитируемой литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновываются выбор темы, её актуальность; определяются объект, предмет, цель и задачи исследования; формулируются положения, выносимые на защиту; называются методы стилистического анализа текста.

Первая глава «Семантико-стилистические единства в романе А. Г. Малышкина «Люди из захолустья» состоит из девяти разделов. В первом разделе дана характеристика словесного ряда как инструмента изучения словесной композиции, в остальных разделах главы с разных сторон освещаются выбранные автором романа языковые средства и приёмы их организации в словесные единства. В конце главы приведены основные выводы стилистического анализа разнообразных фрагментов романа Малышкина.

Абсолютно полное описание языка романа как единого целого, очевидно, осуществить невозможно. Наше внимание в изучении словесного целого сосредоточено на основных направлениях создания языка романа и анализе тех его фрагментов, которые иллюстрируют эти направления.

Словесный ряд − как единица языковой композиции и категория текста (А. И. Горшков) − может служить изучению принципов построения произведения как целого, приёмов создания образов, осмыслению принципов организации словесной композиции любого текста, в том числе и такого сложного как роман.

Языковые единицы, соединяясь в ряды, отражают связь средств выражения с условиями употребления языка. Эта зависимость сказывается на моносемизации (М. Л. Гаспаров) слова, которое в тексте может нести сообщение о мировоззрении персонажей, их понимании и оценке ситуации, описанной в произведении.

Языковые единицы соединяются в словесные ряды на основании разных значений. Наибольшая степень обобщения сторон содержания и его языкового выражения связана с выделением в тексте двух основных структур (словесных рядов): предметно-логической и эмоционально-экспрессивной (В. В. Одинцов). Эта информация даёт основание для содержательной и языковой характеристики текста, направляя исследование в русло изучения выбранного и организованного материала с точки зрения динамики средств языкового выражения, тех средств, которые отражают точку ви́дения персонажей и «всевидящего» автора. Изучение этого аспекта выводит на изучение словесной композиции произведения.

Целостность текста отражается в его словесной композиции, содержащей категорию словесного ряда. Словесный ряд служит именно единству текста и включает в себя функции приёма. Сложный характер организации пространных текстов ясно выражен А. И. Горшковым: «Текст многомерен; языковые единицы располагаются в нём по различным «осям», образуют словесные ряды отнюдь не по признаку контактного линейного расположения, а по семантическим, эмоционально-экспрессивным, функциональным и другим подобным признакам».

А. Г. Малышкин искал средства и приёмы изображения событий через призму сознания персонажей. Сказанное подтверждается анализом черновых и опубликованного вариантов начала романа (рукописи А. Г. Малышкина хранятся в Институте мировой литературы им. А. М. Горького). Например, так выглядит первый рукописный вариант.

У кирпичного флигеля (тут за чугунными ставнями зарезали когда-то бакалейщика) сани – прости, прощай, Мшанск! – свернули в гумна, в сугробную ночь. Во флигеле играли свадьбу, к окнам тесно навалил народ. На задах, на берегу Мши, погибли в метелице последние бани и вётлы…

В романе опубликовано следующее:

Прости, прощай, Мшанск!

Мимо всегдашней росстани, мимо старинного кирпичного флигеля (где за железными створнями зарезали когда-то бакалейщика с большими деньгами), сани свернули в гумна, в сугробную ночь. Во флигеле жгли поздний огонь, наверное, играли свадьбу; прохожий народ валил к окнам, глазел на тошное веселье. На задах, по берегу Мши, погибали в метелице окраинные бани и вётлы (Все цитаты из романа приводятся по книге: Малышкин А. Г. Избранные произведения в 2-х томах. Т. 2. Рассказы 1922-1925 годов. Люди из захолустья. Роман. М., «Художественная литература», 1978).

Сравнение отрывков говорит о том, что текст в процессе правки наполняется новыми мотивами (субтемами), образами, движется от одной точки изображения картины к другой, например, от «объективированного» повествования, когда точка ви́дения связана со всеведением образа автора, к субъективированному, в котором точка ви́дения от авторской смещается в сферу сознания персонажа. Оценка, входящая в экспрессивные и диалектные единицы языка пронизывает весь монолог, т. е. взаимодействует с остальными словесными рядами, и образует в рамках монолога специфическую последовательность языковых знаков, подающую описание отъезда через восприятие и переживание отъезжающего. Элементы «чужой речи» (говоря словами М. М. Бахтина), «чужого» ощущения и переживания вплетаются в «авторское», объективированное повествование. Субъективированный словесный ряд – то новое, что появилось в окончательном варианте. На создание этого словесного ряда преимущественно и была направлена авторская правка, которая привела к образованию доминанты высказывания, положенной в основу текстового единства.

Рассмотренные в отрывках языковые единицы входят в состав единого словесного ряда, переплетающегося, взаимодействующего с другими рядами, которые, в свою очередь, связаны с различными компонентами структуры текста. Так, если словесный ряд, выведенный в отрывке на первый план изображения, непосредственно связан с категорией «ликов» образа автора, поскольку отражает речь и точку ви́дения персонажа, то некоторые языковые единицы из названного ряда входят в состав других рядов: слово, известно, может нести в себе много значений – и грамматических, и предметно-логических, и стилистических. Именно благодаря этим значениям, слова́ могут входить в состав разнообразных словесных рядов. Например, створни, росстань и др. слова и выражения как стилистически окрашенные средства, которые позволяют ввести приёмы субъективации повествования, входят в состав предметно-логического словесного ряда (который образуется словами и выражениями типа: кирпичный флигель; сани свернули в гумна, в сугробную ночь), связывающего категории темы, материала действительности, языкового материала; а всегдашняя росстань и предметным значением, и субъективированной окраской связана с сюжетом, обнаруживающим «отношения в словесной динамике» (Ю. Н. Тынянов). Разумеется, все эти ряды соотносятся с образом автора как организующим началом романа. Показ взаимосвязи этих категорий – особая и непростая тема. Но в их основе тоже лежат словесные ряды, организованные по разным семантико-стилистическим принципам.

Тема разлуки, тема прощания начинает развертываться с первых же строчек романа: Прости, прощай, Мшанск! Отъезд описан динамично и мрачно, это видно по описанию, в котором много окрашенных деталей. Здесь доминирует унылая картина, созданная однородными членами предложения: заколоченные магазеи, снеговые пади, волчья глубь, дорожное забытье. Тема ночи, холода и ветра сопровождает героев на протяжении всего романа и обобщается словом захолустье. Оно – символ. Ночь, снег, зима, метель, ветер – эти слова выстраиваются в словесный ряд, который связан с темой разлуки. В этот словесный ряд вплетаются и многие другие – результат взаимодействия единиц в словесном ряде, и каждая единица ряда несёт сему разлуки и одиночества: прости, прощай − росстань− сугробная ночь− дикая сила ветра − непогодь − последняя оглядка и др. Подобный словесный ряд прошивает по нескольку раз ткань романа, объединяя текст в целое, заставляя читателя воспринимать повествование с единой с персонажами позиции.

В романе А. Г. Малышкина изображение детали (или художественной подробности) доминирует. Детали способствуют художественно-образной конкретизации, переводящей понятийный план языка в образный (М. Н. Кожина). Во многом благодаря им произведение становится художественным; они способствуют и экономии языковых средств: можно сказать, несут оценку без оценочных слов. Роль деталей в романе «Люди из захолустья» может быть понята по следующему отрывку:

Одного больше всего боялся Журкин, так и вышло: знающие люди сказали, что на «максиме» местов будет мало. А «максим» ходил один раз в сутки. Двери в полутемном зале хлобыстались со стекольным дребезгом, гуляли сквозняки, разлучная тоска. Въедливо лез в глаза глянцевито-разноцветный плакат, повешенный как раз возле лампы. Хоть никуда больше не гляди. А тут еще какая-то дура баба в необъятном тулупе стала перевертывать около Журкина, на холоду, на буфете грудного ребенка, и ребенок пищал и закатывался, как его младшая — Санька… <…> Колокол ударил: поезд выходил, вышел уже — чугунный, метельный, неостановимый, как смерть… Гробовщик глянул опять на плакат, на эту красивую, веселого вида пассажирку, которая облокотилась на автомобиль, в играющей по ветру вуалетке, на белые дворцы за ней, на синее, как жар-птица, море. И страшно ему стало, что есть где-нибудь на свете такая легкая жизнь (Малышкин).

За этим отрывком скрывается глубинный подтекст, в понимании которого важны детали. Так, плакат (продукция, выполняющая «задачи агитации и пропаганды») обезличенно обещает оторванные от действительности мечты, непонятные, потому что далёкие от людей, как и словарь новояза. И плакат, и новояз – продукты одного официального языка двоемыслия (Д. Оруэлл).

Для современного читателя слова и выражения, которые встречаются в речи персонажей-носителей «новой» идеологии, имеют однозначные отрицательные смыслы. Стандартизированная стилистика новояза главенствует в языке «Производственной газеты», о которой говорится в романе. Знаменательно то, что при Зыбине пошли вместо заголовков огромные шапки (Зыбин в основном заведовал партотделом), иногда строчки в две-три, похожие скорее на выдержки из резолюций, чем на заголовки, с обилием всяких «должны», «поддержим», «выполним», «создадим». Да, в газете сказывалась та же прихмуренность, что и на улице… (Малышкин).

Создание персонажей романа основано на индивидуализации их речи и противопоставлении их точек ви́дения. В «Людях из захолустья» изображены взрослые и дети, мужчины и женщины, жители захолустья и столицы, люди замкнутые и открытые, сторонники старого уклада жизни и строители социализма, партийные и беспартийные, образованные и безграмотные, «ведомые» и «ведущие», рабочие и крестьяне… Все персонажи показаны в единых противопоставленных рамках «старого» и «нового» миров. Это противопоставление служит «одушевлению» и характеристике почти каждого персонажа, который изображается в стремлении к «лучшей жизни». В таком изображении персонажей важно было найти слова, называющие представление счастья и обозначающие стремление к этой цели. Семы «старого» и «нового», очевидно, основные, ведущие семы романа. Они получают различное выражение, зависящее от образа персонажа.

Так, Ольгу Зыбину характеризует следующий отрывок: жажда найти для себя настоящее, над изголовьем светил новый, жданный день, просвечивало новое существование; она чувствовала, что Тоня идёт далеко от неё, в своём особенном, недосягаемом воздухе; где-то существовала сердцевина жизни, ослепительный её очаг, поступки высокого смысла, то, что неизрекаемым, непереводимым на слова призывом звучало в бетховенском «Эгмонте», в музыке Баха (Малышкин).

Автор стремится разнообразить выражение устремлённости к «светлому будущему», подыскать соответствующие персонажу слова, но общий смысл этой устремлённости остаётся без изменения. Динамика текста связана с изображением душевного движения от «мрака» к «свету» через труд. Труд изображается как условие достижения «светлого будущего»

В представлении многих персонажей главное – получить что-нибудь для себя: «кусок оторвать», «кусок рвануть». Эти народные фразеологизмы – своего рода этикетка, по которой определяются отрицательный и положительный герои. Подобные фразеологизмы образуют границу между людьми, получившими и не получившими «свой кусок», с одной стороны, а с другой – это слово намечает различие между «старым» и «новым» сознаниями. Слово «кусок» проходит через весь текст с разными конкретными оттенками смысла и характеризует «старый мир» и его представление о благополучии человека и его семьи. Неслучайно это слово фигурирует и как средство, обозначающее цель «человека из захолустья», прежде всего − из «душевного захолустья», приехавшего на строительство «будущего». «Колеблющиеся» персонажи в конце повествования отказываются от «старых» слов и выбирают «другие слова», те, которые употребляют «ведущие» герои.

В поисках ключевых слов, которые помогают выразить цели персонажей, А. Г. Малышкин опирался на предшествующую литературу, в частности, на роман Н. Г. Чернышевского «Что делать? Из рассказов о новых людях». Так, и прямо, и перефрастически выражения со словом «кусок» характеризуют родителей Веры Павловны, обозначая цель их жизни. Уже в этой знаменитой книге намечена оценка выражений, связанных с этим словом, оценка, которая позволяет провести границу между «старым» и «новым», соответственно − личной и общественной выгодами. И мысли Веры Павловны («Что делать?») строятся на риторически и несколько неопределённо маркированном лексико-фразеологическом материале, схожем с тем, который обнаружился в речи Ольги Зыбиной («Люди из захолустья»). Подобный лексико-фразеологический материал обнаруживается и в романах Л. М. Леонова «Соть» и В. П. Катаева «Время, вперёд!».

В диссертации сопоставлены некоторые фрагменты из романа Малышкина с фрагментами из названных романов Леонова и Катаева. Сопоставление тематически близких фрагментов, взятых из романов Малышкина, Леонова и Катаева, показало, что каждый из авторов владеет богатым арсеналом и языковых средств выражения, и стилистических приёмов. Языковое средство и приём говорят о себе только в рамках целого. Приёмы, как и слова, никому конкретно не принадлежат, и они становятся неузнаваемыми, так как наполняются различным лексико-фразеологическим материалом, а слова и выражения получают дополнительные, новые значения, вступая в новые соотносительные связи, и приобретают своеобразие лишь в рамках текста.

Сопоставительный анализ языка отрывков из произведений Малышкина, Леонова и Катаева позволяет увидеть, что стремление к целому характерно для каждого автора. Сопоставление произведений разных авторов, вероятно, может и привести к определению идиостиля, но этому должно предшествовать изучение произведения как языкового единства. Романное целое зависит от единой точки ви́дения, которая концентрируется в образе автора. А эта точка видения создаётся из отношений, возникающих между точками ви́дения героев романа.

В ходе развёртывания романа почти в каждой его относительно самостоятельной части наблюдается подвижность, изменчивость точки ви́дения изображённой действительности. Довольно часто всё в тексте – и герои, и окружающий их мир − показывается со стороны, или, точнее, с такой точки ви́дения, которая расположена как бы над всеми − «сверху». Эту точку ви́дения, очевидно, следует отнести к образу всеведущего автора, потому что она образуется чаще всего повторяющимся словесным рядом, направляющим читательское восприятие романа.

Элементы всех хороших произведений могут быть «взяты напрокат» (Ф.М. Достоевский), могут послужить подражанию. Кажется очевидным, что борьба с «общими местами» может вестись такими средствами, которые придают тексту своеобразие. Говоря другими словами, индивидуальное начало связано с индивидуализированными принципами развёртывания текста, в частности, оно может проявляться в приёмах индивидуализации персонажей, в средствах и приёмах их изображения в сопоставлении, противопоставлении, развитии. Таких средств и приёмов на вооружении у автора может быть немало. Среди них – детали, называемые и подробностями, которые вне произведения непонятны, потому что без учёта контекста не видны. Благодаря деталям персонаж привязывается к хронотопу − категории, которая обозначает «взаимосвязь временны́х и пространственных отношений» (М. М. Бахтин), художественно освоенных в произведении. В «Людях из захолустья» можно обнаружить множество деталей, которые вызывают у читателя «интуитивное и верное представление о целом» (К. Г. Паустовский). Повторение, а значит, выделение детали в новых условиях указывает на изменение описываемой ситуации или образа, на развитие сюжета в целом. Приёмы субъективации и детализации повествования способствуют образованию специфических, субъективированных и детализованных словесных рядов, которые пересекаются и этим пересечением создают «комбинаторные приращения», «обогащения смысла» (Б. А. Ларин) слов, включённых в их состав.

Целью стилистического изучения текста может быть только единое целое. Изучение романа как целого трудоёмкая работа уже потому, что язык описания произведения, как известно, количественно в несколько раз превосходит язык объекта изучения. Единство романа зависит от множества других относительных единств, состоящих из меньшего количества языкового материала. Эти относительные единства вливаются в произведение. Такими единствами могут считаться главы, фрагменты, абзацы, отдельные персонажи и пр. Персонаж, вероятно, можно рассматривать как своего рода редуцированное воплощение единства текста.

В романе «Люди из захолустья» есть небольшая глава «Счастье», которая отличается структурной замкнутостью и может быть изучена как относительное целое. Эта глава привлекает внимание и тем, что в ней изображён ребёнок − образ, которому мировая литература отводит особое место: образом ребёнка в художественной литературе выражается отношение общества к человеку будущего.

Во второй главе, тоже состоящей из девяти разделов и содержащей выводы к ней, проведён анализ главы «Счастье» как словесного единства.

В связи с изучением выбора и организации языкового материала рассмотрены два основных образа главы «Счастье»: рассказчика и героя повествования. Повествование здесь ведётся от имени рассказчика, обозначенного местоимением Я. В нём, в образе рассказчика, представлен взрослый человек, вспоминающий о своих детских годах, проведённых в доме дяди-гробовщика. У А. Г. Малышкина этот способ повествования, обращённого в прошлое, подчинён доминирующим рядам, которые отражают мир через призму сознания ребёнка. Автор, создавая образ мальчика-гимназиста, ищет средства, которые позволяют сообщить мысли, чувства персонажа. Чтобы воплотить такой сложный замысел, писатель выбирает особую форму построения текста: он погружает читателя в повествование, которое строится как взгляд в прошлое, как ретроспектива.

Персонаж в романе имеет свою структуру и, значит, строится из языковых единиц, которые тоже выстраиваются в словесные ряды. В основу этих рядов кладутся языковые единицы, обозначающие взаимосвязь образов в пространстве и времени. В тексте ряды, со значением пространства и времени, определяют структуры образов и служат основой развития сюжета. Они дают пространственные и временны́е ориентиры, а отвлечённый характер этих категорий преодолевается включением в текст слов и выражений с конкретными значениями, которые и придают образу рельефное (объёмное) изображение.

В романе пространственные и временные значения, пересекаясь, взаимодействуют; средства их выражения разные, т. е. преимущественно разделены. Они не доминируют в тексте, но без них создание образа невозможно. Например, в главе «Счастье» пространство действия очерчивают и конкретизируют слова́ и выражения с общим значением места: спал в тёмном закутке, на четырёхместной деревянной кровати; в большой мир, в Пензу; дома́, расположенные по горам, в садах и др. Выражению повествовательного времени служат такие единицы, как в детстве, однажды; на первых порах; ночью; во время полночного пробуждения; первое время и др. Среди средств выражения времени есть такие, которые указывают на более конкретное время событий и которые связывают повествование с реальностью. Такое временно́е значение несут слова минувшей эпохи – историзмы. Например, в главе обнаруживаются слова и выражения, которые конкретизируют повествовательное время: полицмейстер, гимназия, гимназический швейцар, ломовые, приват-доцент. Встречаются и цельные предикативные единицы, указывающие на определённые факты, привязанные своим значением к месту и времени: брат одного нашего шестиклассника стрелял на Соборной площади в полицмейстера. Языковых единиц, связывающих повествование с реальным временем немного, но их достаточно, чтобы соотнести внутреннее время повествования с реальным.

Образы художественного произведения – сложно организованные языковые знаки, которые, конечно, по смыслу подобны, но не адекватны, образам реального мира. Художественная литература стремится к созданию образа как целостного поэтического явления. Образы-персонажи, поскольку к ним тянутся доминирующие словесные ряды романа, становятся носителями содержания, заложенного в тексте.

Образ рассказчика в главе «Счастье» непосредственно связан с созданием образа мальчика: первый образ выступает как бы словесным созидателем героя повествования. При этом образ рассказчика можно назвать статическим образом, так как он не меняется в ходе повествования, не прирастает смыслами: он только рассказчик; а образ мальчика – изменчивый, развивающийся в последовательности текста. Образы ребёнка и рассказчика отличаются прежде всего тем, что они построены из семантико-стилистически «разнородного» языкового материала. Так, семантика словесных рядов, которые группируются вокруг образа героя конкретизирована, связана со значением места, времени, действия, рода занятий, отношений с окружающими и пр.

Главное для автора – сообщение о точке ви́дения своего героя (Если бы умер Пётр Эмилиевич и так бы всё вышло, чтобы гроб для него купили у дяди, вот этот самый гроб, господи, как всем нам было бы хорошо!).

В создании образов главы «Счастье» автор опирался на народные речевые стихии, отразившиеся в употреблённых словах и выражениях. На этих единицах держатся субъектные сферы персонажей. Стилистически маркированные языковые средства выражения позволяют увидеть их направленность на создание образа.

В главе «Счастье» стилистически доминируют народно-разговорные и просторечные слова и выражения, близкие к областным лексико-фразеологическим единицам, связанным с бытом, трудовыми и семейными отношениями между людьми и пр. Маркированные слова непосредственно указывают на связь персонажа с определённым социальным кругом, на условия речевой деятельности и нередко привносят в текст разговорную эмоционально-экспрессивную окраску, способствуя выражению отношения героя к тем или иным персонажам, событиям и пр.: братишки, закут, поставить на хлеба, на первых порах, безо всяких, ухарски растянуться, махнуть в город, укорные слова, нет-нет да поглядывать, рассмеивать, досужные минуты и др. В главе есть слова и выражения, тяготеющие в употреблении к сфере устного народного творчества, прежде всего – к сказкам. Например: туманно-чудесный край, город-заря, купецко-размашистый, золотые руки, поезд, сказочные заросли, чудо и др. Народно-разговорные слова отражают ту языковую среду и ту словесность, которая является для героев «своей»: они воспитаны на ней и из неё черпают средства выражения мысли.

Общая стилистическая характеристика лексико-фразеологического состава главы «Счастье» – всего лишь отправная точка, говорящая о важных, но не основных компонентах текста. Понятно, что организация языкового материала – центральная и главная проблема стилистики – всего лишь начинается с выбора лексических средств выражения и связана с приёмами их сочетания. Важно увидеть, как стилистические приёмы ведут к концентрации, организации средств выражения вокруг персонажей. И здесь важны отобранные синтаксические конструкции. С одной стороны, синтаксические конструкции тоже являются средствами выражения содержания. С другой стороны, с их помощью и в их составе организуется лексико-фразеологический материал. Таким образом, затрагивая тему предложения, мы переходим к вопросу организации лексико-фразеологических средств выражения, выбранных в главу.

Если говорить о разновидностях предложений, которые встречаются в рассматриваемой главе, то для определения их функций важно учесть множество факторов. Так, важно, для изображения какой формы речи – монологической или диалогической – используется предложение. Например, легко обнаружить, что при изображении диалога или прямой речи автор выбирает конструкции, в которых проявляются свойства устной диалогической речи: эллипсис, вопросительная или восклицательная интонация, порядок слов, краткость, недоговорённость и др. В диалогизированных конструкциях (репликах, например), как правило, использованы односоставные предложения. Здесь встречаются безличные (В Сызрань надо ехать; не надо давать;), номинативные (Эдди-ница! Плюс! Эди-ни-ца!), определённо личные, включающие или не включающие обращения (Учись, господин гимназист, хорошенько учись; Беги скорее к дяде, скажи: они кончаются). В репликах изредка встречаются и двусоставные предложения (Ты мне Долматыча сюда, на улицу, позови).

В монологические формы включаются более разнообразные синтаксические конструкции. Они позволяют совместить повествовательные и описательные языковые единицы, которые, в свою очередь, связаны с объективированным и субъективированным изображением персонажа. Автор использует предложения и простые, и сложные, распространённые и нераспространённые, сложносочинённые, сложноподчинённые и безличные. Но не типы предложений определяют их выбор. Выбор зависит от тех целей и задач, которые решаются автором в каждый конкретный случай развёртывания текста.

Синтаксис главы отражает стремление автора к изобразительности. Предложение нередко растягивается за счёт того, что компоненты его, присоединяясь друг к другу, обозначают не только течение повествования, но и экспрессивное, субъективное отношение героя к тому или иному сообщению. Стремление передать точку ви́дения персонажа и совместить её с другой точкой ви́дения – рассказчика − определяет выбор типа конструкции. Особенно заметно это стремление при смене предложений, в которых в целом объективированное сообщение сменяется субъективированным. Так создаётся эффект «внутреннего диалога», размышления. Например:

На первых порах дико было мне, уездному мальчишке, выросшему на речке и на зелёных огородах, просыпаться ночью среди гробов, дешёвая краска на которых так отвратительно и едко пахла, что горело в горле. Но что же гробы! К ним я скоро привык и после уроков с большим рвением даже помогал тётке приколачивать рюш к бортам и жестяных херувимов на крышки. Одноклассники, обозрев однажды через окошечко моё кладбищенское жилище, начали смотреть на меня с ужасом и преклонением, в особенности один из них, нежный и недочитанный недотрога, Витя Колян. И мне это нравилось (Малышкин).

Такого рода конструкции хорошо приспособлены для передачи точки ви́дения героя повествования. Они как бы выводят сообщение из прошлого в «настоящее», стирая временну́ю границу.

Сообщение о герое читатель получает преимущественно в монологических формах, связанных со сферами, в которых непосредственно проявляется образ рассказчика. В этих сферах рассказчику даны авторские функции: он повествует и описывает прошлое. Причём избран такой способ сочетания повествования и описания, который не позволяет в рамках какого-нибудь относительного целого провести между формами и типами речи строгие границы. Можно сказать, что, повествуя о прошлом, он его описывает. Уже в этом обнаруживается сложный характер развёртывания текста: автор стремится строить текст, не чередуя отрезки, построенные по принципу относительно цельных, единых типов речи − описания, повествования или размышления. В главе «Счастье» автор ищет более сложные пути употребления языковых единиц и находит их в формах взаимодействия элементов повествования и описания. При этом рассказчик регулярно переходит на точку ви́дения своего героя – субъективирует повествование. Сочетание, совмещение повествовательных и описательных элементов можно видеть в использовании глагольных форм.

Известно, что в художественной прозе глагол, прежде остальных частей речи, приспособлен для повествования. Но глагол в описании тоже активен. Если значение выбранных во фрагмент глаголов перефразировать, то описательная функция глаголов, связанная и с обстоятельственным значением (образа действия, например), проступит более чётко: ср. вырвали из-под одеяла – «неожиданно быстро оторвали от привычных условий жизни»; подтянулись, взяли по швам – «стали смирно, дисциплинированно, выражая уважение». Конечно, описательное толкование текстуального значения слов лишь частично раскрывает их значение в тексте, но всё-таки позволяет увидеть то, что глаголы, выполняя качественно-изобразительную функцию, вписываются не только в повествование, но и в описание. К описательным средствам, использованным в отрывке, можно отнести и эпитеты (большой мир; высокие белые дома; с раздвоенной от ветра лихой бородой), и экспрессивные глаголы (вырвали; удивили; подтянулись, взяли руки по швам), и синекдоху (при виде бороды подтянулись).

Различие между словами, которые непосредственно, на первый взгляд, без оценки называют окружающий мир (например, тёмный закут, гробовая мастерская, зелёные огороды и др., хотя они, как и все языковые единицы, вовлечённые в предметно-логические структуры, тоже выражают оценочность через определённую экспрессивность), и словами, рассмотренными выше, заключается в оценке, выраженной более отчётливо. Она сообщает о точке ви́дения ребёнка, но эта точка ви́дения опосредована взглядом рассказчика, вспоминающем о прошлом. Объединяющая содержание главы точка ви́дения рассказчика регулярно напоминает о себе, фиксируя время событий – прошлое (об этом говорят прежде всего формы глаголов: в тексте из всего множества употреблённых форм, непосредственно связанных с рассказчиком, только один глагол стоит в настоящем времени, и тот уже не по грамматической форме, а по общему лексическому значению ориентирован в прошлое: помню косые глубокие подоконники). Получается, что повествование и описание соединены перекрещивающимися, взаимодействующими словесными рядами, и сообщение об этом соединении проходит и через глаголы. Они в первую очередь являются носителями и повествовательных, и описательных смыслов. Подобные семантически сложные глаголы выражают те смыслы, которые соотносятся с понятием динамического описания: нагрузка в нём падает на действие и порождает тот тип речи, который граничит с повествованием.

Автор стремится так строить текст, чтобы повествование рассказчика о прошлом сочеталось с изображением и точки ви́дения ребёнка, и точек ви́дения других действующих лиц. В результате неизменное, законченное событие раскрывается как событие, находящееся в процессе развития. Такая точка ви́дения прошлого заставляет писателя искать разнообразно маркированные языковые единицы и соответствующие этой задаче приёмы расположения и сочетания средств выражения.

В основу текста кладётся повествовательный монолог, который осложняется преимущественно с помощью одного ведущего приёма − изображения внутренней речи: благодаря этому приёму повествование от Я рассказчика переходит во внутреннюю речь героя. Но и в рамках этого приёма мы сталкиваемся с разнообразными средствами и способами языкового выражения.

При использовании приёмов субъективации повествования, как известно, в повествовательный контекст внедряются элементы, в которых языковые единицы, несущие объективированную информацию, уступают место единицам, отличающимся субъектной, или субъективной, эмоционально-экспрессивной окраской. Например:

Вместо захворавшего Петра Эмилиевича у нас стал временно преподавать директорский сын, студент, лупоглазый, водянисто-толстый, добрый. После первого же ответа он поставил мне четвёрку. Через классные окна теперь падал совсем другой свет, мир выздоравливал. Тетка всё чаще со сжатыми губами моляще поглядывала на дубовый гроб. И я прикидывал его глазами: он мне казался великоватым; у меня просыпалась странная боязнь, что именно оттого, что он великоват, не случится того чуда, которого я ждал. Каждый день меня спрашивали дома, как здоровье Петра Эмилиевича, но о нём не доносилось ничего, он забыто лежал в свое квартирке, в каменном корпусе, что белел за гимназическим садом. На письменной работе, которую я успел окончить раньше всех, приключилось ослепительное: я получил пятёрку по математике! Дома всей семьёй читали моё письмо, носили показывать хозяину Быстренину… (Малышкин).

Образ рассказчика в такого рода контекстах чаще всего уходит в тень, и на первый план изображения выводятся аспекты восприятия и переживания мальчика. Эти переходы не всегда очевидны, так как сообщение о Я, данное в различных падежных формах местоимения и в глагольных формах, одновременно относится и к взрослому человеку – рассказчику, и к ребёнку. В первых двух предложениях приведённого отрывка доминирует принцип объективированного повествования, т. е. такого повествования, в котором точка ви́дения описываемой действительности перемещается в направлении от образа рассказчика к образу автора. При этом в повествование вплетаются элементы описания. Об этом свидетельствуют и «объективированные» слова, вовлечённые в повествование: в первых двух предложениях почти ни одно слово нельзя однозначно оценить как субъективированное слово (кроме приложения сын, студент с эпитетами), как средство выражения ребёнка. Только местоимения первого лица (и единственного, и множественного числа), разговорное слово захворавший и особенно эпитеты (прежде всего, слово добрый, семантически противопоставленное эпитетам, характеризующим Петра Эмилиевича: ср. требователен и честно-безжалостен) могут быть оценены как средства, указывающие на точку ви́дения мальчика. Но далее автор не только повествует о происходящем, но и стремится непосредственно изобразить чувства героя, показать «биение живого чувства» (В. В. Виноградов) в разных тематических планах изображения, обращаясь, прежде всего, к языковым средствам, конкретизирующим переживания мальчика.

Малышкин выстраивает специальный словесный ряд, который служит выражению объединения людей на основе общих условий жизни и интересов. В группах «людей с одним пониманием» (Л.Н. Толстой) свойственно заключать в обычные слова и выражения специфические смыслы. Важно, что слова с такими смыслами используются отграниченным кругом людей.

Герой главы «Счастье» входит в несколько социальных групп, причём – в две непосредственно: в семью и в гимназический класс. А в другую − опосредованно: помогая дяде, мальчик принимает участие в изготовлении гробов и осваивает специфическую фразеологию людей, которые близки к этому делу. На то, что герой входит в эти социальные группы, указывают употреблённые в тексте некоторые слова и выражения, главными из которых являются лексико-фразеологические единицы, обозначающие, во-первых, семейное родство людей, во-вторых, связанные с учебным процессом, а также, в-третьих, с изготовлением гробов. Эти языковые единицы служат обозначению различных связей между персонажами и становятся основой выражения идейного содержания текста – главной его мысли.

Как люди «с одним пониманием» персонажи иногда «не нуждаются» в словах. Говорит об этом словесный ряд с семой «понимать», которая и образует специфический ряд. Для иллюстрации приёмов изображения «людей с одним пониманием» показателен следующий фрагмент:

Далматыч однажды поманил меня согнутым пальцем и как-то вбок, не нагибаясь, через бакенбарды пробурчал:

— Скажи дяде, ко мне от Клеймёновых-гробовщиков тоже приходили.

На следующее утро я в варежке принёс ему от дяди трёх рублёвую бумажку и на словах поклон. Дядя велел также спросить, скоро ли будет насчёт дела. Далматыч вдруг осердился и сурово ответил:

— Как бог… (Малышкин).

Объединённые общими интересами (ожиданием смерти учителя) персонажи или вообще не называют то, что они ждут (при этом понимают друг друга «без слов»: ко мне от Клеймёновых-гробовщиков тоже приходили), или же говорят о том же с помощью эвфемизма дело. Любопытно, что писатель стремится к дифференциации в именовании одного и того же референта (денотата): мальчик − о чуде, взрослые говорят о деле, понимая, что в таком ожидании есть нехорошая, «грязная сторона» (Л. Н. Толстой). Слова чудо, дело, мысль выражают «свой язык» персонажей, который «для других не существует» (Л. Н. Толстой). Единство текста проявляется в изображении персонажей, которые входят в единый круг общения и потому владеют специфическими, понятными только им языковыми и неязыковыми знаками.

Образы в главе «Счастье» выстраиваются в определённый порядок: рассказчик, главный герой и другие. У каждого образа есть свои оценки изображённого мира. А. Г. Малышкину в обозначении «оценивающей ориентации» помогают различные приёмы субъективации повествования, посредством которых мы узнаём не только о мальчике, но и второстепенных и «третьестепенных» героях.

Глава построена так, что о второстепенных персонажах мы узнаём от рассказчика. Вместе с тем эта информация проходит через призму сознания мальчика − героя повествования. Языковые средства со значением эмоционально-экспрессивной оценки сопровождают изображение персонажей, выражают со стороны взгляд героя, показывают отношение к ним. Герой как бы смотрит на них, но не анализирует их переживаний, а слышит слова́ и видит действия, мимику, жест. Вместе с тем, автор показывает персонажей «изнутри», через их речь. Формой её непосредственного выражения становится прямая, несобственно-прямая и внутренняя речь. В этих формах выражения «чужой речи» передаётся сообщение о персонажах.

В рамках «непрямой речи» (В. В. Виноградов), отражающей лики «образа автора», соединяются структуры разных образов персонажей – «литературной» личности рассказчика и героев повествования.

И прямая, и «непрямая» речь уже по своей ориентированности на собеседника, даже если она дана в рамках формы «Я-Я», «когда субъект передает сообщение самому себе» (Ю. М. Лотман), включается в диалог, в узком, лингвистическом смысле этого слова, как в одну из форм речевого общения. Но А. Г. Малышкин в «Счастье» избегает изображения прямых, линейных диалогов, которые укладывались бы в рамки традиционной вопросно-ответной или близкой к ней формы.

Линейный диалог (иллюстративный), общий смысл которого «вырастает из простой суммы отдельных смыслов», когда «к данному в одной реплике прибавляется что-то новое» (В. В. Одинцов), А. Г. Малышкиным, как правило, не используется. Он ищет пути наполнения индивидуальной речи характерологическими элементами.

Используя прямую речь, Малышкин редко включает её в прямой диалог, в котором обмениваются репликами. Прямым диалогом мы называем тот, в котором за одной репликой естественно следует другая. Например:

-Нет, видно, надо дать, — после раздумья произнёс отец.

<…>

— Дать-то оно дать, только как?(Малышкин)

В примере мы опустили слова, чтобы подчеркнуть единство реплик. Это единственный прямой диалог, представленный в главе. И то между одной и другой репликами содержатся пропущенные нами фразы от рассказчика, несущие в себе словесные ряды повествования и описания: Он вынул из нутряного кармана длинный кошелёк. Там болтались на дне две ореховые двойчатки – для счастья, для развода денег. Отец порылся в кошельке и, ущемив пальцами золотую пятирублёвку, вопросительно взглянул на дядю. Включение этих фраз создаёт эффект паузы, которая символизирует углублённое размышление; этим создаётся картина неспешной вдумчивой беседы, которая должна привести к важному решению.

В главе «Счастье» начальная реплика часто остаётся без ответа, хотя он и предполагается. После прямой речи продолжается повествование, а также нередко реплика «уходит» во внутреннюю речь. Такую конструкцию можно назвать «односторонним диалогом». Например:

— Что с вами? – наклонился ко мне Пётр Эмилиевич.

Я увидел совсем вблизи морщинки около его глаз, не то смеющихся, не то жалеющих. Он понял всё, должно быть…(Малышкин)

Видим, что автор с разных сторон стремится изобразить своих героев: и в объективации повествования с помощью прямой речи (объективации способствует то, что в ней имитируется дословное высказывание), и в сообщении о впечатлении мальчика, связанном с услышанными интонациями и увиденным образом говорящего. Выражению оценки (впечатления) способствует ввод в ремарки и в повествовательные контексты описательных средств, прежде всего (если говорить о приведённом отрывке), эпитетов (испытующе ждал; протяжно, клеймящее получилось). Выдвигая на первый план то повествование, содержащее элементы описания, которые отражают точку ви́дения героя, то прямую речь учителя, то внутреннюю речью мальчика, автор даёт рельефный, возникающий на пересечении объективированного изображения и субъективированного переживания, портрет и добивается подвижности точки ви́дения образа автора.

Стремление характеризовать учителя не только с помощью прямой речи, но и через точку ви́дения мальчика, заставляет автора осложнять языковую композицию текста. Осложнение идёт по пути введения тропов и элементов экспрессивного синтаксиса. Здесь вновь можно обнаружить стремление сочетать повествование с описанием, – именно эти типы речи обычно связываются исследователями языка художественной литературы с «авторским повествованием». Вводя в текст слова и выражения со значением тех действий, для восприятия которых нужно «видеть» и «слышать», обозначая в рамках целого интонации и эмоции, смыслы которых осложняются оценочными, субъективированными языковыми средствами, автор сосредоточивает внимание на переживаниях главного героя. Тем самым автор достигает динамики текста (изменяя точку ви́дения, передавая её то одному, то другому персонажу), которая образуется подвижностью характера изображения персонажей в рамках объективированного и субъективированного повествования. Этими приёмами создаётся для читателя та призма восприятия, через которую даётся изображение учителя.

У Малышкина «каждое лицо говорит своим языком и своими понятиями» (Ф. М. Достоевский). «Свой язык и свои понятия», точнее – свою точку ви́дения, выраженную словесно, имеют персонажи и первого плана, и, так сказать, последнего.

Например, самим предметом речи и условиями её произнесения характеризуется и Витя Колян, одноклассник героя повествования:

Витя читал сказки Андерсена, накрывшись шалью; больше чем когда-нибудь он был похож на изнеженную, болезненную девочку. Витя первым делом подвёл меня к большому, полуприкрытому балдахином окну, за которым роскошно горели от солнца сугробы, и, обняв, мечтательно спросил:

— Скажи, видал ты когда-нибудь у какой-нибудь королевы такое платье?

Я угрюмо мотнул головой: нет, не видал. Я никогда не видал и таких дворцов, в каком жил Витя Колян, сын адвоката. От золотых рам, во множестве развешанных по стенам, в комнатах всё отсвечивало золотом, как в церкви. Из стульев, из диванов и из больших, до потолка, цветов – всюду заплетались сказочные заросли, — вот бы где играть в разбойники! (Малышкин)

Прямая речь Вити служит фоном для внутренней речи героя. В этих формах и осуществляется «диалог». Сцена создана для наиболее полного изображения душевного состояния главного героя. Изображение его внутренней речи доминирует как во всей главе «Счастье», так и в приведённой сцене. Заметим, что вопрос Вити не получает прямого ответа в тексте. Вопрос своеобразно понимается, развивается и противопоставляется его прямому смыслу во внутренней речи героя. Средством выражения противопоставления являются слова с повторяющимися отрицательными значениями: нет, не видал, никогда не видал, но лучше бы мне не быть у него, не видать ничего. Через них выявляется противоположность смыслов, которые вкладывают в разговорное слово видал герои. Суть же заключается в выражении того, что Витя любовался природой и снегом, увидел благодаря сказкам Андерсена их прелесть, а «гробовый мальчик» любовался условиями жизни Вити. Так через каламбурный повтор, нагружая «односторонний» диалог дополнительными смыслами, Малышкин сообщает речи героев особый семантический (и, разумеется, стилистический) вес.

Повествование как «авторская» сфера служит основой введения многочисленных приёмов субъективации, в том числе и несобственно-прямой речи. Можно сказать, что объективированность повествования поддерживается словесным рядом, который образуется языковыми единицами с общим значением реального проявления событий. А всеведение − через рассказчика, который обладает частным знанием.

Весь роман А. Г. Малышкина во многом связан с устным народным творчеством. Связь обнаруживается не только в употреблении образных и крылатых, народных слов и выражений, характерных для пословиц, поговорок, песен, и не только типичных для сказок лексико-фразеологических единиц, которые, например, содержатся в главе «Счастье». Употребление подобных слов и выражений, судя по всему, неслучайно, их можно рассматривать как следствие: они отражают более глубокие и многообразные связи «Счастья» с волшебной сказкой, которая, очевидно, оказала влияние и на замысел главы, и на её сюжет, и на некоторые образы, и, конечно, на язык произведения в целом. Для доказательства этого влияния проведено сравнение структуры главы «Счастье» со структурой волшебной сказки.

Сравнение, проведённое с опорой на выявленные В. Я. Проппом категории волшебной сказки, позволило увидеть, что в основе главы лежит сказка, но автор, отталкиваясь от неё, уходит от немотивированного начала, характерного для сказки, к реалистическому, оправдывая сохранившиеся волшебные элементы точкой ви́дения ребёнка. Сказка в главе романа становится тем «перворастением» (Гёте), которое даёт возможность автору создать новое произведение.

В Заключении подводятся итоги анализа текста, отмечается правомерность выдвинутых положений.

1. Категорией словесного ряда, отражающей в редуцированной форме целостность текста, описаны основные направления работы А. Г. Малышкина в создании словесного композиционного единства романа «Люди из захолустья».

2. Определены приёмы порождения смысла слов; показаны пути сочетания языковых элементов в смысловые единства; выявлена направленность сделанных писателем правок, приведших к изображению объективированного события через призму сознания героя.

3. Освещено стилевое богатство языкового материала, послужившего конкретизации и индивидуализации персонажей. Расстановка смысловых оценок в романе связана с противопоставлением индивидуализированного и политизированного языка эпохи.

4. В романе выявлена роль деталей (подробностей), которые помогли писателю охарактеризовать «общее в частном», сжато дать представление о целом и показать персонажей в развитии.

5. В изображении «прошлого» и «светлого будущего» обнаружено влияние языка романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» на язык романов А. Г. Малышкина «Люди из захолустья», Л. М. Леонова «Соть» и В. П. Катаева «Время, вперёд!».

6. Сопоставительное изучение выбора и организации языкового материала в тематически близких отрезках романов А. Г. Малышкина, Л. М. Леонова и В. П. Катаева обнаруживает в языке романов точки сближения и расхождения. Оно позволяет заключить, что языковые средства и приёмы получают смысл только в рамках целого. Приёмы становятся неузнаваемыми, так как «наполняются» различным лексико-фразеологическим материалом, а слова и выражения получают дополнительные, новые смыслы, вступая в качественно новые соотносительные связи, и приобретают своеобразие лишь в рамках текста. Сопоставление языка произведений разных авторов, вероятно, может привести к определению «идиостиля писателя», но этому должно предшествовать изучение произведения как стилистического единства.

7. Анализом главы «Счастье» показано как повествование рассказчика о прошлом сочетается с изображением точки ви́дения мальчика – героя повествования; охарактеризованы приёмы индивидуализации персонажей; выделен словесный ряд, который служит характеристике персонажей как людей с «с одним пониманием».

8. Между главой «Счастье» и волшебной сказкой обнаружена тематико-композиционная межтекстовая связь. Волшебная сказка оказала влияние на замысел, сюжет, образы и в целом на язык главы. Автор, отталкиваясь от сказки, уходит от немотивированного сказочного начала к реалистическому, оправдывая сохранившиеся волшебные элементы точкой ви́дения героя повествования.

Основные положения работы отражены в следующих публикациях:

в издании, рекомендованном ВАК Министерства образования и науки РФ для публикации основных научных результатов диссертаций на соискание учёной степени кандидата наук:

Папян Л. Ю. Смысл и языковые структуры в художественном произведении // Вестник МГОУ. Серия «Русская филология». − №3. – М.: Изд-во МГОУ, 2009. − С. 100 – 103;

Папян Л. Ю. Словесный ряд в структуре текста (к стилистическому анализу романа А.Г. Малышкина «Люди из захолустья») // Вестник МГОУ. Серия «Русская филология».− №4. – М.: Изд-во МГОУ, 2009. − С. 110 – 113;

в прочих изданиях:

Папян Л. Ю. Штампы и индивидуальный стиль // Текст. Структура и семантика: доклады ХI международной конференции. – Т.1. – М.: СпортАкадемПресс, 2007. – С. 219 – 225;

Папян Л. Ю. «Светлое будущее» и создание образа (к анализу языка романа А. Г. Малышкина «Люди из захолустья») // Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты: материалы I-й Международной науч. конф. (Чита, ЗабГГПУ, 29 − 30 октября 2007 г.). – Чита: ЗабГГПУ, 2007. – С. 90 – 92;

Папян Л. Ю. Детали в языковой композиции романа А.Г. Малышкина «Люди из захолустья» // Гуманитарный вектор. − №2 − Чита: ЗабГГПУ, 2009. − № 2. − С. 112 – 117;

Папян Л. Ю. Язык малых социальных групп в романе А.Г. Малышкина «Люди из захолустья» // Русское слово: восприятие и интерпретации: cб. материалов Междунар. науч.-практ. конф. (19 − 21 марта 2009 г., г. Пермь): в 2-х т. − Т.1 − Пермь, Перм. гос. ин. искусства и культуры, 2009. − С. 216 – 223;

Папян Л. Ю. О перемещении точки ви́дения в романе А.Г. Малышкина «Люди из захолустья» // Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты: материалы II-й Международной науч. конф. (Чита, ЗабГГПУ, 30 − 31 октября 2009 г.). – Чита: ЗабГГПУ, 2009. – С. 105 − 108.

PAGE

PAGE 22