Символизма в творчестве Г. Нарбута на примере оформления «концов

Е. Г. ПЕТРЕНКО

ПОСВЯЩАЮ МОЕЙ МАМЕ

АДЕЛАИДЕ НИКОЛАЕВНЕ ПЕТРЕНКО

Размышления на тему символизма в творчестве Г. Нарбута на примере оформления «концовки» сказки «Мизгирь»

Необычная трактовка Георгием Нарбутом «концовки» сказки «Мизгирь» дает возможность предположить не «шуточную прихоть» автора, как трактуют некоторые искусствоведы, но как заложенный художником в произведение глубокий и многогранный символизм. Такой подход к творчеству художника позволит по-новому осмыслить его наследие.

Первое, что удивляет зрителя, – это пронзённые иглой две гусеницы, которые к сюжету сказки, на первый взгляд, не имеют отношения. Если же рассматривать все разворачивающееся действие сказки и ее иллюстрацию в свете философской символики, как существование всего, что есть в проявленном мире одномоментно-полярно или, как говорят буддисты, одномоментно-противоположно, тогда мы увидим в рождении – смерть, а в смерти – рождение. Так же, как в начале любого пути, так и в начале пути жизни – рождении – уже присутствует начало конца, сам путь и конец пути.

Присутствие паутины, сотканной пауком, в оформлении Г. Нарбута и сюжете сказки можно рассматривать как материальный физический мир, со всеми его свойствами и качествами – как возможности для развития духовных начал души, то есть как духовные возможности, но в то же время можно рассматривать и как соблазн того же физического мира. Е. И. Рерих писала: «Благословенны препятствия, ибо ими мы растем», – то есть препятствия – это возможности для роста и развития души [7, с. 112]. Никто не может избегнуть «паутины» физического мира – ни люди, ни животные, ни рыбы, ни птицы, ни насекомые, но сделать сознательный выбор и преодолеть опасность попадания в сети паутины, расставленной пауком, который присутствует как главное действующее лицо сказки «Мизгирь», может только человек. Представители животного мира, мира рыб, птиц, насекомых присутствуют в религиозном символизме, в мифах, сказках, как действующие персонажи, практически у всех народов мира, «потому что форма и поведение этих созданий, а также среда, в которой они существуют близко соотносятся с Природными силами воспроизведения и зарождения», считается, что через них проявляют себя Божественные силы [10, с. 299]. Выбор для символа какого-либо живого существа является не случайным: «Если некое создание выбирается человеческим умом для символизации какого-то абстрактного принципа, то это происходит потому, что это создание демонстрирует невидимый принцип в видимом действии» [10, с. 299]. Павел Флоренский – православный философ, говорил о языке символов как о языке божественном: «Язык божественный обращается сперва ко всем людям и открывает им существование Бога; символика – язык всех народов, как религия – достояние каждой семьи; священства еще нет; каждый отец – царь и жрец» [9, с. 47]. Рассуждая об изображении и перспективе, символизме изображения, Флоренский писал: «Изображение есть символ, всегда, всякое изображение, и перспективное, и не перспективное, какое бы оно ни было, и образы искусств изобразительных отличаются друг от друга не тем, что они – символичны, другие же, якобы, натуралистичны, а тем, что, будучи равно не натуралистичными, они суть символы разных сторон вещи, разных мировосприятий, разных степеней синтетичности. Различные способы изображения отличаются друг от друга не так, как вещь от изображения, а в плоскости символической. Одни более, другие менее грубы; одни более, другие менее совершенны, одни более, другие менее общечеловечны. Но природа всех – символична» [9, с. 47]. В контексте рассуждения П. Флоренского мы будем исследовать природу символизма иллюстрации Г. Нарбутом сказки «Мизгирь».

Трактовка «концовки» Нарбутом, как многозначного символа, позволяет предположить, что выбор сказки художником и художественно-графическое её решение – это сознательный выбор сюжета, который с помощью символов поможет решить философскую проблему (задачу) смысла жизни. Так паук – это символ многозначный, даже, можно сказать, многоключевой: как ключ к анатомии человека и его физиологии, который означает нервный узел в человеческом теле; как ключ к космосогенезису, когда паук может рассматриваться как Демиург – Творец Вселенной; паук, как «символ зла и дьявола, ткущего паутину для душ грешников»; как ключ к вечной «проблеме добра и зла» во всех философских системах [11, с. 104]. Интересно, что есть и божественные пауки в мифах и сказках некоторых народов. Считается, что все, рождаясь, сразу же попадают в сети соблазнов мира физического, освободиться же от них возможно, если «умереть» для удовольствий этого мира. При этом человек приобретает возможность возродиться для восприятия тонких духовных энергий. Для этого необходимо пройти через «смерть», т.е. пройти через «распятие» всего низшего и несовершенного, что есть в душе. У посвящённых в древней Индии существовало символическое прохождение через чрево (матку) божественной коровы, сделанной из золота, что мистериально символизировало новое духовное рождение и отречение от прежней жизни. Таких людей называли «дважды рождёнными». В данной же сказке художник Нарбут обращается к циклам метаморфоз, которые предшествуют рождению бабочки. Ведь недаром он интересовался жизнью бабочек, отлавливал их с целью научного изучения и познания.

Две гусеницы, пронзённые иголкой со вдетой в ушко ниткой, расположены художником таким образом, что можно предположить многогранную символику оформления завершения сказки: «конец завершения одного цикла жизни», «смерть гусениц» и т.д. Во-первых, гусеницы Нарбутом соединены и сплетены друг с другом так, что образуют ясно читаемую последнюю букву греческого алфавита – омегу (ω), которая означает «конец», «завершение». Е. П. Блаватская, основательница Теософского Общества, автор капитального научно-философского труда «Тайная Доктрина», исследуя символизм древних религий, учений, традиций, обрядов, указывала на их единый источник, а также на общий язык символов (технический язык), понимаемый одинаково посвящёнными разных стран, народов и верований. «Герметики, символизируя дух и материю, альфу и омегу Космоса, использовали два переплетенных между собою треугольника – оба суть «тройственность в единстве», окрашивая первый, олицетворяющий «дух», мелом в белый цвет, а второй, олицетворяющий «материю» – углём в чёрный цвет», – писала Е. П. Блаватская в одной из статей о символизме, и здесь же, развивая эту тему, писала о богатых возможностях символизма выразить несказуемое [3, с. 325-326], т.е. «…символическое выражение чего-либо абстрактного в конкретном образе» [3, с. 326]. В концовке Нарбута переплетены две гусеницы в виде незамкнутых колец, игла пронизывает именно хвостовую часть их тел, т.е. концевую. Итак, мы имеем в символическом изображении художника соединившиеся вместе три «конца»: конец иглы, окончания тел гусениц и букву «омега» (ω), то есть «завершение», образованную их телами.

Нужно обратить внимание и на цветовое решение художником окраски обеих гусениц. Одна гусеница – помечена белым, вспомним «белый цвет» у Е. П. Блаватской, олицетворяющий «дух». Вторая гусеница – белого цвета, но с ритмично чередующимися поперечными полосками чёрного цвета, означающими «материю», как символ «загрязнения» девственной белизны «духа» чёрным цветом «материи». Присутствие характерного для художника приёма сочетания и в то же время противопоставления цветов белого и чёрного порождает неоднозначные чувства: одновременного существования разделённости (контрастности) и единства гармонии, т.е. единство противоположностей; сочетание белого и чёрного цветов, которых, фактически, нет в природе, порождает ощущение присутствия изначального Света, в котором нет еще цветовой окраски.

Разбирая символизм «концовки», необходимо рассмотреть и «японскую» тему в творчестве Нарбута. Платон Белецкий в монографии «Нарбут» пишет: «Кто-кто, а Нарбут мог, вероятно, ещё в детстве своём оценить графическую прелесть не только бабочек, но и черепа и паутины. Понятна она была и японским мастерам, Хокусаю например. Вот и неудивительно, что сказки, выбранные Нарбутом, сами по себе отдалили его от Билибина, направили полёт его фантазии в окрестности родного хутора, где он открыл свою «Японию», подобно англичанам, узревшим её на берегах Темзы» [2, с. 31]. Далее П. Белецкий отмечает, что и обложка и «цветовое решение обложки вполне в духе гравюры» [2, с. 31]. Вспомним, что Нарбут увлекался, как и все «мирискусники» японской гравюрой. «Открыв книжку, на левой странице разворота видим заставку в рамочке – зимний «японский» пейзаж, а под нею изображение огромного комара. Заставка к тексту не имеет ни малейшего отношения. Её можно рассматривать как своего рода графическое посвящение книжки японским мастерам», – пишет П. Белецкий [2, с. 31].

Можно предположить, что Нарбут был знаком с творчеством средневекового японского поэта Мацуо Басё (1644–1694), хорошо известного во всём мире поэтическими произведениями в жанре «Хайкай», а также прославившемся как создатель одного из интереснейших прозаических жанров – «хайбун», который «соединяет в единое целое свойства поэзии и прозы» (белый стих). После Басё проза «хайбун» стала самостоятельным жанром, а на основе поэзии «хайкай» возник живописный приём – живопись монохромной тушью. Именно этот приём – монохромная тушь – применён Нарбутом в иллюстрации к книге «Теремок. Мизгирь», в частности, в так называемой «концовке». В прозе Басё есть небольшое произведение «Послесловие к “Размышлениям о гусеницах миномуси”», написанное к тексту поэта Содо, ровесника и друга Басё. Текст Содо звучит так:

«О миномуси, миномуси!

Ниспадая, попадают в окно.

Одна нить пресекает желанья,

Крошечное сердечко с огромным пространством едино.

Форма похожа на маленький домик.

Мастерства паука лишённые,

Сладкой белой росой услаждаются, тело своё украшают зелёным мхом.

Капли дождя к ним проникнуть не могут,

Качаются – колеблются под порывами ветра.

Их не клюют вороны и дятлы,

Детям запрещено собирать их.

Небо уберегает их уединением.

Я, жалея, величаю их старцем.

Они покидают нас, снимая плащи – мино,

И кто знает, каков их конец?» [1, с. 317-318]

В тексте Басё, как мы видим, также отражена упоминавшаяся тема «конца» и «превращения», т. е. вечного, никогда не прекращающегося бега круга жизни. Эта тема напрямую сопряжена с Учением буддизма, основоположником которого является Готама Будда. Само слово Будда  «не есть имя, но означает состояние ума, достигшего высшей точки равития, в буквальном переводе – познавший, или тот, кто овладел совершенным знанием – мудростью». [8, с. 28] В Палийских Сутрах описываются многие качества Готамы, царевича Сиддхарты из царского рода Шакья, который достиг состояния Будды. Среди высоких определений есть такие: «Он – несравненный Наставник людей. Человечество катилось подобно колесу повозки по пути гибели, заблудившееся без проводника и покровителя. Он указал им верный путь.

Он – Владыка Колеса Благого Закона. Он – Лев Закона». [8, с. 30] Указывается, что Готама Будда запустил в действие Колесо Благого Закона, т. е. очередной раз в мир пришел Учитель, который не только дал Законы жизни, но и объяснил эти Законы, сам жил по этим Законам, сам олицетворял эти Законы, сам был Законом. Вся природа и человечество, как часть ее, вращаются в круговороте эволюции, как и гусеницы, нанизанные на иглу, символизирующую ось вращения – «ось мира». Можно предположить, что и Басё в своем произведении пытается осмыслить тему «конца». Основная религия Японии – буддизм – отрицает «смерть», но утверждает вечное движение «колеса» жизни. В иллюстрации к сказке «Мизгирь» Г. Нарбут вводит символ «колеса», как в виде паутины (вспомним круг и оси паутины), а также символ колеса, образованного и телами гусениц, и многопетлевой нитью, вдетой в ушко иглы. Таким образом, мы можем установить связь между миропониманием художника Нарбута и японского писателя Басё, основанного на общих Законах мироздания, в данном случае на синтезе религий – христианства и буддизма. Развивая тему о гусеницах миномуси в тексте поэта Содо, Басё писал: «Есть один человек, его зовут Тёко. Прослышав о том, он запечатлел всё на бумаге. Истинно, краски его легки и прозрачны, чувства – насыщенно-глубоки. Если вглядеться, сосредоточив мысли, гусеницы будто зашевелятся тихонько, покажется вдруг – вот сейчас упадёт жёлтый листок… Прислушиваешься, ухо насторожив: различишь голоса гусениц, шелест прохладного осеннего ветра… Обрести покой в тишине скромной хижины, удостоиться благосклонного внимания этих двух людей – пожалуй, и мне повезло не меньше, чем этим славным гусеницам» [1, с. 207]. Тёко, о котором пишет Басё, японский художник, его ровесник, а о гусеницах миномуси есть новелла в старинных сказаниях, в которых рассказывается о том, как многие насекомые посылали любовные послания гусенице Тамамуси – химэ, письмо же от гусеницы Миномуси было потеряно и не прочитано. В этом же произведении Басё пишет: «Если посмотришь успокоенным взглядом, увидишь – любой вещи присуще то, на что она способна» [1, с. 207].

В «концовке» Нарбута можно предположить завершение одного цикла – цикла гусеницы («и кто знает, каков их конец?»), а также возможность зарождения нового цикла – рождение бабочки, как символа возрождения, освобождения души, закованной в плотную материю земного мира. В данном случае тела гусениц – это символ, заложенной возможности преображения, т. е. стать бабочкой, как сказал Басё: «любой вещи присуще то, на что она способна». В мире символов бабочка может символизировать человеческую душу и ступени (стадии), которые она проходит в круге метаморфоз, высшую ступень которых являет преображение души в божественную душу. В «Энциклопедическом изложении» Мэнли П. Холла о стадиях метаморфоз это звучит так: «Невозрождённый человек, невежественный и беспомощный, символизируется стадией между яйцом и личинкой, человек, ищущий истину и погружённый в размышления, – стадией между личинкой и куколкой, когда насекомое входит в куколку (гробница мистерий).

Третья стадия, от куколки до взрослой особи, откуда выходит совершенная бабочка, означает развившуюся просветлённую душу инициированного, поднимающегося из могилы своей основной природы» [10, с. 307].

Важной деталью «концовки», разработанной Нарбутом, является также «игла» – символ «оси мира». Символ «иглы» древний, его можно встретить в религиях индуизма, буддизма, ислама, христианства. «Игла, когда она помещена вертикально, может быть принята за изображение “Оси Мира”», то есть ее символ может быть принят за основу, вокруг которой происходит движение – вращение всей Солнечной системы, а также каждого индивидуума [4, с. 353]. «Игольное ушко», в свою очередь, также является символом – «Одним из выражений символа «узких врат» является «Игольное ушко», которое именно в этом значении упоминается в хорошо известном евангельском тексте» [4, с. 352]. В Евангелии от Матфея (гл. 19. ст. 24) написано: «И ещё говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» [6, с. 33]. В последующих стихах этой же главы на вопросы учеников: «Так кто же может спастись?» – Иисус Христос отвечал им: «Что человекам это невозможно, Богу же всё возможно» [6, с. 33]. Из этого диалога ясно, что в том состоянии, в котором находится человечество, «спастись» невозможно, то есть невозможно войти в «узкие врата», открытые в Жизнь Вечную, не преобразив себя, т.е. нужно стать человеком Божественной природы (вспомним стадию метаморфозы гусеницы в бабочку).

Данте Алигьери в «Божественной комедии» пытается ответить на эти вечные вопросы в Песне Х «Чистилище»:

«Вперёд мы подвигались еле-еле,

И скудный месяц, канув глубоко,

Улёгся раньше на своей постеле,

Чем мы прошли игольное ушко…» [5, с. 279-280].

И далее, в окончании этой же Песни Х Данте горько восклицает, что Дух – «мотылёк нетленный» – только зреет, он ещё не созрел. Чтобы он смог достичь состояния возможности полёта, т.е., чтобы душа обрела «крылья» – необходимо уничтожить в себе ложную гордыню и создать необходимые условия для развития Божественной природы:

«О христиане, гордые сердцами,

Несчастные, чьи тусклые умы

Уводят вас попятными путями!

Вам невдомёк, что только черви мы,

В которых зреет мотылёк нетленный,

На божий суд взлетающий из тьмы.

Чего возносится ваш дух надменный,

Коль сами вы не разнитесь ничуть

От плоти червяка несовершенной?» [5, с. 284]

Если предположить, что художник Нарбут художественно-графическими средствами пытался сам осмыслить вечные проблемы жизни и смерти, а также пригласил к осмыслению этой проблемы зрителей, тогда творческое наследие художника, его символизм приобретают новое звучание. Не исключено, что на философский символизм в творчестве Нарбута повлияло глубокое изучение художником геральдики, которая также построена на символизме. Можно предположить и предчувствие художником своего раннего ухода из жизни, отсюда неоднократное обращение в творчестве к темам «войны» и «смерти».

Интересен не только рассмотренный символ «игольного ушка», но также и символ «нитки» (нити), продетой через него. В древности иглы были согнуты на одном конце, чтобы образовалась петля для нити. В индуистской символике петля игольного ушка есть своего рода «лассо», которое служит для ловли животных. В этой форме «лассо» – петля – знак Бога смерти Ямы. Животные, которых ловят таким образом, в действительности все – живые существа (это относится и к человечеству). Отсюда, чтобы выйти из петли, нужно, чтобы она не затянулась на живом существе и единственный выход – пройти через «игольное ушко», петлю, то есть, только таким образом возможно стать человеком Божественной природы. Нужно отметить, что нить у Нарбута прошла через «игольное ушко», но нить при этом сделала множество замысловатых петель. Необходимо обратить внимание на то, что нить со множеством петель образовала ту же букву омега (Ω), что и тела двух переплетенных гусениц (ω). К чему бы не обратился взгляд зрителя, он встречается с одной и той же проблемой – проблемой жизни и смерти, – и решение этой проблемы подсказывает окружающая природа, наблюдение над жизнью природы. Решение – ответ – на вечный вопрос о смысле жизни даёт Учитель апостолов-евангелистов – Иисус Христос. Решение этой же философской задачи даёт Данте Алигьери в своём бессмертном произведении «Божественная комедия». Художник Г. Нарбут также пытается дать ответ в форме художественно-графической иллюстрации сказки, причём, он и сам участвует в своем произведении – в вечном беге мистериального круга жизни, наделив свою работу глубоким символизмом. То, что художник является участником великой мистерии жизни и смерти подтверждают подписанные им инициалы «Г. Н.» под изображением тел двух гусениц, причём инициалы проставлены сбоку, но не под произведением. Ведь и сама игла стоит не вертикально, не статически, а наклонена, то есть она начала новый цикл движения и, в этом вечном цикле участвует и сам художник – «Г. Н.».

1. Басё Мацуо. Стихи. Проза. – СПб.: Гиперион, 2002. – 352 с.

2. Белецкий Платон. Нарбут. – Л.: Искусство, 1985. – 238 с.; ил.

3. Блаватская Е. П. Шестиконечная и пятиконечная звезда Блаватская Е. П. Хроники познания истины. – М.: Сфера, 2006. – С. 320–333.; ил.

4. Генон Рене. Символы священной науки / Пер. с франц. Н. Тирос. – М.: НПЦТ Беловодье, 2004. – 480 с.; ил.

5. Данте Алигьери. Божественная комедия. – М.: Гос. изд. Художественной литературы, 1961. – 782 с.

6. Евангелие от Матфея (19. 23-26) // Новый завет. – Тезе: Монашеская община в Тезе. Франция, 1989. – С. 7-49.

7. Рерих Е. И. – неустановленным корреспондентам. 24 августа 1930 // Рерих Е. И. Письма. – М.: Международный Центр Рерихов, 1999. – Т. І. – С. 111 – 112.

8. Рокотова Наталья. Основы буддизма. – Новосибирск: Согласие, 2001. – 144 с.

9. Флоренский Павел. Обратная перспектива // Флоренский Павел. Избранные труды по искусству. – М.: Изобразительное искусство, Центр изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского, 1996. – С .

10. Холл Мэнли П. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской, символической философии. – Новосибирск: ВО Наука, Сибирская издательская фирма, 1992. – Т. І. – 368 с.; ил.

11. Шейнина Е.Я. Энциклопедия символов. – Харьков: ООО АСТ, Торсинг, 2003. – 591 с.; ил.

Две гусеницы.

Концовка к книге сказок

«Теремок. Мизгирь».

1909-1910.

Вариант печати Теософского Общества.

Обложка. 1909.Тушь, перо. ХХМ.