Сергей Рой

Сергей Рой

Записки стрелка-любителя

© Copyright Sergei Roy, 2006

© Copyright Sergei Roy, addenda et corrigenda 2012

Содержание

1. Тулка

2. Браунинг

3. Арсенал

4. Наган и прочие

5. ТТ

6. Охоты-пикники

7. «Монтекристо»

8. ППШ

9. «Парабеллюм»

10. Дуэльные пистолеты деда

11. Пневматика в саду и в лесу

12. Охота, которая пуще неволи

13. Мои ружья

14. Искусство стрельбы дробью

15. Малопульки

16. Калашников, Макаров и другие

17. Развлекательная стрельба. Снова пневматика

18. Рогатка: охота и спортивная стрельба

19. Cамооборона

20. Заключение

Нам нужны три вещи. Во-первых, оружие. Во-вторых, оружие. И в-третьих, оружие.

И.В.Сталин (Коба)

Мне оружие, и аз воздам.

Уличное евангелие

1. Тулка

В первый раз я нажал курок, когда мне было лет пять. Пожалуй, ближе к шести. Отец готовился ехать на охоту, проверял снаряжение, набивал патроны, ну, обычные дела. Я, разумеется, путался под ногами, лез куда не надо и пялился на все эти завораживающие пацанячьи глаза вещи – сталь стволов, латунные гильзы, навески пороха и дроби, тяжелый кинжал в потертых ножнах, который мне было строго-настрого запрещено обнажать.

Отец решил проверить, не дают ли осечки капсюля: вдавил барклаем пистоны в донце гильз, заложил патроны в патронник, взвел курки – и раздался громкий, мне показалось оглушительный, щелчок, потом второй. Я завизжал от восторга. Отец сказал: «Хочешь стрельнуть?» А я и сказать ничего не мог, только подпрыгивал на месте. Отец заложил еще патрон с капсюлем; он держал ружье в руках, а я спрятался за его спину и из этой безопасной позиции нащупал спусковой крючок и нажал. Снова оглушительный щелчок, острый запах пироксилина, снова визг – и так я стал стрелком, человеком, влюбленным в оружие, а особливо в хорошее оружие, на всю жизнь.

То ружье я помню до сих пор, хотя прошло шесть с чем-то десятков не самых спокойных лет. Это была старинная тяжеленная тулка-курковка двенадцатого калибра, стволы были уже практически белые, воронение сошло, или его никогда не было, а по правому стволу выгравировано: «Его Императорскаго Величества Тульский Оружейный Заводъ».

Наверно, из-за длиннющих стволов бой у нее был совершенно фантастический, тому я сам свидетель. Отец брал меня с самого розового детства на гусиную охоту на осеннем пролете. Дело было в Дагестане; там осенью гусиные стаи летят на юг вдоль узкой полосы между морем и горами, в непогоду их прижимает к земле, летят они низко, и тут самая стрельба из скрадков, вырытых в прибрежном песке и прикрытых срезанными ветками кустарника, шарами перекати-поле и прочим.

В ясную погоду гусь летит высоко, стрелять бесполезно, но отец как-то, приложившись пару раз к походной фляжке, не вытерпел и начал, как он говорил, «греть небо», то есть палить по высоко летящим стаям. И что вы думаете, из десятка дуплетов пара гусей кувыркнулись, пошли ниже, ниже и тяжко шлепнулись оземь, а я бегал их подбирать.

Некто в соседнем скрадке неподалеку тоже принялся палить, но бестолку. Когда совсем стемнело, тот невезучий стрелок крикнул отцу: «Махнемся ружьями не глядя!» Сошлись. Отец глянул на ружье соседа и только крякнул: то была изящнейшая бельгийка штучной работы, чуть ли не с золоченой гравировкой, ценой этак раз в десять дороже тулки. Так и не состоялся обмен. Вот тебе и махнем не глядя…

Бесценная та тулка ушла от нас при обстоятельствах чуть ли не трагических. Как-то возле дома остановилась машина, на которой отец с друзьями поехал на охоту, но в дом вошел не отец, а его товарищ, и лица на нем не было. Он что-то бормотал, но мать не стала слушать и выскочила на улицу, я за ней. В машине сидел отец, бледный как стена, левая рука на перевязи, на стеганке расплылось темное пятно, а отец все бормотал: «Лиза, ты не волнуйся, ерунда такая получилась, мы сейчас в больницу и назад…» Тут меня увели.

Потом оказалось, что они на охоте расположились вечером у костра, закусывали, как водится, и в это время на них налетела стая уток, очень низко. Товарищ, сидевший напротив, схватил ружье и, видно, сорвал выстрел, не успев толком вскинуть ружье к плечу. Заряд с расстояния нескольких метров ушел почти весь отцу в руку, и это было хорошо, потому что отец как раз застегивал воротник, и рука прикрыла сердце.

Матушка моя была дама решительная, нрава весьма крутого. Когда отец еще лежал в больнице, она отнесла ружье на базар и продала его за какие-то смешные деньги. У кого-то оно еще и сейчас, небось, висит на стене на зависть знатокам. Такому ружью сносу не бывает.

Отец, конечно, охотиться после того не перестал, и ружей у нас перебывало несчетно, но то была первая моя любовь; попадись мне та тулка, я бы, кажется, и сейчас ее узнал.

2. Браунинг

Дагестан – страна вообще довольно бандитская, и я пишу это без боязни кого-то оскорбить, потому как самими дагестанцами такая характеристика будет воспринята скорее как комплимент. За века до того, как появилось понятие «мачизмо», там все мужчины до единого были мачо, или, по-местному, джигиты. Такими они и остались до сих пор. Достаточно почитать криминальные сводки оттуда: чуть ли не ежедневно кого-то там взрывают, режут, стреляют, хотя время вроде бы мирное; но кого сейчас этим удивишь… Дикий трайбализм плюс религиозный фанатизм дают премерзкую взрывную смесь.

А в те годы, перед самой войной, в горах о Советской власти вообще знали понаслышке – дорог не было, вертолетов и подавно, их еще и не изобрели, наверно. Так что резалась горская публика почем зря. А куда денешься – вековые обычаи, кровная месть, хочешь не хочешь, а резать мужчин из враждебного рода надо, адат требует. До пятисот мужчин в расцвете сил в год гибло в этой крохотной стране, и ничего поделать было нельзя: убийца вытирал кинжал об одежду убитого (почему-то это была обязательная деталь), садился на коня и удирал в горы, а там друзья-кунаки, предательство – вещь совершенно невозможная, и никакой другой закон, кроме адата, не действует.

Отец тогда, несмотря на молодость, работал уже директором совхоза, рабочий класс у него был местный, зело вороватый, и время от времени приходилось кого-то сажать. Посадил одного кумыка, а брат его затаил злобу, подстерег отца в виноградниках и кинулся на него с кинжалом. Отец мой был мужчина покрепче меня, повыше ростом, пошире в плечах, ломы гнул руками, когда хотел показать поставщикам их паршивое качество. Он так и говорил – разволновался сильно, махнул кулачком, да попал в висок, косточка хрустнула, из того мстителя и дух вон.

Однако после этого случая начальство выдало отцу браунинг в целях самообороны; тогда так принято было. После тулки то было самое яркое мое воспоминание и любимая моя игрушка. Отец, конечно, его с собой не носил, запирал в стол, ключ прятал, но разве от мелкоты вроде родного сына что спрячешь. Сколько ни пытаюсь вспомнить, никаких особых игрушек у меня в детстве не было, разве что лук и стрелы. Родители были заняты с утра до ночи, строили социализм и прочее по мелочи, и я развлекался, как мог – доставал заряженный браунинг и вертел его в руках часами. Он был шестизарядный, никелированный, наверно, реквизированный в свое время у кого-то из «бывших». Рукоятка украшена перламутровыми пластинами, но вещь вовсе не дамская, а вполне серьезная. Мое счастье, что у него был жесткий спуск, не по детской руке, а то бы не писал я сейчас этих строк, или кого-нибудь из друзей шлепнул бы – они постоянно вертелись под окном и дико завидовали.

Отец иногда брал меня в объезд по виноградникам и прочим отделениям широко разбросанного хозяйства. Ездили либо на штуке, которая там называется бедаркой, это одноколка такая; либо верхом – меня сажали на добродушного конька по кличке Мальчик. Помню, я еще спросил в первый раз, как его зовут. Мне сказали «Мальчик», а я говорю: «Я сам вижу, что мальчик, а как его зовут?» Развитой был отрок не по годам, но ребятня, живущая, что называется, на земле, всегда такая – ведь все жизненные процессы на виду. В эти поездки отец брал браунинг и развлекался тем, что сшибал из него ворон влет навскидку. Я такого никогда в жизни потом не видал, только в кино, но на то оно и есть кино, чтобы всякую чушь показывать. У меня никогда и близко ничего такого не получалось; да и не из чего было так наловчиться. Даст Бог, доживем до того времени, когда мы будем совсем уж цивилизованной страной и пистолеты-револьверы будут продаваться свободно, как когда-то до революции. Вот тогда попробую хоть по бутылкам пострелять «влет».

А году в 74-м довелось мне переводить на английский «Момент истины» Владимира Богомолова (тогда книга называлась «В августе сорок четвертого»). И там мне попались такие слова лейтенанта Таманцева по прозвищу Скорохват, который из СМЕРШа: «Даже из этой пукалки (имелся в виду ««вальтер» карманной носки». – С.Р.) я успеваю посадить две, а то и три пули в подброшенную вверх консервную банку» — и вспомнил отцову стрельбу. Только отца тогда уже давно в живых не было, умер после войны пятидесяти одного года от роду… Проклята будь та война, да и все войны.

Когда отец ушел на фронт, ушел из моей жизни и тот браунинг; осталось на память от него только чисто чувственное волнение, что испытываешь, когда случается подержать в руке похожую на него красивую машинку.

3. Арсенал

Сразу после войны отец вызвал нас к себе в Германию, где мы прожили четыре года. Там моя пацанячья страсть к оружию расцвела махровым, можно сказать, цветом, благо оружия этого было вокруг как грязи. Мы с пацанами просто лазили по подвалам и чердакам брошенных удиравшими наци домов, по развалинам, особенно в Дрездене, и собирали, а кое-что выпрашивали у наших офицеров.

Отец после войны остался служить по своей агрономической специальности в Советской военной администрации Федеральной земли Саксония(СВА ФЗС), должность у него была генеральская, и мы занимали квартиру на весь этаж. У нас с сестренкой была и классная комната, и детская, в детской мой стол, а в столе ящики. Вот я и набил эти ящики пистолетами и револьверами всех времен и народов, благо родители были постоянно заняты своими взрослыми делами, воспитывала нас фрау Ильзе, а ее я в свое царство грубиянски не допускал.

Уже когда пришла пора уезжать, отец как-то открыл ящик стола и схватился за голову. Чего там только не было – от крохотного восьмизарядного «лилипута» калибра .22 со складывающимся спусковым крючком и без спусковой скобы до огромного «смит-вессона» предыдущего столетия. «Смит-вессон», как сейчас помню, я выменял у своего дружка Алика Новикова, который собирал холодное оружие, на шпагу с вензелем императора Вильгельма II на гарде, причем каждый из нас явно считал другого придурком, не понимающим толк в хороших вещах. К нему же ушла и сабля в блестящих металлических ножнах, скорее всего гусарская, и палаш – наверно, венгерский. Правда, эсэсовский кортик с навершием в виде орла я оставил себе, его сталь и напильник не брал.

Больше всего в том столе было револьверов разного калибра и невнятного происхождения, причем я старался подбирать их себе по руке, поэтому большинство оказались «дамские».

Когда в доме никого не было, я открывал окно, выбирал цель в саду – там росли плодовые деревья, обтянутые от птичек металлическими сетками (жуть, до чего доходит немецкая дотошность) – и стрелял, но без особого толку: слишком сильна была отдача и грохот в небольшом помещении. Так что я делал один-два выстрела и прятал очередную драгоценность в стол. Само обладание этими игрушками давало полнейшее удовлетворение.

Особенно я любил маленький маузер, подаренный мне полковником дядей Толей, а дядя Толя этот оказался чьим-то шпионом и картинно прорвался на машине в американскую зону оккупации (граница проходила недалеко от нашего городка, Цвиккау) посреди большой стрельбы. Об этом взрослые долго вели разговоры шепотом, но у маленьких кувшинчиков, как известно, длинные ушки.

Еще почему-то я любил «дамский» двуствольный пистолетик с вертикальным расположением стволов, калибр точно не помню, 6 мм с чем-то, наверно, 6,35. Он был очень плоский, без целика и мушки, прицеливаться надо было по канавке вдоль верхнего ствола. Очень удобный в «карманной носке», и я его иногда брал с собой, когда выезжали на природу. Но вообще я очень опасался, что попадусь с этим, и взрослые отнимут у меня мои сокровища. Что называется, тихушник был порядочный, меня бы в партизаны.

К тому же мы много дрались с ребятами-немцами, последышами гитлерюгенда, и я боялся сгоряча кого-нибудь продырявить. Там мне в первый раз проломили голову камнем. Подготовленные были те белобрысые ребята, ничего не скажешь; бились дай Бог каждому. Но это к делу не относится, просто к слову пришлось.

4. Наган и прочие

Кроме собственного арсенала, я много любовался и играл оружием офицеров – товарищей отца. Да и у их жен, подруг матери, бывали прелюбопытные вещицы, все больше дамского размера и вида, рукоятки иногда чуть ли не бриллиантами инкрустированы.

Когда в мужской компании начинали обсуждать достоинства и недостатки разных видов личного оружия, я был на седьмом небе, впитывал эти разговоры всеми порами, и с тех пор у меня сохранились некоторые твердые убеждения – или предубеждения, это как посмотреть.

Например, все офицеры, толковавшие на эту тему, сходились в одном: лучше русского офицерского револьвера системы Наган образца 1895 года ничего в этой области нет и даже быть не может. Во время войны раздобыть его считалось огромной удачей, им награждали за особые заслуги, на него не глядя обменивали любое другое оружие.

Как я понял, замечательных качеств у него было не счесть. Во-первых, он самовзводный, всегда готов к бою, не надо ничего передергивать другой рукой, чтобы дослать патрон в патронник, не надо взводить курок – выхватывай и стреляй одной рукой. Ведь в бою вторая может быть очень занята или просто перебита. У нагана даже предохранителя не было, не надо тратить лишнюю долю секунды, чтобы сдвинуть предохранитель. Но и без предохранителя все равно случайных выстрелов при ударах и падениях быть не могло, такая замечательная конструкция.

Во-вторых, спуск очень мягкий, равномерный, никаких провалов в конце хода, из-за которых в других системах вроде целишься мастерски, а при дожиме спускового крючка получается этакий срыв, мушка сдергивается, и пуля летит в белый свет, как в копеечку. Каждый, кто стрелял по мишени из современного «макарова», знает, о чем я толкую.

В-третьих, бил наган кучно, а по дальности стрельбы мог поспорить с парабеллумом с удлиненным стволом; мог и на сто метров достать, а про пятьдесят и говорить нечего.

В четвертых, пули нагана с плоскими площадками на рыльце могут слона остановить, не то что человека: шоковое воздействие огромное.

Ну и, наконец, наган никакой грязи, песка и прочего не боится, хотя патроны сырости боялись – что было, то было.

Конечно, у нагана один крупный недостаток – малая скорострельность. Нет, расстрелять целый барабан можно за три секунды, а вот на перезарядку (выбить семь стреляных гильз и по очереди вставить в каморы барабана семь патронов) уходит до минуты, а где ее взять. В кино, правда, этот момент часто игнорируют. Когда я смотрю приключенческий или революционный фильм, где фигурирует наган и начинается перестрелка, у меня включается некий счетчик; как только число выстрелов из одного ствола переваливает за семь подряд, я с отвращением выключаю телевизор – неохота смотреть явную непрофессиональную муру.

Во время войны, чтобы исправить этот недостаток нагана, счастливцы носили по два заряженных револьвера, а те, у кого был только один, дополняли его табельным ТТ либо трофейными парабеллумом или вальтером. Последние котировались очень высоко; у отца были обе системы, но предпочитал он парабеллум (кстати, он выговаривал это слово на немецкий манер, «парабеллюм»).

5. ТТ

Много лет спустя в одном содержательном справочнике я как-то вычитал, что авторитетные в этом деле люди за рубежом включили наш ТТ в число десяти лучших пистолетов за всю историю этого оружия. Не знаю, не знаю. Мне из тех застольных бесед офицеров запомнилась в основном критика.

Во-первых, у ТТ нет самовзвода, то есть нельзя выхватить его и в то же мгновение выстрелить, неизбежна полусекундная задержка.

Во-вторых, зимой его приходилось носить ближе к телу, согревать под шинелью, так как из-за чувствительности к загустению смазки на морозе пистолет часто осекался. Выхватить же пистолет из-под одежды – это совсем не то, что из кобуры, кармана, или из-за пояса, задержка еще больше.

В-третьих, после нескольких сот выстрелов вообще начинались поломки, утыкания патронов, перекосы и прочие неприятности.

Конечно, есть у ТТ и неоспоримое преимущество – сумасшедший бой. Пистолетная пуля калибра 7,62 на расстоянии 25 метров прошибает десять сосновых досок толщиной 2,5 см каждая. Как злодейски шутил один наш майор, очень экономное оружие: с одного патрона можно пристрелить троих противников, если поставить их в затылок друг другу.

На официальных стрельбах господа офицеры пользовались, конечно, табельным ТТ. Я в этих событиях непременно участвовал в качестве восторженного зрителя, и навсегда запомнил оглушительный грохот этого оружия в замкнутом пространстве тира.

В обыденной же жизни офицеры все больше носили трофейные вальтеры и парабеллумы, один чудак таскал союзнический кольт, а столь хвалимого нагана я ни у кого не видел. Видно, он годился как раз для серьезной работы, а пижонить надо было обязательно с трофейным.

6. Охоты-пикники

Из трофейного же оружия палили по бутылкам, консервным банкам и прочим подручным мишеням во время коллективных выездов на охоту. Серьезных охотников в компании было мало, пожалуй, только отец и еще двое-трое, а для остальных охота была предлогом известно для чего. Пикник, как правило, заканчивался именно такой стрельбой – сначала из охотничьего оружия, а потом из личного.

Превосходство отца признавали все. Да и как не признать. Представьте себе такую картинку: по дороге по опушке леса резво движется несколько машин, целый кортеж; мы едем в открытом «хорьхе», отец рядом с шофером, в руках ружье. И тут навстречу стремительно налетает стая голубей, отец вскидывает стволы и вышибает дуплетом пару птиц из стаи, и это, повторяю, из движущейся машины на хорошей скорости да на встречном курсе.

Под занавес охоты-пикника, что называется, по просьбам трудящихся отец демонстрировал мой любимый трюк: швырял бутылку правой рукой, ею же выхватывал из кобуры пистолет, бутылка разлеталась в куски, а я чуть не лопался от гордости. Что меня при этом всегда поражало, так это спокойное, как бы отрешенное выражение отцовского лица и неуловимость движений: вот видишь, как отец берет бутылку, вот он ее кидает – и в ту же секунду она рассыпается брызгами во все стороны, а как это получается, хоть убей непонятно.

Дома в отцовском кабинете был целый шкаф, где за стеклом мерцали воронением с десяток дробовиков и карабинов. Особенно помнится тяжелый «тройник» штучной работы, отец его потом подарил какому-то секретарю обкома, чтоб ему пусто было. А мне из того богатства потом достался только «зауэр три кольца» шестнадцатого калибра. Я с ним, почитай, всю жизнь проохотился на всей шестой части суши.

По мне, так этому ружью цены нет, на все годится, ну то есть универсальнее не придумаешь – от перепела и бекаса до медведя и лося. Я из него как-то при свидетелях положил лису на девяноста шагах, а шла та лиса на полном скаку. Но это уже начинаются охотничьи рассказы, а здесь я совсем о другом.

7. «Монтекристо»

Почему-то в то далекое время у нас не было собак, и я на охоте работал, как лягавая или гончая. При своих скромных габаритах мог пролезть в любую крепь и исправно выгонял на отца, бредущего вдоль опушки, зайцев и коз.

Охотились в угодьях сбежавших или перебитых нацистских бонз, дичи было огромное количество. Помнится, за один загон (это всего несколько сот метров крепи) я как-то насчитал одиннадцать козьих лежек. Ружья мне при этом не выдавалось: отец очень боялся, что в густейших зарослях я могу зацепиться спусковым крючком за сук. А если при этом еще буду ползти на карачках и тащить ружье за ствол, то обязательно всажу себе заряд в убойное место. С молодыми охотниками это сплошь и рядом происходит, да и с немолодыми тоже.

Но в конце концов я ружьишко себе выпросил, потому как уж очень обидно было, скажем, без выстрела упускать козу, вскочившую в кустах или в густейшем молодом ельнике всего в нескольких шагах от меня.

Первым моим ружьем была мелкашка «монтекристо». Много позже я похожие пятизарядки видел только в промысловых районах Сибири. Маленькое, изящное изделие с изумительным по силе и точности боем: с десяти шагов можно было в пятак раз за разом попадать, без всяких телескопических прицелов и прочего.

Увы, надолго эта прелесть у меня не задержалась. Первым делом я навесил на дверь сарайчика в саду мишень и принялся лупить по ней в полном восторге бытия. «Монтекристо» же мое продемонстрировало свою силу боя вполне недвусмысленно: пульки .22LR не только прошивали дверь насквозь, но и искрошили в лапшу всякие полезные вещи, хранившиеся в сарайчике. До этого я стрелял по этой самой двери из пневматической винтовки и такой прыти от мелкашки никак не ожидал.

Отец на первый раз простил мне этот разбой и ограничился внушением, которое, опять-таки увы-увы, на меня слабо подействовало. Хоть я и был, как говорили, умный мальчик, страсть (или дурь) сильнее разума. Как-то я завидел с балкона соседского пацана лет восьми, который таскал внизу по дорожке роскошный игрушечный грузовик. Мы с ним посовещались и решили, что нам позарез нужно проверить мое мастерство в стрельбе по движущейся цели. Он будет таскать свой грузовик за веревочку шагом или бегом, как получится, а я постараюсь в него (в грузовичок, я имею в виду) попасть из мелкашки с балкона. Мы так увлеклись этим занятием, что не заметили, как нас засекла с соседнего балкона мамаша этого самого пацана, привлеченная канонадой. Последовавшую за этим безобразную сцену, конечно, придется опустить как мало относящуюся к делу, но «монтекристо» я лишился надолго.

8. ППШ

Чего в доме не было, так это самого распространенного тогда в нашей армии стрелкового оружия, а именно автомата ППШ с круглым диском. За много лет, прошедших с войны, наше кино приучило население к тому, что то было чуть ли не сверхоружие: как герой поведет стволом ППШ-41 от живота веером, так враги ложатся пачками. В жизни оно все было, оказывается, немного по-другому. Правда, до смерти Виссарионыча об этом говорили очень осторожно, только среди очень своих и намеками. Но что там намекать, когда и так все ясно.

Во-первых, дурацкие эти круглые диски выбрал сам Верховный главнокомандующий. Они были в ходу у киношных американских гангстеров, а Хозяин любил кино, американское и всякое. Вот и мучились с этими блинами почти всю войну. Рожок от немецкого шмайссера можно было засунуть хоть в карман, хоть за пояс, хоть за голенище, а попробуй, сунь куда-нибудь эту круглую чертовину на 71 патрон. С 42-го года, правда, стали делать и коробчатые магазины на 35 патронов, но к тому времени уже наклепали миллионы барабанных магазинов; не выбрасывать же.

Во-вторых, говорилось и о малой эффективности ППШ даже на средней дистанции: «Ты в него лупишь, а он не ложится». Ну, не знаю. Я только один раз видел ППШ в действии, и в очень даже эффективном действии.

Надо сказать в пояснение, что в наших войсках сразу после войны наметилось некое разложение. Во время войны ведь всех под метелку мобилизовали – и уголовный элемент, и свободолюбивых и слегка мародерски настроенных бывших партизан. Вот в мирное время они и начали себя проявлять. Да и у добрых воинов нервишки иногда как взыграют – мало не покажется. Так что имели место всякие грубости, все больше по пьянке, а также разбой, убийства, изнасилования. Ну и, естественно, соответствующие органы приводили зарвавшихся в чувство.

В этом конкретном случае дело было так. Немцы обожают всякие ярмарки, и там, на Rummelplatz, раздолье для детишек. Шум, гам, масса народу, карусели, музыка – живая и механическая, лотереи, стрельба в тире, где можно выиграть хороший приз, и все такое.

Мы с сестренкой как раз катались на карусели – дирижабли на цепях, летающие вокруг столба или колонны; и тут внизу под нами началась какая-то заварушка. Как потом оказалось, комендантский патруль пытался арестовать каких-то наших вояк, которые себя предосудительно вели – то ли кого-то грабили, то ли морду кому-то били, уж не помню. Ну, а те оказали сопротивление. Офицера пырнули ножом, а сами затерялись в толпе, только один побежал сдуру к домам через площадь, где не было народу. И тут я увидел, как прямо под нами знакомый сержант из комендантской роты вскидывает свой ППШ, первая очередь – в воздух, вторая – под ноги бегущему, только фонтанчики пыли взлетели, а после третьей, самой короткой, бегун тот рухнул, как споткнулся, упал и даже не дернулся. Пуля попала в затылок, как потом оказалось. А автоматчик, тот знакомый сержант, прошел от Сталинграда до Берлина, вся грудь в орденах-медалях, он потом ужасно этот случай переживал, и мы за него тоже.

Я почему этот эпизод так навечно запомнил: отца тогда чуть не зарезали. Вокруг трупа на площади собралась вся часть, откуда этот бандюк был. Бунт, короче. И отец явился эту толпу уговаривать – разойдитесь, мол, ребята, по-хорошему, кончайте бузить. Куда там. К нему придвинулся верзила, рука в кармане, а из кармана вверх острием торчит финка, но его свои же оттерли, которые отца издавна помнили. А пока отец там вел переговоры, площадь окружил батальон НКВД, всем команда – мордой в асфальт, руки за голову, все как положено. Но в других местах города стрельба все же была, потом трупы свозили к комендатуре, напротив нашего дома. Одного привезли, так он был почти перерезан автоматной очередью, кишки наружу, но еще живой.

Вот такие мои детские впечатления. Но это я опять отвлекся от темы.

9. «Парабеллюм»

Чтобы совсем закончить с воспоминаниями детства, расскажу еще один эпизод. По какой-то надобности ездили мы в западную оккупационную зону, куда-то под Франкфурт, и уже возвращались ночью к себе в Цвиккау, как за нами увязалась на пустынном автобане какая-то подозрительная машина.

«Хорьх» — автомобиль дай Бог всякому, восемь цилиндров, и водитель у отца был классный, в прошлом профессиональный гонщик, звали его забавно — Фриц Криг, Фриц Война то есть, но мужик был славный, он мне давал порулить и много разных фото показывал тех чудных приземистых машин с далеко вынесенными в стороны колесами, на которых он когда-то гонялся по Сахаре. Но тут как Фриц ни пытался оторваться от того автомобиля, он гнал за нами, как пришитый, и мама моя уже начала громко дышать и даже постанывать, у женщин это бывает перед полноценной истерикой. И то сказать – при ней двое детей, а тут такая гонка.

Отец страсть как не любил, когда матушка начинала волноваться. Он перелез к нам на заднее сиденье, приоткрыл левую заднюю дверь, слегка высунулся и двумя выстрелами из своего «парабеллюма» вышиб фары нашим преследователям. На том гонка и кончилась.

Потом он этот эпизод с коллегами обсуждал, и решили, что союзнички баловались, больше некому. Американцы или англичане. Немцы ни в чем таком замечены не были. Такое законопослушание местного населения, конечно, нашими командирами всячески приветствовалось, но и вызывало порядочное удивление. Ведь наше командование еще в 43-м году, когда стало ясно, что фронт скоро переместится в Германию, начало разрабатывать планы и методы борьбы с немецким партизанским движением – а его-то и не оказалось ни синь-пороху. В российскую голову это как-то не вмещалось.

10. Дуэльные пистолеты деда

Вернулись мы на Родину в 50-м, вскоре после образования ГДР, и в процессе этого возвращения я, разумеется, лишился всего своего арсенала – кроме пары пневматических ружей, такого же пистолета и еще кой-чего по мелочи, не будем уточнять. Поселились мы в чудном месте – на Кавказских Минеральных Водах, на склоне горы Бештау, в сотне метров от бывшей кофейни Штольца, где Лермонтов подкреплялся за пару часов до последней своей дуэли. Но дуэльные ассоциации у меня связаны не только с Лермонтовым, и не столько с ним.

Дело в том, что мы к тому времени воссоединились с родителями отца, а дед у меня совершенно героический. Родившись в 1870-м, он уже в семнадцать лет воевал в Средней Азии, потом в Маньчжурии, потом в Первую мировую, потом в Гражданскую – правда, не совсем на той стороне, где следовало бы, по моим тогдашним понятиям, но чего не простишь такому лихому предку.

Как-то дедушка долго смотрел, как я маюсь дурью – стреляю из пневматического пистолета в лист бумаги с нарисованной на нем раскосой рожей, приколотый к воротам. Потом он, видно, решил взять важное дело воспитания внука в свои руки, достал откуда-то какой-то ящичек, уложил в сумку и повел меня в лес на Бештау. Там замечательный лес – дубы, чинары, буки, грабы, вязы, или карагач по-местному – начинался в пяти минутах ходьбы от дома, и в нем я провел счастливейшие часы отрочества.

Когда мы зашли поглубже в лес, чуть не вполгоры, дед достал ящичек, открыл – и я прямо обмер и затрясся. В нем то ли на сафьяне, то ли на бархате, в общем, на чем-то таком красном и нежном лежала пара роскошных дуэльных пистолетов французской работы середины тогда прошлого, а теперь уже позапрошлого века.

Пистолеты были капсюльные (к ним подходили охотничьи капсюля «жевело»), калибра где-то 12 мм, стволы довольно мощные, восьмигранные, с узорами, но без особых украшений, с очень потертой рукояткой – видно было, что они долго и исправно кому-то служили.

Я как-то сразу сообразил, что воочию вижу перед собой секрет мастерской стрельбы отца. Я так деда и спросил: «А папа из них стрелял?» На что дед буркнул, как мне показалось, довольно сердито: «Бочку пороха извел». Подумал и добавил: «А может, две».

Дед дал мне один пистолет и принялся заряжать другой, показывая, как это делается. Надо было всыпать мерку дымного пороха из пороховницы в ствол (бездымный скорее всего разорвал бы ствол этого старинного изделия при первом выстреле, а дымный – он мягкий, прелесть что за порох, вот только дыму и вони вправду много). Порох полагалось как следует запыжевать, вколотить пульку-самолейку, обернутую в промасленную бумагу («Вообще-то положено заворачивать в сальную тряпицу, желательно шелковую», — втолковывал мне дед), взвести курок, насадить капсюль на затравочный стержень, и – к бою!

Там был небольшой глинистый обрыв. Дед подошел, палочкой начертил в глине на уровне человеческого роста овал величиной с человеческую голову, стал к нему спиной, отмерял шестнадцать шагов (потом я узнал, что такой была стандартная дуэльная дистанция в дни дедовой молодости), повернулся, плавно поднял руку и в конце движения, почти не задерживаясь, нажал на спуск. Грохот был, как из малокалиберной пушки (в лесу выстрелы всегда громче, чем в открытой местности, да и дымный порох громче бездымного).

Когда облако синего дыма рассеялось, я увидел, что у «головы» появился правый глаз. «Добавь ему левый», велел дед. Я принял дедову стойку и вообще старался повторить все только что виденное – но куда там! Пуля ушла далеко вправо-вверх, я еле нашел ту дырку в глине и ужасно расстроился.

Дедуля прочитал мне краткое НСД, наставление по стрелковому делу, и довел кое-какие вещи до ума практически – положение ног, корпуса, головы, движение руки, глаз. После десятка выстрелов я уже не выходил из очерченного круга, но чтобы рисовать в «голове» глаза, нос, рот и прочее – до этого было, как до луны, и дед все это сделал сам. У него, как и его сына, связь между выстрелом и попаданием была какая-то мистическая, словно иначе и быть не могло. А у меня вот очень даже могло.

Ничего, говорил я себе, вот расстреляю бочку пороха, как отец – посмотрим тогда, кто кого обштопает. Увы, мне не удалось извести ни бочки, ни полбочки пороха. Дед не разрешал мне брать пистолеты самому, стрелять можно было только с ним на пару, и это было правильно: времена все же были совсем не «вегетарьянские», не дай Бог, потеряю бдительность или похвастаю перед кем-нибудь, а этот кто-то возьмет да настучит. Вся семья могла пострадать. Деду уже было хорошо за семьдесят, и часто шастать со мной по склонам Бештау было ему невмоготу, сказывались возраст и два десятка ранений – картечных, пулевых, кинжальных, сабельных, всяких.

Так что ничего похожего на мастерство отца я не достиг, но основы пистолетной стрельбы дед заложил во мне очень прочно. В дальнейшем жизнь показала, что некоторые из его наставлений в высшей степени полезны, они – основа всего. Однако тогда же выработались и не слишком вредные привычки, и от них пришлось долго избавляться.

Во-первых, он приучил меня к пижонской дуэльной стойке – левая рука за спину. И теперь каждый раз, начиная стрелять, я ловлю себя на том, что левая рука сама собой скользит за спину, я чертыхаюсь и заставляю себя подбочениться левой, засунуть большой палец за пояс или вообще сунуть руку в карман, как оно и положено по современным понятиям. Такая стойка равновеснее, чем классическая дуэльная.

Во-вторых, я, как обезьянка, усвоил дедово презрение к стрельбе с двух рук. «Ты не полицейский, не нижний чин, не женщина и не почтальон», вколачивал он в мою голову, когда я невольно пытался поддержать левой тяжелый пистолет, который так и ходил в руке. Оказывается, в царское время именно эти категории несчастных обучались стрельбе с двух рук, а все приличные люди стреляли исключительно с одной. Вот и до сих пор я прибегаю к этому женскому приему с неким стыдом, только если стрельба с одной руки почему-то не задастся и наступает мандраж, когда идет промах за промахом, хоть удавись. При стрельбе с двух рук уверенность в себе сразу возвращается – «треугольник» все же великая вещь (об этом ниже).

В-третьих, дед приучил меня спускать курок, сжимая руку в кулак, то есть работать не одним указательным пальцем, а подрабатывать всеми остальными. Делается это для того, чтобы отучить от дурной привычки ловить момент выстрела. Когда плавно сжимаешь руку в кулак, выстрел получается сам собой, в момент, которого не ждешь, а раз не ждешь, то и не дергаешься – но об этом далее. Для старинных пистолетов, а также для нагана и маузера, с их узкими рукоятками, такой спуск курка – вполне правильная вещь, но он совершенно не подходит для современных пистолетов, у которых широкая, объемная рукоятка. Тут нужно работать только указательным пальцем, причем правильно поставленным, а остальные только удерживают оружие.

Но это, повторяю, все досадные мелочи, а основы стрельбы из пистолета дед заложил во мне капитальные, и я его впоследствии не раз и не два вспоминал с благодарностью. Хотя было время, когда воспоминания эти были и не такие благостные. Недолгое время после смерти любимой нашей бабули дед оженился на моложавой даме, отец мой на него смертно за то обиделся, и это положило конец и дедовым урокам, и отцовым. До этого отец тоже несколько раз выходил с нами в лес, и его наставления по «инстинктивной» стрельбе дали мне, пожалуй, побольше, чем «дуэльные» упражнения с дедом. Спустя три года после смерти бабушки не стало и отца, дед совсем отдалился от нас, а когда и он скончался девяноста пяти лет от роду, исчезла и моложавая его подруга, и пистолеты, и много чего фамильного, но что об этом вспоминать, ведь и не такое теряли…

А недавно у антиквара я видел пару французских дуэльных пистолетов середины девятнадцатого века, почти точь в точь таких же, как дедовы, только калибром покрупнее. И рядом ценник – $10,000. Не слабо… Одно и остается, что утешаться – были в моей жизни такие пистолеты, были, и этого уже не отнять.

Помимо собственно техники стрельбы, дед надавал мне кучу наставлений по тактике самообучения, и я их всю жизнь неукоснительно придерживаюсь. Так, если видишь, что на какой-то дистанции слишком много промахов и недалеко до ярости на себя, от которой неуемно дрожат руки и ни о какой тренировке не может быть и речи, полезно сократить расстояние, стрелять чуть ли не в упор, а потом с каждым выстрелом отходить на шаг дальше, задерживаясь на тех рубежах, где промахи снова множатся. Это я мог понять, потому как это было похоже на обучение горным лыжам в «лягушатнике»: начинаешь с небольшого расстояния на горке и потом постепенно наращиваешь трассу до вполне приличной. Кстати, эта техника оправдывает себя не только при стрельбе из пистолета, но и из любого другого оружия, вплоть до рогатки.

Еще были бесконечные разговоры с дедом про разное оружие. И дед, и прадед мой родились уже в Грузии, они там после Георгиевского трактата 1780 года то ли присоединяли, то ли защищали Грузию то от персов, то от турок. Служили, короче говоря. И все больше по артиллерийской части, но и стрелкового и холодного оружия всегда был полный дом.

Я в основном пистолетами-револьверами интересовался, и дед рассказывал, какие диковинки у них имелись. Кроме обыкновенных кремневых пистолетов, оказывается, делали и кремневые револьверы с настоящими вращающимися барабанами; правда, то были редкие и весьма дорогие игрушки. Потом пошло капсюльное оружие, начиная с нелепых бюндельревольверов, у которых вращалась целая связка (нем. Bündel) стволов, но заряжались они по-прежнему с дула. И уж потом пошли разные револьверы, самые добротные из Эрсталь-Льежа, и к началу двадцатого века револьверов этих было море разливанное. За пару рублей любой желающий мог купить себе револьвер; правда, и качество их было двухрублевое. А хороший манлихер, маузер или парабеллум стоил уже десятки рублей. Магазинных пистолетов тоже стало огромное количество – всякие бульдоги, велодоги. Обыватели их все называли браунингами, хотя могли быть и другой фирмы.

У меня, должно быть, от этих разговоров глазки загорались, и я по наивности вопрошал: «И что, деда, можно было кому хочешь пойти в магазин и купить, что хочешь?» Дед, конечно, смотрел на меня, как на марсианина – или на идиота: «А как же? На стенку надо что-то повесить, на ковер? А если ехать куда-то? Как же без оружия?» Действительно, как… Дед, правда, подумал и добавил: «Нет, какие-то правила и разрешения от полиции или градоначальника были, только на Кавказе все по-другому. Попробуй, отними у горца оружие. Для него кольт или смит-вессон – дороже всего его состояния, дороже коня. Они и сами неплохие ружья и пистолеты делали. Красивые. Возьми кубачинские пистолеты… (Хорошо ему говорить – возьми. А где мне их взять?) А нам вообще по форме одежды полагалось. Если не при оружии – значит, не по форме одет. Не дай Бог начальству на глаза попасться. Дело арестом пахнет. На плацу, бывало, пуговицу на перчатке не успеешь застегнуть, и полковник уже – Не по форме одеты, г-н поручик!» Глаза деда затуманились воспоминанием об обиде, нанесенной ему лет шестьдесят тому назад. А я что, я мог только почтительно молчать.

После этих разговоров я ночью спать не мог – так хотелось, чтобы снова вернулся дореволюционный этот рай. Но куда там… В те времена за завалявшийся где-нибудь с империалистической войны патрон или ржавый штык можно было схлопотать немеряный срок.

Впрочем, почему только тогда… Правители и правительства у нас меняются, а страх перед вооруженным народом никуда не девается. Куда ни ткнись, везде запреты. Одна надежда – на светлое будущее. Как всегда.

11. Пневматика в саду и в лесу

Хоть я и лишился регулярного доступа к дедовым пистолетам, мечта сравняться с собственными предками в искусстве стрельбы меня не оставляла, и я с еще большим азартом занялся пальбой из своего пневматического пистолета. Стрелял в саду или убегал в лес, болтался там целыми днями, хотя мог бы чем-нибудь полезней заняться, наверно. Но – романтика заела.

Я уж упоминал, что из Германии мы привезли неплохой пневматический пистолет, обыкновенная «переломка», но довольно мощный: соседский кот повадился бабушкиных цыплят таскать, так я его навсегда отучил хулиганить, был такой грех. В общем, по-немецки качественная была вещь. И еще интересная деталь: у него было два целика, один на обычном месте, а второй на стволе в точке перелома. Я потом никогда такого не встречал. Простая вроде придумка, а насколько строже становится оружие.

В конце концов, у меня этот пистолет выпросили для театральной постановки и там замотали. Говорят мне, что был украден за кулисами, а у самих глаза бегают. Сволочи, что тут еще сказать. Я по этому поводу переживал, как настоящий горец. Да и до сих пор злюсь на себя – видал, какой добренький и доверчивый. Свое оружие нельзя никому отдавать; это все равно, что зубными щетками меняться. Вот только попробуй кого-нибудь из зубной щетки пристрелить или поранить – ничего не получится. А из оружия запросто. Из твоего же оружия могут тебя же.

После стрельбы из дуэльного пистолета пневматика была сущим отдохновением и даже баловством. При стрельбе из «громобоя» все же сказывался инстинктивный страх выстрела, грохота, и от этого бывали срывы – моргали глаза до выстрела, или дергалась рука. Когда стреляешь из пневматики, все это вылезает наружу: реакция руки и/или глаза на фоне тихого, по сравнению с грохотом старинного пистолета, щелчка много заметнее.

Лечение от этого дефекта стрельбы, которое мне прописал отец, простое, но требующее долгой тренировки. Если честно, пистолет – такое дело, что можно тренироваться хоть всю жизнь, и все равно от срывов не застрахуешься.

Во-первых, не ловить момент выстрела, а нажимать на спуск споро и плавно, без задержек на более точное прицеливание, так, чтобы выстрел происходил сам собой. После выстрела можешь моргать и дергаться, сколь душе угодно, пуля-то уже в мишени.

Во-вторых, растягивать удовольствие от выстрела, то есть не дышать и не опускать руки после спуска курка еще по крайней мере секунду. Мол, жизнь продолжается и после выстрела, ничего особого не случилось, выстрел – всего лишь эпизод, а потому нечего тут моргать и дергаться. Почему-то этот простой прием особенно хорошо действует.

Если кому-то это трудно психологически и после выстрела сразу тянет расслабиться, можно посылать вслед за действительно вылетевшей из ствола пулей еще три-четыре мысленных, то есть проигрывать ситуацию выстрела несколько раз подряд после нажима на спуск, не опуская оружия. Вроде как при стрельбе очередями.

А дед, когда мы с ним все же выбирались пострелять, поступал по-своему. Он велел мне отвернуться, заряжал один пистолет, а подавал мне другой, незаряженный, и когда выстрела не происходило, только щелчок разбитого капсюля, а ты при этом явно дернул рукой, то выглядишь полным болваном и трусишкой-зайкой сереньким. Следующий раз дергаться поостережешься; и чего дергаться – пистолет-то может быть незаряженный.

Похоже, я уже принялся описывать основы мастерства стрельбы из пистолета. Это, конечно, можно найти во множестве наставлений и руководств, но я пишу только про собственный опыт, и есть надежда, что он кому-то будет полезен. Все мы более или менее одинаковые, что называется, на один салтык сделаны, и большей частью делаем сходные ляпы. Не нами сказано, что учиться лучше все же на чужих ошибках.

Изложение мое, правда, будет не очень методичное, это – просто описание того, как оно все происходило в реальной жизни обыкновенного любителя, не высокого профессионала. Мои переживания наверняка сходны с переживаниями таких же любителей и, возможно, послужат им утешением. Все ведь делают сходные промахи, имеют сходные вредные привычки, у всех бывают трудности, которые кажутся непреодолимыми, но это не резон, чтобы сложить на пустой груди ненужные руки – нужно только злее и усерднее упражняться. Practice makes perfect. Практика ведет к совершенству.

Раз уж пошел такой откровенный разговор, скажу про самое главное в стрельбе из пистолета. Это – приведенная выше заповедь номер один: не ловить момент выстрела. Она годится не только для преодоления боязни грохота, но и вообще основа основ в этом искусстве.

Ведь как выглядит стрельба со стороны? Человек поднимает руку, прицеливается, а прицелившись, стреляет. Ничего не может быть вреднее такого представления. Это надо выжигать в себе каленым железом. В действительности прицеливание и спуск курка происходят не последовательно, а параллельно. Еще поднимая руку, надо начинать выбирать указательным пальцем спусковой крючок и плавно давить на него до конца, до выстрела и даже после, практически независимо от прицеливания.

Прицеливание идет само собой: мушка удерживается в прорези в нужном положении (вровень с краем целика, без сваливания вбок – называется «ровная мушка») на фоне мишени и непроизвольно выписывает при этом горизонтальную восьмерку, пляшет вправо-влево и вверх-вниз. При этом настрой должен быть такой: мушка пляшет – и пусть себе пляшет, лишь бы не слишком сильно, а я все равно буду плавно выжимать спуск.

Какой тут самый худший вариант? А вот именно этот – подлавливание момента выстрела. Ты плавно жмешь на спусковой крючок, и вдруг видишь, что ерзающая по мишени мушка пришлась ровно туда, куда тебе нужно – по центру мишени, под яблочко или куда ты там целишься. И если ты – начинающий бедолага, то обязательно с усилием потянешь на себя спуск в надежде, что уж этот-то выстрел – в десятку. А он уходит в «молоко», потому как любое дергание – это «молоко», ибо ствол при резком нажиме рывком уходит в сторону. Закон природы. Тому есть физиологическое обоснование, но к чему забивать себе голову этими ненужностями. Проще запомнить: дергать за спуск, или просто менять плавный ход спускового крючка на ускоренный – анафема.

На первых порах (но только на первых порах, не закрепляя это во вредную привычку) в такой момент лучше даже слегка отпустить спусковой крючок, чтобы не вводить себя во искушение, а потом продолжать этот двуединый процесс прицеливание—спуск, заново и с толком.

Целиться дольше 15 секунд бесполезно, это уже называется «зацеливание». Лучше опустить пистолет, пару раз легко вздохнуть, посмотреть по сторонам на природу и начинать все сначала.

Когда я работал над этой заповедью – «Не лови момент!», я снова и снова дивился мудрости деда, а точнее, тех несчетных поколений стрелков, что за ним стояли. Вот взять это его пренебрежение к стрельбе по обычной мишени, с яблочком и концентрическими кругами, и пристрастие к белому овалу, в котором он сам уже рисовал пулями физиономию противника. Поскольку в белом овале нет яблочка, то и нечего ловить; ты посылаешь пулю примерно в то место, где, по твоим понятиям, должен находиться правый глаз, левый глаз, нос и т.д. А это совсем не то, что целиться в определенную точку – в центр мишени или «под обрез». Правда, у меня эти физиономии выглядели, как нечто из кубизма или сюрреализма – то нос, то глаз оказывались на щеке или на лбу, рот получался немыслимых изгибов, если вообще был похож на рот, и неизменно противник оказывался рябой. «Как один мой знакомый», говаривал дед с неподражаемым грузинским акцентом (у него и мать, и бабушка были грузинки), а действительно ли он был знаком с неким Сосо Джугашвили, Бог весть. Имя это в те годы было табу, непроизносимо, даже в глухом лесу. Не дай Бог кто услышит и чего-то наплетет: мол, с неправильной интонацией сказано, враждебной.

Как-то так получилось, что я здесь с ходу заскочил в самую сердцевину искусства пистолетной стрельбы, хотя есть масса подготовительных стадий и элементарных навыков, тоже весьма важных, но я их изложу здесь очень конспективно. Просто для того, чтобы пробудить интерес к более специальным описаниям и вообще к такой литературе.

Есть кое-какие вещи, о которых вроде бы даже глупо писать, до того они элементарны. Например, стрелять надо всегда с обоими открытыми глазами, ни в коем разе не прищуривать «нестреляющий» (у большинства левый) глаз. Такие вещи усваиваются в семье вроде нашей, что называется, с молоком матери, а точнее с первым подзатыльником от отца или деда и навсегда.

Насчет подзатыльника я, конечно, немного утрирую. На самом деле дед процитировал мне сцену дуэли Онегина и Ленского: «И Ленский, жмуря левый глаз, // Стал также целить – но как раз // Онегин выстрелил…» Дедова мораль была такова: «А если б не жмурил левый глаз, еще неизвестно, чем бы дело закончилось». В общем, я затвердил это правило с младых ногтей и как-то так полагал, что все это должны знать. А тут я недавно смотрю телевизор, и там высокий, ну невероятно высокий чин МВД показан в тире – и он картинно поднимает пистолет, чуть ли не «стечкина», и отчетливо щурит левый глаз! Ну, думаю, с вами все ясно, г-н офицер липовый, вы – кандидат в Ленские…

Почему нельзя прищуриваться, должно быть понятно без особых объяснений. И цель обоими глазами лучше видна, и в боевой обстановке не схлопочешь пулю со стороны левого, закрытого глаза, и на охоте вообще нужен постоянный обзор и как можно шире, даже в момент выстрела – дичь может возникнуть где угодно, не обязательно под твой правый глаз, она тебе ничем таким не обязана.

И еще про глаза: лицо должно быть повернуто строго к цели; иначе говоря, линия прицеливания перпендикулярна плоскости лица. Если этого правила не соблюдать, «стреляющий» глаз вынужден косить, чтобы совместить мушку с прорезью и с мишенью, и ничего хорошего из этого получиться не может.

Теперь про изготовку. Я уж говорил, что с младых ногтей перенял некое пренебрежительное отношение к стрельбе с двух рук как к занятию для женщин или «нижних чинов». И тем не менее дед старательно обучил меня этому способу – просто по необходимости. Все же в четырнадцать лет руки еще недостаточно крепки и накачаны, а пистолеты – что дуэльные, что пневматический – довольно тяжелы, и после нескольких выстрелов (иногда достаточно трех-четырех) начинают плясать неудержимо.

Однако дед не уставал мне напоминать, что способ «с двух рук» годится разве что для стрельбы по очень удаленной цели или при других особых обстоятельствах. К примеру, в стрельбе на спор по очень малой цели вроде пятака в десяти шагах. Он совершенно непригоден в ближнем бою – скажем, когда вражеская пехота валом валит на твою батарею в штыковую атаку и дело доходит до рукопашной (тут он явно вспоминал нечто из своей роскошной биографии).

Хорошо, что дед не дожил до американских и подражающих им российских боевиков наших дней, в коих мужественные полицейские (зачастую как раз бабы; виноват, женщины) врываются в пустую квартиру и там передвигаются из комнаты в комнату картинными рывками с одухотворенной рожей, держа перед собой пистолет на вытянутых руках. Дед помер бы со смеху. Они же словно предлагают противнику свое оружие: «Ну выбей у меня пистоль, пожалуйста, выбей – хоть палкой, хоть канделябром, чем хочешь…»

Теперь коротенько о «треугольнике» — способе стрельбы с двух рук в том варианте, в каком его выучил я (есть и другие). Ноги на ширине плеч, корпус слегка откинут назад, руки вытянуты вперед так, что выключены в локтевых суставах, четыре пальца левой руки охватывают спусковую скобу спереди и снизу. Большой палец левой прижимает к рукоятке большой палец правой, правая рука немного толкает пистолет от себя, левая тянет к себе, благодаря чему вся конструкция довольно жесткая. Вот и все.

Дальше начинаются хитрости с хватом, дыханием и спуском, но это – общее для всех видов стрельбы, и об этом как-нибудь потом.

Есть еще один способ стрельбы с двух рук – «по-винтовочному», хотя непонятно, почему он так называется: винтовку ведь прижимаем к правому плечу, а тут пистолет поддерживается левой рукой, локоть которой прижат к корпусу. Впрочем, левая нога действительно подается вперед, стойка вполоборота к цели, лицо строго к цели, как при стрельбе из винтовки, а левая рука поддерживает рукоятку пистолета снизу, как винтовочный ствол. Хорошо еще, если при этом левый локоть упирается в широкий пояс либо патронташ. Левая кисть, колено и ступня на одной вертикали.

Если отработать эту стойку, можно добиться лучших результатов, чем при стрельбе «треугольником» — там пистолет все же «висит» далеко от корпуса, и раскачивание может быть сильнее.

Есть еще третий способ стрельбы с двух рук, он называется «с локтя»: кисть правой, стреляющей руки кладется на согнутый перед лицом локоть левой, а левая рука захватывает локоть правой. Я помнил, что некоторые наши офицеры в Германии предпочитали этот способ всем другим, но у меня он как-то не привился.

Вот примерно и все, что нужно знать о стрельбе с двух рук. Тут, разумеется, главное – не только знать это дело теоретически, а несчетным повторением перевести знание в автоматическое действие практически без участия сознания.

При стрельбе из пневматики по мишени я все же больше пытался стрелять с одной руки, но я ведь не только по мишени стрелял. У меня к тому времени появился дружок-одноклассник Боря Х., у которого был примерно такой же пистолет, тоже немецкий. Так получилось, что он, как и я, жил некоторое время с отцом-полковником в Германии, только они вернулись на Родину раньше нашего. Пневматические винтовки нам родители в лес не разрешали брать («Еще чего – будешь мне тут по улице с оружием расхаживать!»), а пистолет всегда можно было утащить.

Мы там в основном занимались тем, что охотились – на ворон, сорок, соек и, чего уж греха таить, на дроздов, а также горлинок и голубей. Если кто не знает, дрозды в Древнем Риме были на пирах Лукулла лакомым блюдом, а горлинки еще вкуснее, хотя некоторые говорят – жестковаты. Не знаю, что с ними делали в Риме, а мы их жарили на костре, когда удавалось подстрелить.

Вороны и сороки считались тогда (вороны и сейчас) вредными птицами, и за них – точнее, за их лапки – в Охотсоюзе даже давали премию. Размер ее, увы, не помню, наверняка копеечный, но нам и то в радость. Беда только – эти пернатые жутко крепкие на рану, и их подстрелить не так-то просто.

К тому же ворона, эта крыса с крыльями – невероятно умное существо. На улице она подпускает на расстояние плевка, а попробуй подкрадись к ней в лесу или перелеске, не говоря уже об открытых местах.

Вообще у меня к воронам сложное отношение. В некоторых эпизодах они просто вызывали умиление. Например, я видел, как ворона катается на ледышке, словно на самокате – одной лапой стоит на кусочке льда, а другой отталкивается, как мальчишка, и так весело скользит по луже, покрытой ледком. Ну пацан пацаном, только не визжит. Иногда они забавляются тем, что катаются на заднице с церковных куполов или других покатых крыш. А один раз я видел, как ворона принесла в клюве кусок черствого хлеба, положила его в воду и полетела по своим вороньим делам, а когда хлеб достаточно размок, вернулась и принялась его клевать. Ну как тут не умилиться – умница, да и только.

Однако у меня такие картинки перебиваются одним жутким воспоминанием. Я как-то шел по лесу с дробовиком – охотился на вальдшнепов на весеннем пролете, на высыпках (запрещенное, между прочим, занятие, но – молодость, молодость!) – и так набрел на полянку, а на ней разыгрывалась страшная сцена: здоровенная ворона долбила своим мощным клювом крохотного зайчонка, прямо в лоб, а он истошно верещал. Я автоматически вскинул ружье и одним выстрелом положил обеих – и хищницу, и жертву. И с тех пор пощады воронам не признаю. Это все же огромное свинство – вот так обижать маленьких. Впрочем, зайчик оказался не такой уж маленький – на большую сковородку.

Но это было уже несколько позже, я опять отвлекаюсь. Сейчас разговор про охоту с пневматическим пистолетом. Охотиться, то есть стрелять по живой цели – совсем не то, что дырявить бумажную мишень. Дело это азартное, все с трудом наработанные навыки вылетают из головы, как у Каракозова. Если помните, он был отменным стрелком из пистолета, а как пришлось стрелять по живому Александру II у Летнего сада, так чуть ли не в упор промахнулся; за что и повесили.

На той охоте, что я здесь описываю, пользоваться пижонским способом стрельбы из дуэльной стойки и в голову не приходило. Стреляли как придется, все больше с двух рук и из разных позиций – стоя, с колена (в основном по-винтовочному, с опорой локтя на левое колено), сидя («треугольником»), даже лежа, если приходилось скрадывать дичь ползком. Стоя или с колена стреляли и с одной руки, но при этом прижимали стреляющую руку к стволу дерева, за которым прятались – устойчивость получается железная, остается только не «сдернуть» выстрел при спуске курка.

А вот это получалось не всегда, потому как мишень живая, подолгу на одном месте не задерживается, особенно дрозды-рябинники. Время прицеливания ужималось, но и это было полезно, ибо отучало от «зацеливания», то есть слишком долгого прицеливания, я об этом уже упоминал. Зацеливание чем нехорошо: чересчур долго задерживать дыхание нельзя – мозг начинает испытывать кислородное голодание, и ты принимаешься потихоньку дышать, даже незаметно для себя, а это уже никуда не годится: вся система стрелок—оружие теряет жесткость, начинает колебаться. И рука, и глаз, и шея, и корпус – все устает при долгом прицеливании. В общем, надо учиться целиться не торопясь, но и не слишком долго, а именно в меру, и каждый нащупывает эту меру для себя свою.

Самое забавное, конечно, в волнообразных приливах и откатах в этом деле. Вот вроде уже наработал навыки, и уверенно сажаешь пульки одну за одной куда надо. А потом перерыв – и начинаешь дергаться и мазать, и все сначала.

Я каждый раз вспоминаю пушкинский «Выстрел» — то место, где рассказчик беседует с графом и графиней: «А хорошо вы стреляете?» «Изрядно… В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов». «Право? – сказала графиня, с видом большой внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?» — «Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета». «О,— заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать в руки пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать, у тебя, брат, рука не поднимается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого мне удалось встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки».

Ну, и так далее. Всякий раз, когда беру в руки эту повесть, не отрываясь перечитываю ее от корки до корки. Всего несколько страниц, а удовольствия – словно сто грамм принял под настроение. Сейчас народ как-то мало обращает внимания на эту повестушку, все больше «Барышню-крестьянку» знает да «Станционного смотрителя», и то по экранным версиям. А ведь первой среди «Повестей Белкина» идет именно «Выстрел». Александр Сергеич твердо знал шкалу ценностей своего общества: честь там была на первом месте – а как защитить честь, не владея оружием?

Стрельба из пистолета – это же было кастовое занятие; не умеющий стрелять был вроде человека без уха или еще с каким-нибудь дефектом. Это теперь защищают «честь и достоинство» через судейских крючкотворов; тошнотворное зрелище. Нет, друзья, российский Золотой век все же в девятнадцатом столетии, и если в нас что-то и есть путного, так все оттуда.

Но я снова отвлекаюсь. А как не отвлекаться, когда сознаешь, что мое поколение – последнее, которое связано живой, кровной ниточкой с этим веком. Мы хоть немного пообтерлись среди живых людей того века, а дальше… Гамлет говорил: «Дальше – тишина». О, если бы. Не тишина, а какой-то, пардон, свинячий визг.

Ладно. Это все слишком похоже на старческое брюзжание. Лучше я еще расскажу про оружие. Я перечитал эту главку и сообразил, что пропустил важный момент упражнений и охоты с пневматическим пистолетом: боеприпас.

Ну, известное дело, пульки для пневматики бывают двух видов – с утяжелителем и без. Однажды, когда мой запас этого добра истощился, а пополнить его копеек не хватало, я, как истый российский Кулибин, сообразил: у пневмы калибр 4,5мм и охотничья дробь-двухнулевка имеет тот же размер. Должна дробь подойти.

Оказалось – должна-то должна, но не подходит. Энергии сжатого воздуха не хватало, чтобы выбросить дробину из канала ствола, дробина оставалась ровно там, куда ее вложили.

Не помню, какой уж мысленный процесс подтолкнул меня сделать простую вещь: взять заостренную палочку и продвинуть дробину на пару миллиметров в канал ствола. И пистолет прекрасно выстрелил! Я так думаю, что свинцовая дробина при проталкивании слегка сминается и без труда выбрасывается ударом воздуха.

Я вам больше скажу: на охоте дробь-двухнулевка оказалась более эффективной, более убойной, чем пулька с утяжелителем! Я так думаю, что дело здесь и в большем весе дробины, и в том, что она плотнее прилегает к стенкам ствола, благодаря чему полнее используется энергия сжатого воздуха.

Есть термин, который я благополучно забыл (что-то вроде гистерезис, но могу ошибаться) и который обозначает бесполезно расходуемую энергию выстрела. Пулька, особенно без утяжелителя, слишком легко выносится из ствола, летит недалеко и бьет несильно. А моя дробина выталкивается с существенно большей силой, вот и весь фокус. Не зря ведь пулю в старинные пистолеты заколачивали деревянным молотком. Я просто открыл для себя давно известную истину – чему безмерно рад. Тем более, что дробь стоит куда дешевле, чем магазинные пульки – в то время немаловажный для меня пункт.

12. Охота, которая пуще неволи

В какой-то момент пневматика была вытеснена из моей жизни настоящим охотничьим оружием. Из пистолета я постреливал все реже, большей частью зимой в своей комнате; а потом и пистолета не стало.

Не помню, в какой уж день рождения – тринадцатый или четырнадцатый – мне была подарена одностволка-тозовка шестнадцатого калибра системы «бревно», если по классификации Остапа Вишни. Ну, то есть самое расхожее и дешевое, что только было в продаже. И правильно, нечего сопляка приучать к роскоши.

К тому же бой у ружьишка был вполне приличный – из-за длины ствола оно могло дать фору многим более дорогим устройствам, кучность была отменная. А разные недостатки – скажем, посредственная прикладистость, грубая ложа с незначительным погибом вправо или совсем без него – возмещались инстинктивной приспособляемостью юного организма. Гибкая длинная шея сама приучалась вытягиваться так, как нужно, и щека прилипала к прикладу там, где нужно. Разумеется, все это после бесчисленных промахов и дикого расхода нервной энергии.

Охотником я оказался страстным до неприличия, мог бегать по степи и буеракам, что называется, до потери пульса. Иногда вставал в четыре утра и носился до десяти вечера, ни разу не присев, даже единственный бутерброд доставал из кармана и жевал на ходу, а то и на бегу. Жуть вспомнить, но так оно и было. Младшая сестренка и теперь говорит, что одно из самых ужасных воспоминаний ее детства – это редкий, замирающий, приближающийся стук моих сапог за воротами, когда я возвращался в темноте домой, как говорится, еле волоча ноги, входил и падал на стул там, где стоял, а физиономия – краше в гроб кладут, серым-серая от усталости.

Горячность моя сильно мешала мне и при стрельбе. Кажется, у Тургенева есть тройственная классификация охотников. Стрелки, говорил он, бывают трех сортов: ахалы, пухалы и шлепалы. Ахалы при появлении птицы или зверя успевают только ахнуть, а выстрелить у них уже не получается –- дичь успевает уйти из меры выстрела, пока они пребывают в оторопи. Пухалы же, напротив, реагируют на появление дичи по-бешеному, лупят по цели почти в тот же момент, как она появляется, иногда раньше, на звук – ну и, естественно, мажут как блин маслом. Шлепалы же – единственные достойные стрелки среди охотников: дичь появляется, охотник вскидывает ружье, выцеливает – шлеп! – и в сумку. Я был типичный пухала, а отец мой – еще более типичный шлепала.

Бредем, к примеру, самотопом (то есть без собаки) по косогору, поросшему кустарником, поднимаем гурток куропаток, я вскидываю и палю, не дотянув иногда приклад к плечу, результат – ни пуха, ни пера. Отец же еще успевал кинуть на меня беглый укоризненный взгляд, споро выдвинуть левую ногу вперед, вскинуть ружье, повести стволами – бух!бух! – и пара куропаток кувыркается на лету и шлепается оземь, а мне только и остается, что бежать и подбирать их. Куропатка очень крепка на рану и, даже смертельно раненная, может убежать черт его знает куда, забиться в терновник и пропасть без толку. А бывало и такое: отец выбирал момент, когда две птицы оказывались на одной линии (с его опытом он оценивал ситуацию, похоже, в миллисекунды) и сшибал их одним выстрелом, а из второго, левого ствола доставал еще и третью. Я же только стонал и зеленел от зависти.

Одно было утешение: известно, что из пухалы еще может получиться шлепала, а из ахалы – никогда. Несколько случаев на охоте по перепелам, этим крохотным проворным курочкам, приучили меня притормаживать бешеную реакцию на появление дичи.

Вообще на юге перепелиная охота в августе-сентябре – это то, на чем все тамошние стрелки учатся и с чем у них связываются самые волнительные воспоминания юности. Как правило, если «вытаптывать» перепела без собаки (а откуда у начинающего хорошая легавая собака?), птица вспархивает чуть ли не из-под ног, иногда даже сбоку-сзади, и всякий раз в охотничьем организме выделяется пол-литра адреналина, потому как нет предварения в виде собачьей стойки.

Мазал я беспардонно, а несколько раз получилось так, что попадал в птичку очень близко, прямо на взлете, в десятке шагов. Когда такое случилось в первый раз, у меня чуть глаза на лоб не вылезли. После выстрела перепелку, словно мяч от удара ракеткой, откинуло шагов на двадцать, упала она на чистое, выкошенное место, а когда я подбежал и поднял добычу, оказалось, что от нее осталась только головка да два крылышка, а всю тушку вышибло выстрелом. Там, где должна быть тушка, там просто пусто, и я ничего не мог понять. А нечего было удивляться: на близком расстоянии дробь по вылете из ствола летит еще очень кучно, «пулей», практически весь заряд попадает в цель и разносит ее вдребезги.

Понемногу я приучился, как говорят охотники, «отпускать» дичь метров на двадцать, двадцать пять, когда осыпь дроби уже покрывает квадрат чуть ли не метр на метр и птице достается всего несколько дробин, иногда штучки две, но перепелке и этого хватает – очень нежное существо. Охотники говорят, что в старину на них даже дробь не тратили, а били просом или другой крупой.

Однажды я встретил на охоте старика, который тоже стрелял перепелов, но у него была собака, спаниель по кличке, как сейчас помню, Фрам. Очень серьезный песик, весь в хозяина, озабоченный такой, что весьма необычно. Спаниели, как правило, добродушнейшие собачки, к кому хочешь ластятся и хвостиком машут, а этот – ни-ни. Огромное чувство собственного достоинства имел. Но я не об этом. Тот старик посмотрел на мою пальбу от живота веером и порекомендовал: «Перед выстрелом надо себе сказать, «Снаряд везде догонит»». Он так и говорил по-старинному – «снаряд» вместо «заряд». Хорошо было бы, конечно, если б он еще подсказал, каким образом это мудрое изречение можно вспомнить в тот момент, когда маму родную забываешь.

Конечно, имея собачку, вольно было ему вот так рассуждать. У спаниеля нет стойки, как у настоящих легавых собак, вместо стойки у него так называемая «потяжка»: учуяв затаившуюся дичь, спаниель «тянет» к ней, то есть замедленно крадется, иногда припадая к земле. Этого сигнала охотнику вполне хватает, чтобы изготовиться. Это ж совсем не то, что при охоте «самотопом», когда идешь, о чем-то задумавшись, и тут у тебя из-под ног со страшным треском и хлопаньем крыл срывается гурт куропаток, так что шапка слетает и тебя самого неведомая сила подбрасывает на полметра в воздух – и после этого изволь еще выцелить и сшибить хотя бы одну из этих птах.

А ведь бывало, уезжал я и далеко-далеко в степь. Идешь-идешь, полдня идешь, и все пусто, ни перышка, одни жаворонки веселятся, жара августовская, несусветная, как вымерло все, уже еле ноги переставляешь с места на место – и тут вдруг, тоже практически из-под ног, с адским шумом срывается дрофа, затаившаяся в пожухлом бурьяне так, что ее и в двух шагах не различишь. А дрофа, она же дудак – это вам не куропатка, это наш степной страус или, как в тех местах говорят, «баран с крыльями». Она даже взлететь с места не может, только с разгона, как самолет. При таком явлении можно и инфаркт запросто получить. А стрельба… Что ж стрельба. Как говорится, бух-бух и ни одного из двух.

Став постарше, я завел себе собачку, тоже спаниельку, по имени Дэли, черной масти, только к старости у нее гачи начали седеть. Это было до умиления симпатичное и душевное существо с более интеллигентным взглядом огромных томных глаз, чем у половины так называемых Homo sapiens. Охотничьей страстью она вполне могла поспорить с хозяином. Стоило мне, готовясь к охоте, щелкнуть курками в дальней комнате, как у нее во дворе начиналась форменная истерика. Она взлетала в коляску мотоцикла и сидела там, дрожа и повизгивая в страхе, что ее могут оставить дома.

С этим незабвенным песиком я провел множество таких же незабвенных дней, бродя по лесам, косогорам и степным балкам. Потом были другие собаки – и сеттер был, и пойнтер, но не надолго. Меня носило по всей – тогда уж очень большой – стране, и таскать с собой собачек было невозможно, так что работал я в основном и за собаку, и за стрелка.



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | Вперед → | Последняя | Весь текст