Сердечная дружба

Сердечная дружба

INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pixel.gif» \* MERGEFORMATINET

Дата публикации: 07.06.2005Источник: HYPERLINK «http://magazine.antiq.info» Журнал «Антик.Инфо»Олег Покровский HYPERLINK «http://www.antiq.info/articles_and_studies/6359.html» \l «add#add» INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/i-forum.gif» \* MERGEFORMATINET Добавить отзыв

INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pixel.gif» \* MERGEFORMATINET

INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pixel.gif» \* MERGEFORMATINET

INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pixel.gif» \* MERGEFORMATINET

В Государственном музее-заповеднике «Царское Село» завершила свою работу Х ежегодная научная конференция. В отличие от предшествовавших мероприятий, на сей раз все без исключения доклады касались русско-германских культурных связей. Во многом это объяснялось тем, что 2004 год был годом Германии в России.

HYPERLINK «» INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pictures/060521.jpg» \* MERGEFORMATINET

Форма генерала 2–го Саксонского артиллерийского №28 полка (ГМЗ Царское Село) HYPERLINK «» [увеличить (31k)]

Диапазон выступлений был достаточно широким, поэтому, говоря о конференции, мы остановимся только на одном аспекте русско-немецких отношений — «сердечной дружбе», связывавшей династии Романовых и Гогенцоллернов.

Когда зародилась эта дружба? Наверное, в ночь с 3 на 4 ноября 1805 года в Потсдаме, когда возле гроба Фридриха Великого два царствующих монарха — Александр I и Фридрих-Вильгельм III, в присутствии супруги последнего, королевы Луизы, торжественно поклялись друг другу в «вечном союзе».

В последующие семь лет этот союз прошел через серьезные испытания. Сначала Александр I и Фридрих-Вильгельм III вместе боролись против Наполеона, а затем прусские войска вместе с французами принимали участие в походе на Россию. Но вот грянул судьбоносный 1813 год, когда русские и пруссаки плечом к плечу бились под Кульмом, Кацбахом, Лейпцигом. Чуть позже было триумфальное вступление в Париж, свержение «узурпатора» и Венский конгресс, определивший на последующее столетие судьбы всей Европы.

С этого момента союз между Петербургом и Берлином обрел «второе дыхание», причем на сей раз он оказался скреплен еще и династическими связями. Прусская принцесса Шарлотта — дочь Фридриха-Вильгельма III и любимая сестра будущего короля Фридриха-Вильгельма IV, выйдя замуж за великого князя Николая Павловича, перешла в православие и приняла имя Александры Федоровны. Здесь следует отметить, что и до этого Романовы не раз женились на немецких принцессах, но все они были представительницами мелких германских княжеств. Пруссия же в начале XIX века к ним уже никак не относилась.

Нас, впрочем, интересуют не столько дипломатические хитросплетения и матримониальные отношения, сколько вопросы, относящиеся к материальной сфере. Ведь тесные культурные контакты между Петербургом и Берлином определялись, в первую очередь, династическими связями, причем личные вкусы и пристрастия высочайших особ влияли на формирование новых стилей в искусстве. Так, если касаться бытовой сферы, то судить о господствующих модных веяниях можно по тому, какими именно «презентами» обменивались между собой венценосные родственники.

Именно этой теме был посвящен доклад заместителя генерального директора по научной работе ГМЗ «Царское Село» Ираиды Куртовны Ботт «Подарок прусского кронпринца». Летом 1818 года король Фридрих-Вильгельм III вместе со своим сыном-кронпринцем посетил Петербург, где великая княгиня Александра Федоровна родила сына, ставшего через несколько лет императором Александром II. Среди подарков, поднесенных кронпринцем своей сестре, оказалась и шкатулка из розового дерева, на крышке которой было изображено имение прусских королей Фрайенвальде.

HYPERLINK «» INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pictures/060547.jpg» \* MERGEFORMATINET

Форма служебная полковника Королевского прусского бранденбургского кирасирского Императора Николая I №6 полка (ГМЗ Царское Село) HYPERLINK «» [увеличить (21k)]

И для кронпринца, и для его сестры это поместье являлось местом, где они провели свои самые счастливые детские годы. Однако необходимо учитывать и еще одно обстоятельство, имеющее самое непосредственное отношение к культурным пристрастиям Фридриха-Вильгельма и принцессы Шарлотты. Оба они всерьез интересовались Средневековьем и, по мнению Ботт, «господство «готики» в русском искусстве 1820–1830-х годов во многом определялось отношением к этому художественному феномену Александры Федоровны. Она выросла на поэзии Гете и Шиллера, увлекалась творчеством романтиков, разделяла «искренние немецкие надежды» старшего брата, владевшего языком «глубочайших мистических символов, понятным им обоим».

Как можно догадаться, преподнося в дар сестре шкатулку с видом псевдосредневекового идиллического поместья, кронпринц объяснялся с сестрой на понятном ей языке. Но самое главное заключалось в том, что этот же язык понимал и еще один коронованный «рыцарь на троне» — супруг Александры Федоровны Николай I.

Можно сказать, что альянс России и Пруссии держался не только на чисто практических соображениях, но и на приверженности монархов двух стран одним и тем же ценностям. Все стало меняться, как только место «рыцарей на троне» заняли прагматично настроенные монархи.

Во время Крымской войны воспоминания о клятве у гроба Фридриха Великого так и не заставили Вильгельма I прийти на помощь истекавшему кровью союзнику. Однако, подобную осторожность, конечно же, никак нельзя приравнять к предательству. Так что альянс Петербург — Берлин худо-бедно продолжал функционировать и в 1860–1880-е годы. Другое дело, что теперь Пруссия, до этого послушно следовавшая в фарватере российской политики, стала вести собственную игру, небезуспешно пытаясь выступить в роли объединителя Германии.

В любом случае, возросшая самостоятельность Гогенцоллернов не мешала сохранять прежние отношения «сердечной дружбы» и создавать новые династические союзы с Романовыми. Во всяком случае, брак цесаревича Александра Николаевича был также устроен при самом активном участии Берлина. Супругой будущего императора Александра II стала Максимилиана Вильгельмина Августа (получившая в православии имя Мария Александровна) — принцесса из маленького и абсолютно зависимого от Пруссии Гессен-Дармштадтского герцогства. Подробностям этого бракосочетания был посвящен зачитанный на конференции доклад исследовательницы из Санкт-Петербургского университета Е.И. Жерихиной «Приданое цесаревны Марии Александровны».

HYPERLINK «» INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pictures/060615.jpg» \* MERGEFORMATINET

Форма генерала 2–го Саксонского артиллерийского №28 полка (ГМЗ Царское Село) HYPERLINK «» [увеличить (17k)]

Почти сразу же после прибытия в Петербург невеста цесаревича попала под опеку своей будущей свекрови Александры Федоровны. Российская императрица обратила внимание на недостаток платьев и белья у принцессы, добившись от Николая I, чтобы он выделил 100 тысяч рублей для закупки приданного. Заметим, что подготовка приданного, как правило, лежит на родителях невесты, но в данном случае было сделано исключение.

Правда, закупать пришлось только обувь, платье, белье, галантерею и предметы туалета. Количество привезенных принцессой драгоценностей, мехов, сервизов, бронзы и предметов сочли вполне достаточным. Общая сумма закупок «потянула» на 75 тысяч рублей, оставшиеся 25 тысяч были возвращены в Государственное Казначейство. По мнению Жерихиной, «Приданное, приготовленное русским двором для будущей невестки императора, показывает отеческую заботу и теплое отношение к ней родственников — императрицы Александры Федоровны и Николая I. Юная немецкая принцесса, приехавшая в незнакомую страну, попала в лоно любящей и, главное, заботливой семьи». Однако здесь следует указать и на другую сторону медали. Будучи обязанной всем, вплоть до белья и чулок, императрице Александре Федоровне, невеста цесаревича сразу же оказалась связанной с представителями «проберлинского лобби» в Петербурге. И тот факт, что, взойдя на престол, Александр II, порой даже в ущерб интересам России, в целом ряде вопросов шел навстречу Пруссии, можно объяснить, в том числе, и влиянием его супруги. Правда, по мере развития романа с княжной Долгоруковой, мнение Марии Александровны уже не имело особого значения. В конце концов, после смерти императрицы вместо русско-германского альянса начал складываться новый русско-французский альянс, окончательно оформившийся в правление Александра III.

«Царь-миротворец», бесспорно, являлся сторонником профранцузской ориентации, а вот его сын Николай II предпринял последнюю попытку восстановить традиционный союз между Петербургом и Берлином. Берлин теперь был столицей не только Пруссии, но и всей Германии…

Александр I и Фридрих-Вильгельм III, Николай I и Фридрих-Вильгельм IV, Александр II и Вильгельм I… Характеризуя свои отношения, все эти монархи не переставали пользоваться словами «сердечная дружба». Ну, а поскольку реальная политическая обстановка этой дружбе никак не способствовала, то главным средством ее закрепления по-прежнему оставались междинастические браки. Очередной немкой, вышедшей замуж за русского цесаревича, стала принцесса Алиса Гессенская, также принявшая в православии имя Александры Федоровны. Таким образом, два русских царя с именем Николай были женаты на полных тезках. Уже одно это обстоятельство казалось знаковым. Возможно, именно исторические ассоциации способствовали тому, что Николай II и Вильгельм II одно время искренне тянулись друг к другу. Они часто встречались и даже имели общие интересы, лежавшие, прежде всего, в военной сфере.

И пусть внешнеполитические противоречия никуда не исчезли, ничто не мешало двум монархам обмениваться любезностями. Так, Вильгельм II был почетным шефом нескольких русских полков. Как следует из доклада сотрудника ГМЗ «Царское Село» Алексея Сергеевича Рогатнева «Германские шефские мундиры из гардероба Николая II в Александровском дворце», его венценосный кузен Николай II являлся шефом и офицером сразу семи полков германской армии: 1-го Вестфальского № 8, Королевского Прусского гвардейского гренадерского императора Александра I № 1 (аналог нашей «петровской» бригады), 1-го Баварского шеволежерского, 2-го лейб-драгунского Гессенского № 24, 2-го Саксонского артиллерийского № 28, Королевства Прусского Бранденбургского кирасирского императора Николая I № 6 и Королевства Прусского 2-го гвардейского драгунского, а также капитаном 1-го ранга Императорского германского флота.

Принадлежавшие Николаю II мундиры вышеуказанных частей составляют одну из наиболее ценных коллекций воинского обмундирования, хранящихся в экспозиции Царскосельского музея-заповедника Любопытно, что эта коллекция сравнительно благополучно пережила революционные бури (пропало лишь несколько пар обуви), а также эвакуацию времен Великой Отечественной. Перенесла она и русско-германскую «сердечную дружбу», которая закончилась еще в 1914-м.

Конец этой дружбы не пошел на пользу ни одному из партнеров. В 1917 году рухнула Российская империя, а спустя год и Германская. Как следствие, обе страны получили еще одну мировую войну — самую кровавую из тех, что знала история. Вот только лидерами России и Германии в этой войне были уже не благородные монархи, а люди совершенно иного склада, которые не были родственниками, не обменивались подарками, и, самое главное, даже понятия не имели о том, что такое «сердечная дружба». INCLUDEPICTURE «http://www.antiq.info/images/pixel.gif» \* MERGEFORMATINET

С.В. Куликов

Государственноправовой дискурс, императорское правительство и думская оппозиция в начале ХХ в.

Отношения власти и общества в России начала ХХ в. рассматриваются как отечественными, так и западными историками сквозь призму концепций либо партийного характера, либо позднейшего происхождения. При этом игнорируется государственноправовой дискурс начала ХХ в., прежде всего – идеи, разрабатывавшиеся государствоведами. Между тем, упомянутые идеи имели не только чисто научное, но и практическое значение, детерминируя поведение и бюрократов, и оппозиционеров.

Адекватное представление об отношениях между властью и обществом достижимо в контексте этого дискурса еще и потому, что благодаря такому методу преодолевается презумпция виновности, которая, в зависимости от политических пристрастий историка, прилагается к императору, бюрократии и общественности, не способствуя нейтральности научного анализа.

Государствоведение начала ХХ, продолжая традицию предыдущего столетия, имело ярко выраженный монархический характер. И это неудивительно – в то время почти все страны Европы, кроме Франции и Швейцарии, т.е. почти все цивилизованные страны, принадлежали к числу монархий.

Государствоведы различали два типа монархий – неограниченные, или абсолютные, в которых власть монарха ничем не ограничена, и ограниченные, или представительные, в которых власть монарха ограничена народным представительством.

Огромное значение наследственной монархии, полагали государствоведы, являвшиеся идеологами «старого либерализма», возрастает еще более в связи с усилением межпартийной борьбы и влияния социализма.

Чрезвычайную актуальность института наследственной монархии «старые либералы» признавали, прежде всего, для России, трактуя даже дореформенное самодержавие в качестве предпосылки всяческих преобразований. Более того, российская монархия расценивалась ими как условие для создания правового государства. В наследственном монархе государствоведы видели ключевое звено конституционного режима, а в представительной монархии – наиболее совершенный образ правления. Идеологи «старого либерализма» постулировали примат аристократии, которую считали социальной основой конституции. Соответственно этому «старые либералы» критиковали эгалитаризм и демократию, полагая, что последняя противоречит конституционному принципу и не имеет исторической перспективы. Столь же критически они относились и к социализму.

Работы апостола «старого либерализма» Б.Н. Чичерина пользовались огромной популярностью у бюрократических деятелей.

Общественные деятели в начале ХХ в. испытывали на себе влияние «нового либерализма». Его самыми принципиальными поклонниками стали члены Конституционно-демократической партии. В отличие от «старых либералов», кадеты разделяли идеологию радикализма, сближающегося с социализмом. Именно поэтому кадеты считали монархию только этапом на пути к республике, которая была, по их мнению, более совершенным образом правления. Независимо от того, являлись они «старыми» или «новыми» либералами, государствоведы делили ограниченные монархии на конституционные (дуалистические) и парламентарные. В дуализме и парламентаризме видели особые формы правления. В этом отечественные государствоведы следовали за немецкими коллегами.

Основное различие между конституционно-дуалистической и парламентарной монархиями усматривали в объеме власти народного представительства. При дуализме он меньше, при парламентаризме – больше. Разница между конституционно-дуалистической и парламентарной монархиями была вызвана разницей в условиях их появления. Первые возникали в ходе реформы сверху, когда происходило октроирование конституции государем, а вторые – как результат революции, когда пактированная конституция фиксировала условия договора между государем и его подданными.

В конституционно-дуалистической монархии, полагали государствоведы, глава государства ограничен палатами только в законодательстве, в управлении же он остается неограниченным. Именно поэтому правительство в такой монархии зависит от монарха, который царствует и правит, а не от народного представительства и общественного мнения. Налицо, таким образом, дуализм двух независимых друг от друга отраслей власти – законодательной (представительство) и исполнительной (правительство).

Конституционно-дуалистическая монархия считалась особо предпочтительной формой правления для государств, недостаточно подготовленных к установлению народовластия. Типичными примерами такой монархии были Германская империя и входившие в нее монархии, прежде всего – Прусское королевство. Впрочем, термин «дуалистическое государство» отличался универсальностью. К подобным государствам относили не только монархии, но и республики, в частности США.

Конституционно-дуалистическая монархия базировалась на принципе монархического суверенитета, согласно которому единственной персонификацией государства и источником всех властей, верховной властью, является государь. Эту точку зрения обосновали немецкие государствоведы. Тем не менее, наделяя дуалистического монарха огромными правами, они трактовали его, в отличие от абсолютного государя, как ограниченного.

Привитие абсолютной монархии дуализма превращало ее в правовое государство. Для отнесения конституционно-дуалистической монархии к этому государству существовала веская причина. В основе ее политического строя лежал принцип разделения властей, считавшийся краеугольным камнем правового государства. Впрочем, наблюдавшаяся в конституционно-дуалистических монархиях обособленность исполнительной власти от законодательной была относительной. При дуализме правительство не только сотрудничало с представительством, но и в известной мере зависело от него, если не прямо, то косвенно. Более того, конституционно-дуалистические монархии могли эволюционировать по направлению к парламентаризму, т.е. к политической ответственности кабинета перед законодателями.

Поскольку термин «конституционное государство» применяли по отношению не только к дуалистической, но и к парламентарной системе, он имел, помимо узкого, и широкое значение. Представители оппозиционной интеллигенции, разделявшие идеалы «нового либерализма», придавали термину «конституция» именно широкое значение и подразумевали под ней «парламентаризм».

Парламентарную монархию считали оптимальной формой правления, но только тогда, когда к ней подготовлено общество и представительство. Эта монархия, полагали государствоведы, базируется на принципе народного суверенитета. В ней существует народовластие, т.е. участие представителей народа не только в законодательстве, но и в управлении. Следовательно, парламентаризм находится в противоречии с принципом разделения властей. В парламентарной монархии монарх царствует, но не правит. Именно такой была, и остается, монархия в Англии. Народное представительство, будучи парламентом, ограничивает венценосного главу государства, помимо законодательства, и в управлении, прежде всего – при назначении министров и их увольнении. Это и является парламентаризмом в узком смысле слова. При парламентаризме министры опираются в своей деятельности на доверие нижней палаты и общественное мнение.

Государственноправовой дискурс начала ХХ в. преломлялся, прежде всего, в мировоззрении и деятельности Николая II. Традиционно считается, что царь являлся консерватором, а потому шел на реформы как бы поневоле. В действительности взгляды Николая и его поведение были намного сложнее. В ритуале Николай демонстрировал приверженность вотчинному стилю управления. Но на практике он сознательно стремился к избеганию этого стиля. Не в последнюю очередь потому, что, как государственный деятель, император являлся учеником выдающегося представителя бюрократического либерализма, председателя Комитета министров Н.Х. Бунге. Лидеры консерваторов, обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев и великий князь Сергей Александрович, сильного влияния на Николая не оказывали.

Созданию превратного впечатления о политической индивидуальности царя способствовали его крайняя скрытность и исповедывавшийся им культ отца, Александра III. Это давало поводы для мнения о том, что сын имел воззрения, унаследованные от отца. Но сходство между ними являлось относительным. Николай высказывался «с глубоким чувством» о деде, Александре II, с мировоззрением которого у внука было «много общего». Ритуал Николая провозглашал неразрывную преемственность между старым и новым царствованием. Однако практика молодого царя противоречила его ритуалу, доказывая, что Николай возобновил осуществление политики Александра II.

В начале царствования Николай разработал собственный реформаторский проект. Основу этого проекта составило политическое завещание Н.Х. Бунге, содержавшее программу либеральных преобразований. Реформаторская политика царя, вдохновляемая идеями Н.Х. Бунге, имела системный характер. Это подтвердили указ 12 декабря 1904 г. и последующие реформы. Внешне указ 12 декабря выглядел как ответ на требования оппозиции. В действительности указ оказался торжеством не общественного, а правительственного либерализма, поскольку стал «полным осуществлением» завещания Н.Х. Бунге. Кроме завещания, источниками реформаторского проекта Николая были программы преобразований, которые по заказу царя разработали министры внутренних дел В.К. Плеве, князь П.Д. Святополк-Мирский и П.А. Столыпин.

Центральный пункт реформаторского проекта Николая подразумевал создание народного представительства. Царь являлся противником не идеи народного представительства, а такого понимания этой идеи, которое ассоциировалось исключительно с парламентарной системой, т.е. ограничением самодержавия, помимо законодательства, и в управлении. Скептическое отношение к парламентаризму Николай воспринял не только от К.П. Победоносцева, но и от Н.Х. Бунге. Скептицизм императора вполне соответствовал общемировой тенденции, наметившейся в конце XIX – начале XX в. и заставившей говорить о кризиса парламентаризма. Именно против парламентаризма царь и выступил в январе 1895 г., назвав «бессмысленными мечтаниями» планы земцев-радикалов об их участии «в делах внутреннего управлении». Будучи сторонником сотрудничества власти и общества, Николай полагал, что лидерство в реформаторском процессе, т.е. участие в определении того, кому, когда и как осуществлять необходимые реформы, должно сохраняться за короной. В роли парламентарного монарха Николай лишился бы этого лидерства. Поэтому царь и дистанцировался от земцев-радикалов.

Нежелание Николая идти на создание парламента отнюдь не означало, что он является противником создания народного представительства. Подготавливая реформирование российской государственности, Николай находил, однако, что конечной целью такого реформирования водворение парламентаризма может быть менее всего. Позиция царя предопределяли причины не только мистического, но и рационального характера. По мнению Николая, преградами на пути к установлению парламентаризма были политическая незрелость общества и консерватизм народных масс. Эта мотивация отвечала либеральной идее. Кстати, именно из опасения народного сопротивления царь не шел на немедленное дарование еврейского равноправия, веря в массовый антисемитизм и считая, что эта реформа вызовет погромы.

В области ритуала, во избежание народного сопротивления модернизации и для поддержания социальной стабильности, Николай не столько являлся консерватором, сколько был вынужден играть роль консерватора. Но на практике он содействовал постепенному воплощению либеральных идей, прежде всего – идеи народного представительства. Вопрос о его создании Николай рассматривал, по меньшей мере, с 1900 г. и, следовательно, независимо от революционного и оппозиционного движения.

Царский рескрипт министру внутренних дел А.Г. Булыгину возвестил 18 февраля 1905 г. о намерении Николая создать особое выборное учреждение для рассмотрения «законодательных предположений».

Царь, однако, не собирался способствовать установлению парламентаризма. Точка зрения Николая соответствовала либеральной идее. Новое учреждение, по мысли царя, должно было функционировать не как парламент, а как орган дуалистической системы.

Стремление Николая к сохранению сильной царской власти также соответствовало либеральной идее. В этом его единомышленником являлся германский император Вильгельм II, находившийся во главе классической конституционно-дуалистической монархии.

Решившись на создание представительства, Николай занимал центристскую позицию. Царь игнорировал политические рекомендации и правых, и левых.

Намерение Николая ввести именно дуалистическую систему доказывается тем, что 6 июня 1905 г. он утвердил мнение Государственного совета «Об устранении отступлений в порядке издания законов». Оно установило обязательное прохождение законов через Государственный совет и, тем самым, формальное различие между законами и указами. Более того, мнение фактически ограничило царя в законодательстве, т.е. создало главную предпосылку дуалистической системы.

Манифест 6 августа 1905 г. объявил о создании законосовещательной Думы, которая вписывалась не столько в отечественную, сколько в западноевропейскую традицию. Непублично это признавал сам Николай. Манифест 6 августа означал дальнейшее ограничение царской власти в законодательстве и фактическое введение конституционно-дуалистической системы, причем именно германского типа.

В Думе Николай видел не временную уступку, а средство дальнейшего реформирования России. Реакционная политика была для царя неприемлемой. Поэтому 17 октября 1905 г. он и подписал манифест о даровании политических свобод, придании Думе законодательных полномочий и расширении избирательного права. Тем самым Николай подверг себя самоограничению, поступив согласно либеральному идеалу, точнее – его немецкой трактовке. Гарантом исполнения обещаний манифеста был император, о чем он заявлял неоднократно и публично. Вместе с тем, создавая законодательную Думу, Николай не питал иллюзий относительно способности народного представительства быстро вписаться в политическую систему Российской империи.

Поводы для царского пессимизма давали оппозиционеры. Они требовали еще более радикальных уступок, и прежде всего – всеобщего избирательного права, которого не было в большинстве европейских стран. Поэтому при рассмотрении проектов избирательных законов император отмежевался от левых.

Выполняя обещания манифеста 17 октября, Николай действовал иногда слишком осторожно. Но эта осторожность была созвучна «старому либерализму». Если воплощение манифеста происходило не так, как хотелось бы оппозиции, то причиной поведения царя стала не только его консервативность, но и неспособность оппозиционеров порвать отношения с революционерами.

Мотивируя свое поведение, оппозиционеры вменяли Николаю то, что он поддерживает отношения с черносотенцами, т.е. крайне правыми. Казалось бы, это мнение подтверждается тем, что сразу после 17 октября царь неоднократно встречался с черносотенными депутациями, принял от одной из них значок только что образовавшегося Союза русского народа, посылал телеграммы крайне правым, лично финансировал их деятельность и одобрял антиеврейские погромы. На самом деле все эти аргументы несостоятельны.

Помимо черносотенных депутаций, Николай встречался и с представителями других, в том числе оппозиционных, организаций. Кроме того, приемы депутаций продолжались только «около полугода», до марта 1906 г., а затем прекратились.

Принятие Николаем значка имело чисто ритуальное значение. Если бы свой значок императору преподнесла какая-либо либеральная партия, то он бы его тоже принял. Но вопрос об этом либералы никогда не поднимали.

Телеграммы черносотенцам Николай посылал не по своей инициативе, а лишь в ответ на их приветственные телеграммы. Поскольку аналогичные телеграммы адресовывали царю и представители других партий, вплоть до октябристов, он отвечал и на них.

Никакой поддержки своими личными средствами царь и царица черносотенным изданиям и организациям не оказывали.

Наконец, император неоднократно и публично осуждал погромную тактику. Местной администрации он постоянно приказывал не допускать погромов.

Несомненное отсутствие близости между Николаем и черносотенцами доказывается личным составом Придворного штата. В 1905 – 1907 гг. царь исключил из него общественных деятелей, имевших какое-либо отношение к радикальному движению и нелегализованной Кадетской партии. В то же время, в течение 1906 – 1917 г. придворные, которые были лидерами либеральных партий, т.е. прогрессисты, октябристы и националисты, составляли заметную прослойку, особенно по сравнению с придворными, являвшимися руководителями СРН. Последние составляли ничтожное меньшинство.

Следовательно, особые симпатии Николая к черносотенцам являются ничем иным, как мифом. Он появился не только по причине элементарной неосведомленности. Консервативность императора и влияние на него крайне правых постоянно преувеличивали опальные сановники, вроде С.Ю. Витте, и участники оппозиционного движения. Первые делали это для оправдания своих неудач, а вторые – для дискредитирования политического противника.

Дистанцированию царя от черносотенцев содействовали взгляды Николая на реформированное самодержавие. Имея четкие представления об абсолютизме, дуализме и парламентаризме, царь «отлично понимал различие его самодержавия до 1905 г. и после этого года».

В феврале 1906 г. Николай заявил депутации Самодержавно-монархической партии, что «его самодержавие» «останется таким, каким оно было встарь». Однако после 1905 г. под «самодержавием» Николай понимал порядок, во главе которого стоит не абсолютный монарх, а монарх, «независимый от какой бы то ни было верховной власти, как этот титул и понимали в Московской Руси». Самодержавие означало для царя не абсолютность, а, прежде всего, верховенство его власти. Существование в России с октября 1905 г. конституции признавалось им неофициально. При этом Николай был не склонен отождествлять понятие «конституция» с парламентаризмом. Однако, поскольку такое отождествление получило широкое распространение, во избежание того, чтобы не возникало сомнений в том, что введение конституции не означает установления парламентаризма, публично Николай не пользовался словом «конституция».

Провозглашая преемственность между Московской Русью и думской монархией, царь, на самом деле, считал последнюю фактором вестернизации. Точка зрения Николая на реформированное самодержавие во многом совпадала со взглядами лидеров либерального Союза 17 октября. Октябристы трактовали самодержавие не как абсолютизм, а как суверенитет.

Однако, в конечном итоге, Николай постоянно дистанцировался и от либеральных партий. Проводя реформы, царь не хотел казаться либералом. Более того, само начало партийности вызывало у него неприятие. Но либеральному идеалу соответствовало как дистанцирование монарха от партий, так и неприятие им начала партийности.

Нежелание Николая идентифицироваться с какой-либо партией детерминировалось убеждением императора в том, что сутью царской власти является независимость от сословий и политическая нейтральность. Именно поэтому в конкретной внутриполитической ситуации России начала ХХ в., вплоть до 1917 г., Николай был центристом. Это отвечало конституционной доктрине.

Коренные изменения, произведенные в государственном строе Российской империи предшествовавшими реформами, закрепили Основные законы 23 апреля 1906 г.

Автором проекта Основных законов, легшего в основу их окончательной редакции, был товарищ государственного секретаря П.А. Харитонов, один из опытнейших российских кодификаторов.

Получив от императора в начале ноября 1905 г., через сенатора Н.П. Гарина, поручение составить новые Основные законы, П.А. Харитонов обратился к проектам конституции, подготовленным оппозиционными государствоведами. Согласно его воспоминаниям, он «добыл» от своего коллеги, статс-секретаря Государственного совета А.Г. Тимрота, привезенный им из-за границы «Проект русской конституции», выработанный членами «Союза Освобождения» под руководством П.Б. Струве.

П.А. Харитонов распорядился отпечатать в Государственной типографии проект конституции, опубликованный в «Русских Ведомостях» 6 июля 1905 г. и подготовленный С.А. Муромцевым, а также программу Кадетской партии, принятую на ее учредительном съезде 12 – 18 октября 1905 г.

Перечисленные документы были проникнуты идеей парламентарной монархии. Тем не менее, при подготовке проекта Основных законов именно эти документы, по признанию П.А. Харитонова, служили ему «путеводной нитью».

Кроме того, П.А. Харитонов использовал первый том сборника «Современные конституции», изданный в 1905 г. В.М. Гессеном и бароном Б.Э. Нольде.

В какой же степени проекты оппозиционеров были востребованы П.А. Харитоновым?

Из 65 статей его проекта 52, или 80 %, генетически связаны со статьями проектов «Союза Освобождения» и С.А. Муромцева и пунктами кадетской программы. Бюрократический проект конституции получился столь же либеральным, как и его источники, поскольку в нем весьма недвусмысленно проводилась идея парламентарной монархии.

В январе 1906 г. царь поручил обсудить подготовленный проект в совещании старших чинов Государственной канцелярии. По завершении этого этапа разработки проекта из его 65 статей «харитоновскими» оставались 56 (86,2%).

Следовательно, так называемый проект Государственной канцелярии являлся лишь модификацией первоначального проекта, составленного П.А. Харитоновым. К этому моменту идея парламентарной монархии присутствовала в проекте по-прежнему.

В феврале 1906 г. проект Государственной канцелярии оказался у председателя Совета министров графа С.Ю. Витте, а в марте проект обсуждался правительством. Находя, что он получился излишне либеральным, С.Ю. Витте попросил управляющего делами Комитета министров барона Э.Ю. Нольде переработать проект в духе иностранных конституций, которые базировались на идее конституционно-дуалистической монархии. Давая такое поручение, С.Ю. Витте учитывал не только собственные взгляды, но и точку зрения царя.

Э.Ю. Нольде, в свою очередь, обратился к чиновнику Канцелярии Комитета министров и, одновременно, магистранту Петербургского университета по Кафедре государственного права И.И. Тхоржевскому.

Составляя замечания по проекту, использованные С.Ю. Витте для подготовки своих замечаний, И.И. Тхоржевский руководствовался работами немецких юристов, обосновывавших идею дуализма и лежавший в ее основе монархический принцип. Неудивительно, что переработанный проект Основных законов нес на себе печать именно этого принципа.

В результате цензуры С.Ю. Витте системообразующим элементом проекта стала идея не парламентаризма, а дуализма. Впрочем, даже к этому моменту из 70 статей переработанного проекта «харитоновскими» по своему происхождению оставались 47 (67,1%).

После обсуждения проекта в апреле 1906 г. в Особом совещании под председательством императора и утверждения им новых Основных законов из их 82 статей «харитоновскими» были 51 (62,2%).

Таким образом, более чем на три пятых Основные законы 1906 г. генетически связаны с либеральным проектом П.А. Харитонова. По крайней мере, настолько же была либеральна и первая действующая отечественная конституция.

Согласно мнению большинства государствоведов, совокупностью актов, изданных в 1905 – 1906 гг., монархия в России превратилась из абсолютной в ограниченную, точнее – в конституционно-дуалистическую.

Ограничение царской власти, независимо от его степени, давало основание для признания не только части, но и всей этой власти ограниченной.

Поскольку термин «ограниченная монархия» являлся синонимом термина «конституционная монархия», существование в России с 1906 г. конституции представлялось несомненным даже оппозиционным государствоведам, хотя и с оговорками.

Термин «конституционная монархия» был синонимичен, также, термину «правовое государство», а потому юристы признавали и существование в реформированной России правового государства. Доказательствами этого они считали функционирование народного представительства, которое ограничивает императора в законодательстве, четкое отличие законов от указов монарха в материальном и формальном смыслах и подчинение указов законам, т.е. принципу верховенства права. После установления большевистской диктатуры существование в дореволюционной России правового государства сделалось еще более очевидным. Однако, хотя в России и существовало народное представительство, вплоть до 1917 г. отсутствовали парламент и парламентаризм. Сейчас понятия «парламент» и «парламентаризм» имеют более широкое значение. Но это не дает повода для того, чтобы говорить или писать об истории российского парламентаризма, начиная с 1906 г. Впрочем, полномочия народного представительства, закрепленные в Основных законах, создали возможности для влияния Думы и на управление, а также для эволюции конституционно-дуалистической монархии в сторону парламентаризма.

Главными критиками Основных законов были кадеты, которые ассоциировали конституцию исключительно с народным суверенитетом и парламентарной системой, что противоречило «старому либерализму». Кадетские лидеры, а вслед за ними – и М. Вебер, называли Основные законы «Scheinkonstitution», «лже-конституцией». Такая оценка диктовалась не научной, а политической мотивацией. Даже кадетские государствоведы, не заинтересованные в преувеличении прогрессивности царизма, считали, что участия Думы в законодательстве уже свидетельствовало о существовании в России конституции. Характер именно конституции имели, по их мнению, новые Основные законы. Доказательством отсутствия в России конституции оппозиционеры считали то, что Основные законы официально конституцией никогда не назывались. Однако, с точки зрения государственноправовой доктрины, подобная недосказанность не имела никакого принципиального значения. Тем не менее, лидеры оппозиции, прежде всего П.Н. Милюков, это игнорировали.

Реликтом абсолютизма оппозиционеры считали, в частности, статью 4 Основных законов. В ней по отношению к царской власти применялось понятие «самодержавная». Оппозиционеры, ссылаясь на старые Основные законы, полагали, что слова «самодержавная» и «неограниченная» – синонимы. Однако подавляющее большинство государствоведов пришли к выводу, что первое слово не синонимично второму и в течение предыдущих веков изменяло свое значение. В терминах «самодержец» и «самодержавный» они видели лишь титулы, символизирующие верховенство монарха, полноту его власти и ее суверенитет. Еще более весомым доказательством отсутствия в России конституции оппозиционеры считали противоречие между конституционной теорией и правительственной практикой. Но государствоведы находили это противоречие вполне естественным для страны, только что получившей конституцию, а потому доказательства ее отсутствия в нем не видели.

В отличие от лидеров оппозиции, с тем, что после манифеста 17 октября и Основных законов самодержавие ограничено в законодательстве, Николай соглашался не только частным образом, но и вполне официально. Если он это делал не слишком настойчиво, то, главным образом, из опасения вызвать массовое сопротивление модернизации со стороны народа, большая часть которого, полагал император, несмотря на революцию, по-прежнему привержена неограниченному самодержавию. Бюрократы, как и глава Империи, признавали ограниченность императорской власти, прежде всего – в законодательстве, не только сразу после манифеста 17 октября, но и позднее. Для них Основные законы были настоящей конституцией и предпосылкой создания правового государства.

Сановники трактовали выражение «самодержавная власть» как понятие, не имеющее материального наполнения, т.е. как титул. Подтверждение тому, что это понятие не связано с неограниченностью царской власти, они находили в российской истории допетровского периода. Всего лишь титул бюрократы видели и в слове «самодержец». Они считали, что, начиная с XV в., значение понятия «самодержавие» неоднократно менялось. Очередное изменение, по их мнению, произошло в 1905 – 1906 гг. С этого времени бюрократы трактовали понятие «самодержавие» как суверенность, непроизводность и верховество царской власти, а также как ее неограниченность, но не вообще, а только в управлении.

Полной неограниченности самодержавия в юридическом смысле сановники не признавали однозначно. Поэтому они не видели противоречия между реформированным самодержавием, конституцией и правовым государством.

Некоторые из бюрократов, парламентаристы, даже полагали, что новые Основные законы создали предпосылки для парламентаризма, т.е. ограничения самодержавия, помимо законодательства, и в управлении. Бюрократы, которых можно назвать дуалистами, связывали издание Основных законов исключительно с установлением дуализма. Характерна, в этом смысле, программа политической организации бюрократической элиты – Отечественного союза. В 1906 г. на его основе возникли Правая группа Государственного совета и Постоянный совет Объединенного дворянства, в отличие от союза действовавшие вплоть до 1917 г.

Программа союза выражала идеологию «старого», «дворянского», консервативного либерализма. Члены союза выступали против установления «такого парламентского строя, при котором (в противоположность режиму, существующему, например, в Германской империи и Соединенных Штатах) министры обязательно назначаются из среды большинства палаты и ответственны не пред главою государства, а пред палатою». Следовательно, сановники, будучи противниками парламентаризма, заявляли себя сторонниками дуалистической системы. Члены союза отмежевывались не только от кадетов, но и нарождавшегося черносотенного движения. Они полагали, что «народная расправа» со «смутой», революция справа, как и революция слева, «угрожала бы государству неисчислимыми бедствиями, обагрила бы кровью всю Россию и ввергла бы страну во все ужасы анархии».

Не только в 1905 – 1906 гг., но и впоследствии, вплоть до 1917 гг., представители бюрократической элиты дистанцировались от черносотенного движения и способствовали его свертыванию. Сановники, поддерживавшие крайне правых, были маргиналами и составляли меньшинство. Дистанцирование бюрократической элиты от черносотенцев и кадетов обеспечило центральное место правительственного либерализма в общеимперском политическом спектре 1906 – 1917 гг. Это место признавали за ним и его представители, и лидеры оппозиции.

Место того сегмента политического спектра, который вплоть до Февральской революции правительственный либерализм занимал как целое, можно определить еще точнее. Граница между правительством и оппозицией проходила в районе правого октябризма. Неудивительно, что практическая программа Отечественного союза имела консервативно-либеральный характер и была близка к программе Партии октябристов. Поэтому членов союза ортодоксальные консерваторы считали либералами.

В контексте политического спектра начала ХХ в. бюрократы, входившие в союз, а впоследствии – в Группу правых Государственного совета и Постоянный совет Объединенного дворянства, были правыми, но не крайне правыми, не черносотенцами, т.е. сторонниками свертывания политических реформ 1905 – 1906 г., а умеренно правыми, консервативными либералами, т.е. сторонниками режима конституционно-дуалистической монархии, водворившегося в результате этих реформ. Одним из таких консервативных либералов являлся преемник С.Ю. Витте на посту председателя Совета министров И.Л. Горемыкин. Хотя даже представители правого крыла высшей бюрократии не были противниками либеральных реформ, кадеты видели в бюрократах своосновных противников, что и предопределило ход работы 1-й Думы.

Выступая перед депутатами и членами Государственного совета 27 апреля 1906 г., Николай II заявил, что они призваны им «к содействию в законодательной работе». Кроме того, царь отметил, что «для благоденствия государства необходима не одна свобода, необходим порядок на основе права». Царские слова были полностью созвучны либеральной идее. В ответ депутаты под руководством кадетов, ориентировавшихся на трудовиков и социал-демократов, выработали адрес императору с требованиями политической амнистии, введения парламентаризма, упразднения Государственного совета и принудительного отчуждения частной собственности, прежде всего – помещичьих земель. Не только фактически, но и формально адрес призывал к государственному перевороту. Действительно, первые три требования противоречили только что принятой конституции, а последнее из них – фундаментальному принципу классического либерализма, принципу неприкосновенности частной собственности. Следовательно, нижняя палата вывела саму себя за пределы политического поля думской монархии.

Ввести работу нижней палаты в рамки дуалистической системы попытался И.Л. Горемыкин. Точку зрения премьера и правительства отразила консервативно-либеральная декларация кабинета, содержание которой одобрил император. Отрицательную реакцию Думы на декларацию, зачитанную И.Л. Горемыкиным 13 мая, предопределило обозначившееся еще до ее созыва противостояние между правительством и оппозицией. Это противостояние детерминировалось непримиримостью не столько бюрократов, сколько думцев.

Оппозиционеры в качестве причины конфликта между правительством и Думой выставляли то, что оно не представило ей ни одной либеральной реформы, желая занять нижнюю палату такими мелкими вопросами, как, например, законопроект об отпуске 40.029 рублей 49 копеек на перестройку оранжереи и сооружение прачечной при Юрьевском университете. Но помимо незначительных законопроектов, кабинет И.Л. Горемыкина представил законопроекты, подразумевавшие проведение либеральных реформ.

Отношения между правительством и оппозицией резко ухудшились после того, как Дума приступила к расследованию обстоятельств Белостокского погрома, случившегося в начале июня, хотя нижняя палата, не будучи парламентом, не имела на это права. С точки зрения премьера Дума, стремившаяся к установлению парламентаризма, вышла за «свои законные полномочия», считая «возможным вмешиваться в ход административного управления». Поэтому правительство выступило за ее роспуск.

Николай до последнего момента пытался добиться соглашения с оппозицией. В этом императора поддерживал дворцовый комендант Д.Ф. Трепов. Он с одобрения Николая вел переговоры с лидерами Партии народной свободы, в том числе П.Н. Милюковым, по поводу образования кадетского кабинета, т.е. установления парламентаризма.

Вину за неудачу попытки привлечения кадетов к власти С.Ю. Витте возлагал на них.

Министр внутренних дел П.А. Столыпин, будучи противником образования парламентарного кабинета, выступал за формирование коалиционного общественно-бюрократического министерства.

П.А. Столыпин и министр иностранных дел А.П. Извольский, также с одобрения царя, вели переговоры с теми лидерами оппозиции, которые могли бы войти в такое министерство.

Попытки бюрократов добиться соглашения с оппозиционерами на почве конституции разбились об их бескомпромиссность. Однако даже 25 июня Николай был «расположен к соглашению с Думой».

Благоприятное отношение царя к образованию общественно-бюрократического министерства существовало до 5 июля, когда положение изменилось. Поводы для этого дали не бюрократы, а кадеты, причем «на почве самого конфликтного из вопросов, вопроса аграрного».

Судьбу нижней палаты решило выдвижение думцами вопроса о принудительном отчуждении земельной собственности. Кадеты выступили за частичное, а трудовики – за полное отчуждение помещичьих земель. Император и премьер были противниками этого. Мнение Николая и кабинета И.Л. Горемыкина относительно разрешения аграрного вопроса выразило правительственное сообщение, опубликованное 20 июня. Оппозиционеры обвиняли правительство в том, что оно, тем самым, оказывает явное предпочтение земельной аристократии. Но даже если бы это было так, политика Николая и И.Л. Горемыкина соответствовала «старому либерализму», согласно которому земельная аристократия – один из краеугольных камней конституционной монархии, правового государства и многопартийной системы.

В начале июля кадеты поддержали идею обращения Думы к населению с разъяснением по аграрному вопросу. В его проекте снова говорилось о необходимости принудительного отчуждения частной собственности. Разъяснение переполнило чашу терпения царя и правительства. Манифест о роспуске Думы Николай подписал 9 июля. Одновременно с роспуском по совету И.Л. Горемыкина царь назначил председателем Совета министров П.А. Столыпина.

Решившись на роспуск, бюрократы расценивали его не как шаг назад, а как единственное, с их точки зрения, средство для укрепления нового порядка. Царь и правительство предполагали добиться сближения с Партией народной свободы. С этой целью бывший председатель Думы кадет С.А. Муромцев был вызван к императору. Однако к моменту вызова он уже находился в Выборге, куда прибыли депутаты, недовольные роспуском. Они подписали 9 июля воззвание к населению, призвавшее к пассивному сопротивлению и попиравшее Основные законы. Мнение авторов воззвания о том, что правительство не имело права без Думы собирать налоги, проводить рекрутские наборы и заключать заграничные займы противоречило конституции. Тем не менее, в июле царь являлся сторонником компромисса с оппозицией путем образования общественно-бюрократического кабинета, но такого компромисса, который бы не противоречил Основным законам. Будучи противником парламентаризма, Николай не чуждался допущения его элементов в политическую практику дуалистической системы. Что касается П.А. Столыпина, то премьер открыто признавал существование точек соприкосновения между аграрными программами его кабинета и оппозиции. П.А. Столыпин по-прежнему надеялся придти к соглашению с Конституционно-демократической партией.

Жестом правительства, обращенным в сторону кадетов, оказался мягкий приговор депутатам, подписавшим Выборгское воззвание. Расхождению Николая с оппозиционерами способствовало введение в августе 1906 г. военно-полевых судов. Однако это соответствовало либеральному идеалу. Параллельно с их действием П.А. Столыпин, выполняя царскую волю, начал осуществление программы либеральных реформ, опубликованной тогда же. Взгляды Николая делали для него непремлемой реакционную политику, за проведение которой выступали крайне правые. Политические идеалы черносотенцев он воспринимал с иронией.

Надежды Николая и П.А. Столыпина на сотрудничество правительства и оппозиции подверглись очередному испытанию во время 2-й Думы. Выборы в нее дали победу левым партиям – трудовикам и социал-демократам, отличавшимся политической неискушенностью, а то и малограмотностью. На следующий день после открытия нижней палаты, 21 февраля, Николай дал аудиенцию ее председателю, кадету Ф.А. Головину. Хотя результаты выборов говорили о том, что сотрудничество правительства и нижней палаты, скорее всего, не состоится, беседуя с Ф.А. Головиным, император интересовался возможностью образования в Думе «работоспособного центра». Первые заседания нижней палаты показали, что о создании такого центра не могло быть и речи.

Левое большинство 2-й Думы оказалось настроенным не менее радикально, чем депутаты 1-й Думы. Поэтому 2-я Дума выступила за введение парламентаризма, т.е. государственный переворот, и за отчуждение частной земельной собственности. Масла в огонь оппозиционности нижней палаты подлило рассмотрение депутатми вопроса о военно-полевых судах, закончившееся отказом большинства Думы от осуждения не только правого, но и левого террора. Таким образом, нижняя палата снова вышла за пределы политического поля думской монархии. Однако инициативу разрыва отношений между правительством и Думой Николай брать на себя не хотел. В марте против немедленного роспуска Думы был и П.А. Столыпин.

То, что царь находился пока что на распутье, показала вторая аудиенция, данная им Ф.А. Головину 10 апреля. Резкое ухудшение отношений правительства и нижней палаты последовало 16 апреля, когда социал-демократ А.Г. Зурабов выступил с речью, которую министры расценили как оскорбление армии. После зурабовского инцидента премьер начал постепенно склоняться к тому, что «вряд ли возможна будет совместная работа с людьми, занявшими по отношению к существующей власти такую непримиримую позицию». Впрочем, П.А. Столыпин успешно попытался воздействовать на императора в том смысле, что «зурабовский инцидент» не должно вести к окончательному разрыву правительства с Думой. Судьбу 2-й Думы решило дело депутатов ее Социал-демократической фракции.

Участники состоявшегося 29 апреля собрания Военной организации РСДРП, занимавшейся подготовкой вооруженного восстания, приняли решение о выработке от имени революционно настроенных солдат наказа левым депутатам. Полиция арестовала членов Военной организации 4 мая, на квартире члена Социал-демократической фракции И.П. Озоля. Требование правительства о снятии с левых депутатской неприкосновенности большинство нижней палаты встретило в штыки. Подобную реакцию даже бюрократы, выступавшие за сотрудничество с Думой, были вынуждены расценить как солидаризирование этого большинства с революцией. Поэтому среди представителей бюрократической элиты возобладало мнение о необходимости роспуска нижней палаты и издания нового избирательного закона.

В первых числах мая с одобрения царя начались конспиративные совещания министров, посвященные обсуждению проектов избирательного закона. После долгих дебатов была принята куриальная схема выборов, разработанная товарищем министра внутренних дел С.Е. Крыжановским и в шутку названная сановниками «бесстыжей». Согласие Николая на изменение избирательного закона не означало того, что он разочаровался в конституции. Целью изменения избирательного закона было, с точки зрения царя и бюрократов, не восстановление абсолютизма, а создание работоспособного законодательного органа.

Впрочем, до конца мая Николай занимал выжидательную позицию, поскольку во 2-й Думе тактика кадетов, по сравнению с 1-й Думой, была более умеренной. Существовала вероятность того, что кадеты сумеют умерить и своих союзников слева. На это надеялся П.А. Столыпин, который начал переговоры с кадетскими лидерами. Неудачу переговоров обусловил отказ П.Н. Милюкова предать публичному осуждению революционный террор. Доктринерство П.Н. Милюкова было таково, что вело к разочарованию в нем не только П.А. Столыпина, но и единомышленников кадетского лидера.

Стремление к государственному перевороту оппозиционеров и революционеров подвигнуло к этой мере царя и премьера. Переворот 3 июня 1907 г., заключавшийся в роспуске 2-й Думы и издании помимо нее нового избирательного закона, создал условия для появления работоспособной Думы. Исследователи, вслед за оппозиционерами, считали, что в результате переворота законодательные полномочия народного представительства были если не упразднены, то сокращены. Между тем, государствоведы полагали, что манифест 3 июня не привнес каких-либо кардинальных изменений в существовавшие правила игры.

Сам Николай не считал изменение избирательного закона помимо Думы переворотом. Единомышленником императора являлся П.А. Столыпин. Опровергая мнение о том, что издание царем нового избирательного закона – нарушение конституции, премьер ссылался на «учредительную власть государя» и на то, что Основные законы «не подкреплены» его присягой.

Точка зрения Николая и П.А. Столыпина базировалась на государственноправовой доктрине, разрабатывавшейся еще в первой половине XIX в. либеральным мыслителем Б. Констаном. Согласно этой доктрине, наряду с тремя властями (законодательной, исполнительной и судебной), существует еще четвертая власть – учредительная, отвечающая за создание не обычных, а основных законов. В контексте доктрины Б. Констана изменение без Думы избирательного закона, отнесенного к разряду основных законов, де-факто значило восстановление неограниченности полномочий монарха в учредительной власти и сохранение их ограниченности в законодательной. На больший объем власти царя в учредительстве, по сравнению с законодательством, указывали государствоведы.

Черносотенцы считали, что после третьеиюньского переворота самодержавие восстановило свою неограниченность полностью. В отличие от них Николай признавал и в дальнейшем ограничение своей власти в законодательстве. Поэтому третьеиюньский переворот консервативные либералы расценили как средство упрочения конституционной монархии. Сужение избирательного права, ставшее результатом переворота, соответствовало «старому либерализму», согласно которому богатые являются социальной основой конституционного режима, а потому широкое участие в выборах низших классов – нежелательно.

Новый избирательный закон обусловил умеренный состав депутатского корпуса. Это предопределялось, также, более активным вмешательством правительства в избирательную кампанию, что не противоречило либеральной идее. Самые большие и влиятельные фракции в 3-й Думе, открывшейся 1 ноября 1907 г., были у консервативных либералов – октябристов и умеренно-правых. Именно из них и состояло то правооктябристское большинство, на которое опирался П.А. Столыпин. Никакое другое, так называемое октябристско-кадетское большинство, вопреки историографическому стереотипу, в третьеиюньской Думе премьера не поддерживало.

Партийный состав новой Думы более всего соответствовал воззрениям императора, которые заставляли его дистанцироваться как от ортодоксального либерализма, так и от ортодоксального консерватизма. К осени 1907 г. крайне правые лишились у Николая всякого авторитета. Видя в манифестациях черносотенцев доказательства лояльности простого народа, царь игнорировал их антидумские рекомендации. Еще со времени 2-й Думы сочувствием Николая пользовались октябристы. На их стороне были и симпатии П.А. Столыпина. В Думе он видел не только законодательный орган, но и всероссийскую ораторскую трибуну, выступления с которой настолько же отражают, насколько и формируют общественное мнение. Идеологическое обоснование политике премьера, нацеленной на сотрудничество правительства и оппозиции в рамках не парламентарной, а дуалистической системы, дал его ближайший сотрудник И.Я. Гурлянд.

Согласно историографической традиции, 3-я, «цензовая», Дума стала сверхпослушной. Но это неверно. Характерно, что Николай, помня о перманентной оппозиционности первых Дум, к 3-й Думе отнесся настороженно и с приемом ее депутатов не торопился. Настороженность императора во многом оправдалась. Уже в ноябре 1907 г., благодаря присоединению октябристов, во главе с их лидером А.И. Гучковым, к кадетам, из адреса Думы монарху был исключен титул «самодержец», хотя он имелся в Основных законах. Одновременно в адресе оставили термин «конституция», ассоциировавшийся с парламентаризмом.

В отличие от левевшего А.И. Гучкова, Николай, находясь на консервативно-либеральных позициях, являлся противником излишне быстрого эволюционирования дуалистической системы в сторону парламентаризма. Во время приема депутатов 12 февраля 1908 г. Николай высказался в пользу сотрудничества Думы и правительства в рамках этой системы при проведении, прежде всего, аграрной реформы. Вместе с тем, учитывая интерес общества к восстановлению внешнего могущества России после русско-японской войны, царь и правительство пошли на фактическое расширение компетенции Думы в области обороны государства и внешней политики, хотя обе названные области, согласно букве Основных законов, находились исключительно в компетенции монарха. В Таврическом дворце стала функционировать Комиссия по государственной обороне, а 26 февраля 1908 г. вопрос о переименовании русской миссии в Японии в посольство А.П. Извольский вынес на обсуждение депутатов.

Несмотря на сотрудничество власти и общества заявило при проведении аграрной реформы, начатой правительством в 1906 г., законодательное оформление она получила только в 1910 и 1911 гг. Не в последнюю очередь это было вызвано противодействием, оказанным левыми, прежде всего – кадетами, и крайне правыми. Противники земельной реформы квалифицировали ее как излишне радикальную. В действительности основные принципы реформы, вопреки историографическому штампу, были весьма умеренны и соответствовали либеральной идее.

Законопроекты о крестьянском землеустройстве и землевладении прошли через Думу благодаря поддержке центра, руководимого октябристами. Те же факторы предопределили и прохождение либерального законопроекта о воссоздании мирового суда. Законом, однако, этот законопроект стал только в 1912 г. Медленное течение законодательного процесса объяснялось не только межфракционной полемикой, но и отсутствием у многих думцев опыта государственной деятельности. По причине дилетантизма депутатов отношение Николая к 3-й Думе характеризовал осторожный скептицизм. Он подпитывался рецидивами думской оппозиционности, которые возникали особенно часто при обсуждении бюджета, тем более что в этой области нижняя палата имела существенные права. Впрочем, оппозиционеры считали, что финансовые полномочия Думы незначительны. Однако государствоведы находили эти полномочия не только вполне действенными, но и имеющими тенденцию к фактическому увеличению.

Чисто техническая процедура обсуждения бюджета приобрела политическое значение уже в начале деятельности 3-й Думы. Так, в апреле 1908 г. она, вопреки Основным законам, сократила принятую в период междудумья смету Министерства путей сообщения на 1 рубль, названный «конституционным рублем». Этим прецедентом думцы «имитировали практику английской палаты».

Очевидно, что депутатов не покидала надежда на превращение народного представительства в парламент и распространение влияния нижней палаты на управление. То, что дело обстояло именно так, доказало возбуждение Думой в апреле 1908 г. вопроса о создании в законодательном порядке комиссии для обследования казенных и частных железных дорог. П.Н. Милюков назвал ее «парламентской комиссией» (с ударением на третьем слоге). Большинство членов кабинета и сам Николай полагали, что создание такой комиссии противоречило бы Основным законам. Полемизируя с П.Н. Милюковым, министр финансов В.Н. Коковцов заявил с думской трибуны, что «у нас, слава Богу, нет парламента». Правоту В.Н. Коковцова признал не только премьер, но и П.Н. Милюков. Отказавшись от образования парламентской комиссии, правительство уступило Думе, не выходя за рамки дуалистической системы. В сентябре 1908 г. в порядке управления была создана Особая высшая комиссия для всестороннего исследования железнодорожного дела в России. Основания для такого решения государствоведы находили в законе.

Стремление Думы к распространению своей компетенции на управление проявлялось и при обсуждении депутатами вопросов, имеющих отношение к обороне государства. По поводу сметы Военного министерства в мае 1908 г. А.И. Гучков обрушился с критикой на царских родственников, занимавших посты в этом министерстве, а также на великого князя Николая Николаевича, находившегося во главе Совета государственной обороны. Форма выступления А.И. Гучкова вызвала недовольство царя и премьера, хотя оба они разделяли точку зрения лидера октябристов. Поэтому, через некоторое время, от активной деятельности в Военном министерстве великие князья были устранены, а Совет обороны – упразднен. Более того, под влиянием речи А.И. Гучкова царь перестал назначать родственников на управленческие должности.

В отличие от Николая и П.А. Столыпина А.И. Гучков был не склонен уступать, и по его инициативе Дума отклонила законопроект о выдаче субсидий Морскому министерству для строительства четырех дредноутов. Подобный шаг лидер октябристов рассматривал как еще один прецедент на пути к фактическому ограничению царской власти в управлении, т.е. к установлению парламентаризма. Попытки постепенного демонтажа дуалистической системы вызывали неприятие со стороны царя. В этом Николай находил полную поддержку у П.А. Столыпина.

По причине левения А.И. Гучкова и других октябристских лидеров особыми предпочтениями царя стали пользоваться умеренно-правые и националисты. Их лидер П.Н. Балашев был «консервативно-либерального направления». Предпочтения Николая доказывали умеренный, консервативно-либеральный характер его мировоззрения и соответствовали конституционной доктрине. Вместе с императором с октябристов на умеренно-правых и националистов переориентировался и П.А. Столыпин. Сознательная приверженность императора и премьера дуалистической системе привела к усилению их расхождений с А.И. Гучковым. Эти расхождения заявили о себе особенно ярко в начале 1909 г., после одобрения Думой и Государственным советом законопроекта о штатах Морского генерального штаба. Тем самым законодательные палаты нарушили 96-ю статью Основных законов, ограничив монарха в управлении флотом. Государствоведы считали, что эта статья распространяет компетенцию монарха не только на военное управление, но и на военное законодательство и не видели в ней чего-то противоречащего конституционализму.

Члены кабинета понимали, что одобрение Думой законопроекта о штатах находится в противоречии с Основными законами, но не хотели обострять отношения правительства с нижней палатой. Поэтому премьер и его коллеги выступили за утверждение царем законопроекта. Какое-то время могло казаться, что он согласится с министрами. Но Николай не утвердил законопроекта, что привело оппозицию справа и слева к выводу о непрочности положения П.А. Столыпина. На роль его преемника претендовал Б.В. Штюрмер, один из лидеров Правой группы Государственного совета. Предвкушая свое возвышение, в беседе с корреспондентом кадетской «Речи» Л.М. Клячко (Львовым) Б.В. Штюрмер обрисовал символ веры тех правых сановников, которые, будучи ортодоксальными дуалистами, противостояли, с одной стороны, черносотенцам, выступавшим за неограниченное самодержавие, а с другой – кадетам и левым октябристам, исповедовавшим идею парламентаризма.

Консервативно-либеральная программа Б.В. Штюрмера воплощения не получила. Царь не только оставил П.А. Столыпина, но и поручил его кабинету выработать инструкцию по применению 96-й статьи. Такой инструкцией стали Правила (Положение) 24 августа 1909 г. В первый же день осенней сессии Думы левые инициировали запрос, который квалифицировал правила как нарушение закона. А.И. Гучков поддержал этот запрос. Однако умеренные октябристы и государствоведы нарушения закона в правилах не видели. Более того, с точки зрения последних, Положение сузило компетенцию не Думы, а правительства.

Тактика оппозиции предопределялась ее стремлением к установлению парламентаризма, т.е., фактически, к государственному перевороту. Росту оппозиционности нижней палаты способствовало состоявшееся в начале 1910 г. избрание ее председателем А.И. Гучкова. В то же время, работоспособностью нижней палаты депутаты 3-й Думы жертвовали неизмеримо меньше, чем депутаты первых Дум. Однако законопроекты, одобренные большинством нижней палаты, зачастую не одобряла верхняя палата. Подобно тому, как в 1906 – 1907 г. законодательный процесс останавливала Дума, в 1907 – 1915 гг. этот процесс останавливали рецидивы оппозиционности Государственного совета. Поползновения лидеров левой и правой оппозиции в Государственном совете к остановке законодательного процесса наталкивали царя на мысль о сокращении прав народного представительства. В 1909 или 1910 г. Николай поинтересовался у министра юстиции И.Г. Щегловитова, считает ли он «такой порядок нормальным, при котором отклоненное одной из законодательных палат уже на вершину не поступает?» Постановка подобного вопроса традиционно считается направленной только против Думы. Но это верно лишь отчасти. В роли первой инстанции законодательного процесса выступала Дума. Поэтому даже если бы вопрос, поднятый царем, воплотился во что-то реальное, до статуса законосовещательного органа была бы низведена, прежде всего, верхняя, а не нижняя палата. Мера эта, аналогичная реформе английской Палаты лордов в 1911 г., являлась не просто либеральной, а даже радикальной, поскольку подразумевала фактическое введение однопалатной системы, к чему стремились кадеты.

При всех его внутренних сомнениях, обусловленных поведением оппозиционеров, причем как слева, так и справа, Николай равно дистанцировался от тех и других и, в качестве сторонника ограничения самодержавия в законодательстве, т.е. дуалистической системы, занимал консервативно-либеральную позицию. Более того, Николай допускал в практику верховного управления элементы парламентаризма.

Важным аргументом в пользу сохранения законодательных полномочий третьеиюньской Думы было доминирование в нижней палате большинства, которое имело консервативно-либеральную окраску. Данное обстоятельство устраивало не только царя, но и премьера. По инициативе П.А. Столыпина первую скрипку в этом большинстве, чем дальше, тем явственнее, стали играть не октябристы, а националисты, предводимые П.Н. Балашевым. Лидерство националистов обусловило особое внимание, которое 3-я Дума уделяла конфессиональным и национальным вопросам.

Разработанные правительством вероисповедные законопроекты устраивали даже оппозиционеров. Однако дебаты, развернувшиеся вокруг этих законопроектов, достигли такой остроты, что один из них – о ликвидации правоограничений лиц, лишенных сана – царь не утвердил. Это был второй случай, после неутверждения Николаем законопроекта о штатах Морского генерального штаба, когда монарх, употребив имевшееся у него по конституции 1906 г. право на абсолютное вето, не согласился с обеими палатами. Вплоть до 1917 г. подобные случаи больше не повторялись.

Неприятие законопроектов о разграничении общеимперского и финляндского законодательства и уравнении русских в правах с финляндцами внутри Великого княжества Финляндского оппозиционеры объясняли тем, что способ их рассмотрения, без участия представителей Сейма, является наступлением на конституцию Финляндии. Против самих законопроектов даже кадеты ничего не имели. Поведение правительства в этом вопросе соответствовал консервативно-либеральному идеалу. С.Е. Крыжановский полагал, что «поход против Финляндии» сводился «к полумерам».

Особую остроту думским дискуссиям относительно законопроекта об образовании Холмской губернии придавало то, что и сторонники, и противники законопроекта считали его мерой, направленной против Польши. Но, как это ни парадоксально, ошибались и те, и другие. Непосредственное отношение к польскому вопросу имел и законопроект о введении земства в Западном и Юго-Западном крае. Октябристы и националисты считали, что этот законопроект отвечает интересам русских и поляков, а потому является либеральным. Несмотря на сопротивление кадетов и более левых депутатов, Дума законопроект одобрила. Однако Государственный совет его отверг, поскольку там развернулась антистолыпинская интрига левых, которую поддержали некоторые правые.

В мартовском инциденте царь усмотрел очередную попытку введения парламентаризма. Поэтому поведение правых, действовавших совместно с левыми, вызвало «резкую реакцию» у Николая против первых. А.А. Бобринский записал 5 марта про «направление государя влево», а 28 марта отметил: П.А. Столыпин «уверил государя, что все, что правее Нейдгарта, — революционеры». А.Б. Нейдгарт являлся лидером правого центра в Государственном совете и единомышленником П.Н. Балашева, т.е. консервативным либералом. Очевидно, что царь по-прежнему сочувствовал консервативному либерализму, а потому встал на сторону премьера. По совету П.А. Столыпина Николай распустил палаты на три дня, провел законопроект по 87 статье Основных законов и отправил в отпуск назначенных членов Государственного совета, интриговавших против П.А. Столыпина. Эти меры вызвали возмущение премьером не только верхней, но и нижней палаты. Хотя в данном случае П.А. Столыпин действовал в интересах Думы и октябристов, А.И. Гучков отмежевался от премьера и сложил с себя председательство.

Коллизия возникла по поводу статьи 87, согласно которой царь мог издавать временные законы в форме чрезвычайных указов во время перерыва думских занятий, с тем, чтобы после их начала эти законы поступали на рассмотрение нижней палаты в двухмесячный срок. Пресловутая статья соответствовала мировой традиции и принципу подзаконности правительственных актов, будучи гарантией конституционного строя и прав народного представительства. В ней ярче всего проявлялось ограничение царской власти в законодательстве. До и после марта 1911 г. государствоведы полагали, что применение 87 статьи в ситуации, которая тогда возникла, было вполне законно. Такую точку зрения разделяли иностранные и русские юристы.

Левые и правые оппозиционеры Государственного совета олицетворяли для П.А. Столыпина направление, «сознательно или бессознательно склоняющееся к парламентаризму и преуменьшению прав монарха в области издания чрезвычайных указов до призрачности». Поскольку царь являлся противником установления парламентаризма, после мартовского кризиса положение при Дворе П.А. Столыпина, выступившего в роли защитника дуализма, по-прежнему было прочным, несмотря на слухи о близости падения премьера.

Преемником погибшего в сентябре 1911 г. П.А. Столыпина стал В.Н. Коковцов, а самоустранившегося А.И. Гучкова – октябрист М.В. Родзянко. Николай посоветовал В.Н. Коковцову «не стоять в зависимости от какой-либо партии». Совет императора о сохранении кабинетом аполитизма соответствовал конституционной доктрине. Выполняя царскую волю, В.Н. Коковцов являлся сторонником соглашения с оппозицией на почве аполитичного центризма. В последнюю сессию 3-й Думы через нее прошли либеральные законопроекты, разработанные правительством, — о страховании рабочих и вознаграждении их за несчастные случаи. Если эти законопроекты шли гладко, то законопроект об отпуске кредитов на церковно-приходские школы шансов на успех не имел. Октябристы были принципиальными сторонниками секуляризации народного образования. Между тем, успешному прохождению именно этого законопроекта придавал особое значение сам император.

Поводы для обвинения Думы в оппозиционности дало и рассмотрение сметы Синода, когда в марте 1912 г. А.И. Гучков публично заговорил о влиянии на государственные дела «хлыста» Г.Е. Распутина. Николай, лучше, чем кто бы то ни было, знавший об отсутствии этого влияния, расценил выступление лидера октябристов как явную клевету. Речь А.И. Гучкова привела к ухудшению отношений между царем и Думой. На докладе М.В. Родзянко о его приеме Николай наложил отрицательную резолюцию. Благодаря В.Н. Коковцову этот инцидент был улажен. Подавляя свое самолюбие, ради одобрения думцами Морской программы, царь уже в апреле согласился принять депутатов перед окончанием их полномочий. Впрочем, тогда же обострились отношения между правительством и Думой. Министр внутренних дел А.А. Макаров заявил, оправдывая с думской кафедры вооруженное подавление рабочих волнений на Ленских золотых приисках: «Так было, так будет и впредь». Не только левые, но и правые депутаты трактовали эту фразу как вызов, хотя с точки зрения А.А. Макарова вызовом она не была.

Сползание Думы в сторону оппозиционности вызвало у Николая раздражение: он опять отказался от приема депутатов. Однако стараниями В.Н. Коковцова прием все-таки состоялся. Выступая перед депутатами 8 июня, выражение недовольства Думой царь уравновесил признанием ее заслуг. Однако при обходе думцев император «сделал вид, что не знает А.И. Гучкова» и «прошел мимо, не подав руки». Поэтому на следующий день октябристы провалили законопроект о кредите на церковно-приходские школы. Достоинства и недостатки 3-й Думы унаследовала 4-я, открывшаяся 15 ноября 1912 г.

Недоразумения между царем и 4-й Думой начались уже в самом начале ее деятельности. После избрания М.В. Родзянко председателем нижней палаты он выступил с речью, в которой назвал государственный строй России «конституционным». Принимая М.В. Родзянко, Николай заявил ему по поводу речи: «Так должен думать и чувствовать каждый русский человек. Но отчего вы наш строй называете конституционным?» Намек императора на отсутствие в России конституции не противоречил консервативно-либеральному идеалу. В это время форму правления, называвшуюся при Дворе «конституцией», представители радикального либерализма называли «парламентарным строем». Но его в России начала ХХ в. действительно не было.

Бестактность М.В. Родзянко покоробила царя, дав поводы для мнения о том, что Дума стремится к установлению парламентаризма. Но, снова подавив собственное самолюбие, при решении вопроса о приеме депутатов, Николай выказал себя сторонником соглашения с оппозицией и дистанцирования от правых.

Несмотря на примирительное отношение Николая и В.Н. Коковцова к нижней палате, она не шла на заключение компромисса с правительством. Ярче всего оппозиционность 4-й Думы проявилась, как это ни парадоксально, в связи с выступлением лидера Фракции правых Н.Е. Маркова-2-го. В мае 1913 г. он обвинил премьера в покушении на казенный сундук, заявив по его адресу: «Красть нельзя». Хотя Н.Е. Марков-2-й не пользовался симпатиями большинства Думы, она отказалась извиниться перед В.Н. Коковцовым за выходку своего депутата. Как бы в насмешку над всеми политическими прогнозами нижняя палата поддержала не либерального премьера, а черносотенного думца. Тогда министры решили не посещать нижней палаты «до тех пор, пока им не будет гарантирована защита от незаслуженных оскорблений». Николай согласился со своими сотрудниками. Впрочем, его позиция, как всегда, была далека от однозначности.

После открытия 15 октября думской сессии министерская ложа пустовала. Поведение членов кабинета объяснялось их уверенностью в том, что оппозиционность нижней палаты зашла слишком далеко. Как сообщал Николаю 14 октября министр внутренних дел Н.А. Маклаков, депутатами вырабатывался «план ожесточенной борьбы Думы с правительством». Поэтому Н.А. Маклаков собирался призвать нижнюю палату к сотрудничеству с правительством, а в случае ее отказа от этого – рекомендовал распустить Думу. Совет министров под председательством государственного контролера П.А. Харитонова (временно замещавшего В.Н. Коковцова, который был заграницей) одобрил намерение Н.А. Маклакова подготовить указы об объявлении Петербурга в состоянии чрезвычайной охраны и роспуске Думы. Николай поддержал план кабинета.

Оппозиционность нижней палаты грозила затормозить законодательную деятельность, а потому в письме руководителю МВД царь обосновал мысль о превращении Думы в законосовещательную. Н.А. Маклаков, однако, не сообщил о мысли Николая коллегам. Но этого, в конце концов, и не потребовалось. Исключительно благодаря И.Г. Щегловитову, который вошел в переговоры с Н.Е. Марковым-2-м, инцидент был исчерпан. Обращение Николая к вопросу о понижении статуса нижней палаты было вызвано рецидивом ее оппозиционности, а не неприязнью царя к идее законодательных учреждений. Как только отношение Думы к правительству изменилось, отношение царя к Думе стало примирительным.

Консервативно-либеральные взгляды Николая толкали его к поиску компромисса с оппозицией. Попыткой такого компромисса стал «новый курс», провозглашенный в январе 1914 г., после замены В.Н. Коковцова И.Л. Горемыкиным. Условия соглашения с оппозицией Николай выдвинул в рескрипте, данном новому премьеру 6 марта. Судя по содержанию рескрипта, Николай выступил за соглашение с оппозицией, формально не выходящее за рамки дуалистической системы. Фактически царь был готов идти намного дальше, вплоть до согласования свой кадровой политики с Думой, т.е. до допущения в практику дуалистической системы элементы парламентаризма.

Мнению о готовности Николая к соглашению с оппозицией противоречит как будто бы то, что на заседании кабинета, состоявшемся 18 июня 1914 г. под председательством императора, он остановился на вопросе о возможности одобрения им закона, отвергнутого одной из палат. Однако, во-первых, возбуждение этого вопроса имело чисто теоретический характер. Во-вторых – царские размышления были направлены против Государственного совета, а не Думы. И.Л. Горемыкин и остальные министры, кроме Н.А. Маклакова, выступили за сохранение существовавшего положения, и Николай согласился с ними.

Недоразумения между правительством и палатами полностью исчезли с началом Первой мировой войны. На заседании Думы 26 июля 1914 г. впервые за всю ее историю подавляющее большинство депутатов оказали поддержку Совету министров. Фактический премьер А.В. Кривошеин и его сторонники расценили «священное единение» в качестве предпосылки для парламентаризации верховного управления, конечной целью которой должно было стать установление парламентаризма если не де-юре, то де-факто. Николай и И.Л. Горемыкин осуществление политики «священного единения» видели возможным единственно в рамках дуалистической системы.

В начале 1915 г. А.В. Кривошеин перешел к подготовке введения парламентаризма, содействуя либерализации личного состава Совета министров и формированию законодательного большинства леволиберального толка. Это большинство возникло в августе 1915 г. в виде Прогрессивного блока. В результате присоединения к большинству депутатов нижней палаты большинства членов верхней законодательный процесс начал протекать в режиме однопалатной системы. Вошедшие в Блок законодатели равнялись на кадетов, поскольку первый пункт его программы подразумевал фактическое введение парламентаризма путем образования «министерства общественного доверия».

Мнение о тождественности такого министерства с «ответственным министерством» (т.е. кабинетом, ответственным не перед императором, а палатами) разделяли дуалисты. Парламентаристы настаивали на принципиальной разнице между двумя министерствами, заявляя, что дарование «министерства доверия» введения парламентаризма не означает.

Ответ на вопрос о том, как же было на самом деле, дает обращение к программе Прогрессивного блока. Согласно спискам «министерства доверия», подавляющую часть его членов должны были составить исключительно члены Блока, причем не только депутаты Думы, но и царские сановники, являвшиеся назначенными членами Государственного совета. Следовательно, пункт о «министерстве доверия» вполне соответствовал канонам парламентаризма. Соответствовал им и тот способ создания этого министерства, который предлагали лидеры Прогрессивного блока.

Противники отождествления «министерства доверия» с «ответственным министерством» указывали на то, что первое, в отличие от второго, может состоять не только из народных представителей и общественных деятелей, но и царских бюрократов. Однако лидеры Блока и государствоведы признавали, что образование общественно-бюрократического и даже чисто бюрократического правительства, зависимого от законодательных учреждений, также означало бы введение парламентаризма.

Канонам парламентаризма не противоречил и термин «министерство доверия», хотя именно отсутствие тождества между ним и термином «ответственное министерство» лидеры Прогрессивного блока приводили в качестве доказательства того, что дарование «министерства доверия» не равнозначно введению парламентаризма. Однако с точки зрения не только государствоведов, но и оппозиционеров замена слова «ответственное» словом «доверия» была, в конечном итоге, всего лишь игрой словами.

Доказывая отличие «министерства доверия» от «ответственного министерства», лидеры Прогрессивного блока подчеркивали, что в первом случае речь идет именно об «общественном доверии», т.е. доверии не только Думы, но и общества, представленного такими оппозиционными организациями, как Земский и Городской союзы, между тем как во втором случае подразумевается только доверие Думы. Но общественные организации и народное представительство составляли как-бы одно целое. Поэтому доверие первых автоматически означало и доверие второго.

Защищавшееся сторонниками Прогрессивного блока мнение о том, что создание «министерстве доверия» не равнозначно переходу к парламентаризму было бы резонно, если бы его введение происходило только при инкорпорировании формулы об «ответственном министерстве» в писаную конституцию. Однако в начале ХХ в. парламентарная система, как правило, вводилась не путем издания соответствующих законов, а через допущение в практику народного представительства соответствующих прецедентов. Лидеры Прогрессивного блока понимали, что они пытаются ввести парламентаризм не законами, а прецедентами.

Зависимость кабинета от палат имела не юридический, а фактический характер не только при введении парламентарной системы, но и в ходе ее дальнейшего функционирования. Тем не менее, некоторые оппозиционеры утверждали, что раз они говорили о доверии кабинету со стороны страны, а не большинства Думы, понятие «ответственный», подразумеваемое понятием «доверие», юридического характера не получает. Однако даже если бы о думском доверии говорилось открыто, зависимость кабинета от нижней палаты все равно оставалась бы чисто фактической.

Воплощение лозунга о «министерстве доверия» было равносильно введению «ответственного министерства» именно потому, что давало практике формирования кабинета направление, следование по которому означало фактическое установление парламентарной системы. В том, что лозунг о «министерстве доверия» не нейтрален, а ориентирован налево, в сторону парламентаризма, отдавали себе отчет и лидеры Прогрессивного блока, и солидарные с ними царские сановники.

Делавшиеся оппозиционерами утверждения о принципиальной разнице между «министерством доверия» и «ответственным министерством» были весьма прозрачной тактической уловкой, нацеленной на то, чтобы затушевать истинную цель Блока, которая состояла в ликвидации дуалистической системы.

Неверно утверждать, будто между «министерством доверия» и «ответственным министерством» не существовало вообще никаких отличий. «Министерство доверия» означало введение парламентаризма де-факто, а «ответственное министерство» – не только де-факто, но и де-юре. Однако, поскольку достаточной предпосылкой парламентаризма было достижение соответствующего фактического состояния, принципиальной разницы между «министерством доверия» и «ответственным министерством» не имелось. Это понимали иностранцы, знакомые с политической практикой парламентарных государств.

Осуществление лозунга о «министерстве доверия», как и об «ответственном министерстве», означало упразднение Основных законов, т.е. государственный переворот. Антиконституционность этого лозунга была очевидна и для лидеров Прогрессивного блока, и для царских сановников. Очевидно, что в конкретном политическом контексте лета 1915 г. борьба за «министерство доверия» имела не только оппозиционный, но и революционный характер. Неудивительно, что уже в августе 1915 г. Блок вышел из под контроля бюрократической группировки, которая его инициировала, и превратился в оппонента как ее, так и всей монархии в целом. Это было вызвано бескомпромиссностью общественных деятелей, прежде всего – лидера кадетов П.Н. Милюкова. Как и во время революции 1905 – 1907 г., накануне Февральской революции оппозиционеры рассматривали бюрократическую элиту в качестве своего противника, а не союзника. Поведение общественных деятелей резко противоречило азам либеральной политики, которая, полагали государствоведы, заключается в умеренности и соглашении..

В отличие от общественных деятелей, царь и бюрократы проявили в годы войны стремление к достижению компромисса с оппозицией. А.В. Кривошеин и его единомышленники выступали за соглашение с Блоком на его условиях, которые подразумевали немедленный демонтаж дуалистической системы и фактическое введение парламентаризма.

Николай и И.Л. Горемыкин также выступали за соглашение с Блоком, но находили, что оно должно базироваться на Основных законах, т.е. на сохранении дуалистической системы. Мнение царя и премьера об отсутствии у Думы права на вмешательство в управление соответствовало аксиомам государствоведения. То же мнение разделяли министр внутренних дел А.Н. Хвостов, назначенный в сентябре 1915 г., и председатель Совета министров Б.В. Штюрмер, заменивший в январе 1916 г. И.Л. Горемыкина. Эти кадровые перемены были сделаны царем, дабы добиться компромисса с оппозицией в рамках именно дуалистической системы. А.Н. Хвостов оказался первым за всю историю Думы депутатом, назначенным на министерский пост. Он, а позднее Б.В. Штюрмер, не принимая пункт программы Прогрессивного блока – о «министерстве доверия», выполняли, по повелению царя, остальные пункты программы.

Примирить оппозицию с правительством должно было, по мысли Николая, состоявшееся 9 февраля 1916 г., при открытии думских занятий, посещение царем Таврического дворца. Оно стало первой, и единственной, встречей монарха с депутатами в стенах Думы. Хотя рост оппозиционности нижней палаты после этого не приостановился, Николай по-прежнему стремился к соглашению с Прогрессивным блоком, доказательством чего стало назначение в сентябре 1916 г. товарища председателя Государственной думы октябриста А.Д. Протопопова министром внутренних дел. Однако даже это назначение оппозиционности Блока не снизило. Наоборот, 1 ноября 1916 г. П.Н. Милюков выступил с речью, которая содержала намеки на измену не только правительства, но и царицы. Публично оглашая заведомо непроверенные «факты», с правилами элементарной порядочности П.Н. Милюков обошелся весьма свободно. Поскольку, однако, эту речь произнес депутат, пользовавшийся общественным доверием, его обвинения также пользовались доверием, содействуя революционизации общества.

Несмотря на безосновательность обвинений П.Н. Милюкова, ради соглашения с оппозицией на почве дуалистической системы Николай заменил Б.В. Штюрмера А.Ф. Треповым, а его – князем Н.Д. Голицыным. Однако и эти назначения не способствовали умиротворению Прогрессивного блока. В отличие от лидеров оппозиции, в августе 1915 – феврале 1917 г. царь и правительство прилагали реальные усилия для достижения компромисса с нею. В порядке управления и законодательства бюрократы выполнили, полностью или частично, большинство пунктов программы Блока.

Единственным невыполненным пожеланием оппозиции оставался пункт о создании «министерства доверия». Тем не менее, противясь установлению парламентаризма, Николай до самой Февральской революции не выполнял рекомендации черносотенцев о полном роспуске Думы и превращении ее в законосовещательную. Более того, в области управления Николай сознательно допускал косвенное влияние палат. Именно оно, а не мифическое влияние «темных сил», и стало главной причиной «министерской чехарды». Предреволюционная практика формирования Совета министров если и не привела к установлению парламентаризма, то, по крайней мере, содержала в себе несравнимо больше его элементов, чем до войны. По сути дела, накануне революции форма правления в России была переходной от дуализма к парламентаризму.

Николай не был принципиальным противником расширения прав Думы, но полагал, что оно должно находиться в зависимости от политического развития большинства населения Империи. В конце 1916 г. царь одобрил план А.Д. Протопопова о введении судебной ответственности министров перед народным представительством. Эту меру государствоведы рассматривали как шаг, направленный к окончательной парламентаризации управления. Ввести «ответственное министерство» Николай намеревался после победы в войне. Февральская революция сделала невозможным неизбежное, в близком будущем, легальное установление в России парламентаризма.

Более чем два с половиной года, предшествовавшие февралю 1917 г., отмечены преобразовательной деятельностью правительства, которая по своей интенсивности является беспрецедентной даже в ряду предшествовавших реформаторских эпох. Однако, поскольку в результате не произошло немедленного введения парламентаризма, конфликт между властью и обществом вылился в революцию. Ее причины коренились не только в политической, социальной или экономической сферах, но и в государственноправовом дискурсе. В контексте этого дискурса отношения власти и общества в начале ХХ в. предопределяло фундаментальное противоречие между дуализмом и парламентаризмом.

Попытка преодоления презумпции виновности сделана в следующих работах: Маклаков В.А. Власть и общественность на закате старой России. В 3-х тт. Париж, 1936; Струве П.Б. Социальная и экономическая история России от древнейших времен до нашего в связи с развитием русской культуры и ростом российской государственности. Париж, 1952; Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762 – 1914. М., 1995 (немецкое издание этой монографии вышло еще в 1957, а первое русское – в 1980 г.); [Ананьич Б.В., Анисимов Е.В., Ганелин Р.Ш., Дякин В.С., Медведев И.П., Панеях В.М., Правилова Е.А., Цамутали А.Н., Чернуха В.Г., Черняев В.Ю., Шишкин В.А.] Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996; Ганелин Р.Ш. Российский либералы и сановники о реформаторской альтернативе революции. // Историческое познание: традиции и новации. Мат. межд. теоретич. конф. Ижевск, 26 – 28 октября 1993 г. Ч. II. Ижевск, 1996; Куликов С.В. Правительственный либерализм нач. ХХ в. как фактор реформаторского процесса. // Империя и либералы (Мат. межд. конф.). СПб., 2001. См., также: Walkin J. The Rise of Democracy in Pre-Revolutionary Russia. Political and Social Institutions under the Last Three Czars. N.-Y., 1962; Russia under the Last Tsar. Minneapolis, 1969; Wren M. The Western Impact upon Tsarist Russia. Chicago, 1971; Wortman R. The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago, 1976; Rogger H. Russia in the Age of Modernization and Revolution. 1881 – 1917. L. – N.-Y., 1984; Russia under the Last Tsar. Opposition and Subversion 1894 – 1917. N.-Y., 1999.

«Нет ни малейшего сомнения в том, что монархическое начало, — подчеркивал Б.Н. Чичерин, — от первых зачатков политической жизни до наших дней, имело в государственном развитии народов выдающееся значение. Беспристрастный исследователь исторических явлений должен убедиться и в том, что без этого начала государственный быт остается шатким и легко подвергается искажению» (Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3-х чч. Ч. 3. Политика. М., 1898. С. 510 – 511).

«В Западной Европе, — констатировал Б.Н. Чичерин, — исключительное господство монархического начала уступило место другой форме, в которой монархическая власть ограничивается народным представительством и таким образом соединяется с свободою» (Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. 125).

По мнению Б.Н. Чичерина, «общий закон политического устройства и развития состоит в том, что чем меньше единства в обществе, тем сосредоточеннее должна быть власть». Поэтому «значение монархического начала в различные эпохи и при различных условиях неодинаково. Оно возвышается особенно там, где общество раздирается ожесточенною борьбою партий» (Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3-х чч. Ч. 3. Политика. М., 1898. С. 551). «В государствах, которые борются за свое существование, — писал В.И. Герье, — монархия является лучшей гарантией их цельности и прочности. По мере того, как общество дифференцируется, т.е. разлагается на различные классы и партии с различными интересами, на монархию выпадает новая роль – блюсти среди них общий интерес, интерес государства» (Герье В.И. О конституции и парламентаризме. М., 1906. С. 7).

«Современное течение жизни, — по наблюдениям Б.Н. Чичерина, — ведет не к примирению партий, не к сглажению их различий, а, напротив, к обострению борьбы. Все то зло, которое они в себе заключают, достигает наивысшей степени с появлением социализма на политическом поприще. Тут дело идет уже не о тех или других политических вопросах; тут самое существование общества и все основы гражданственности ставятся на карту. При таких условиях, более, чем когда-либо, важно существование в государстве начала, возвышенного над борьбою партий и представляющего отечество в его постоянных основах и в его высшем единстве. Таким началом является наследственная монархия. Глава республики всегда есть избранник и представитель известной партии. Только наследственный монарх, как живой носитель исторической преемственности государственной жизни, возвышается над временными и односторонними влечениями общества. В нем народ видит твердый центр, связывающий прошедшее с будущим и обеспечивающий правильный переход от одного общественного строя к другому. В эпохи брожения и внутренних раздоров этот прочный центр государственной жизни в особенности важен» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 551).

«Монархическая власть, — указывал Б.Н. Чичерин, — играла такую роль в истории России, что еще в течение столетий она останется высшим символом ее единства, знаменем для народа. Долго и долго еще она сохранит первенствующее значение в государственных учреждениях» (Чичерин Б.Н. Конституционный вопрос в России. // Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 56). Полагая, что «политический прогресс должен иметь в России национальный характер», В.И. Герье отмечал, что «русский народ должен осуществлять свой исторический завет в союзе с царской властью, а не упразднением ее» (Герье В.И. Указ. соч. С. 3).

Русская история, считал Б.Н. Чичерин, «доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами на пути гражданственности и просвещения. Мы более, нежели кто-нибудь, должны быть убеждены, что образ правления, установленный в государстве, зависит от свойств и требований народной жизни, и что безусловного правила здесь быть не может». По мнению Б.Н. Чичерина, «если злоупотребления неограниченной власти ведут иногда к общему застою, к истощению народных сил, то, с другой стороны, мы видим, что народы крепнут и растут под самодержавным правлением. В доказательство достаточно сослаться на Россию» (Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. XVI – XVII, 51).

«Будучи наследственной властью, — подчеркивал В.И. Герье, — монархия является лучшей блюстительницей исторического права, без которого не может обойтись правовое государство. Эти общие свойства монархии должны быть особенно понятны в России: никакое иное государство не имело такого явственного монархического начала» (Герье В.И. Указ. соч. С. 7).

Подчеркивая, что в конституционном государстве необходима «высшая, умеряющая власть», которая «сдерживает стремления» партий, Б.Н. Чичерин писал: «Для того, чтобы эта власть могла исполнить свое назначение, она должна быть поставлена в положение независимое от борьбы партий, т.е. от выбора народных масс или представительных собраний. Эта цель достигается тем, что во главе государства становится наследственный монарх, который есть венец и ключ всего конституционного здания». «Он остается, — подчеркивал Б.Н. Чичерин, — чистым представителем государства и присущих ему начал общего блага» (Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3-х чч. Ч. 3. Политика. М., 1898. С. 234). «Будет ли монарх абсолютным или ограниченным властителем, — отмечал Н.М. Коркунов, — он все-таки имеет право участвовать, так или иначе, во всех проявлениях государственной власти, что и придает ему значение главы и сосредоточия всей государственной деятельности» (Коркунов Н.М. Русское государственное право. СПб., 1909. С. 592).

По мнению Б.Н. Чичерина, «представительная монархия, по своей идее, наиболее приближается к совершенному образу правления» (Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. 127). «То единство воли, которое представляет собой государство, — полагал В.И. Герье, подразумевая представительную монархию, — не находит ни в каком ином образе правления такого наглядного осуществления и выражения» (Герье В.И. Указ. соч. С. 13).

«Родовая аристократия», писал Б.Н. Чичерин, «составляет могущественную общественную силу, которой, по этому самому, принадлежит первенствующее место в государственном устройстве» (Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3-х чч. Ч. 3. Политика. М., 1898. С. 250).

Согласно Б.Н. Чичерину, «там, где наследственная аристократия создалась и упрочилась историей, она имеет неоспоримые выгоды. Прежде всего, она пользуется положением совершенно независимым, как от монарха, так и от народа, а потому она скорее всего может исполнять принадлежащую ей роль посредника и задержки. Она, вместе с тем, сообщает конституционной монархии все те выгоды аристократического правления, которые мы видели выше: высшую политическую способность, твердость и постоянство в решениях, уважение к законности, исторический ход развития» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 251)

Б.Н. Чичерин полагал, что «начало равенства, последовательно проведенное, устраняет начало способности. Все граждане, за исключением женщин и детей, получают совершенно одинакое участие в верховной власти. А так как высшее развитие всегда составляет достояние меньшинства, дела же решаются большинством, то здесь верховная власть вручается наименее способной части общества». Подчинение же просвещенного меньшинства невежественной массе «состоит в коренном противоречии как с требованиями государства, так и с высшими задачами человечества, которые осуществляются в государственном порядке» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 178, 179).

Подразумевая демократию, Б.Н. Чичерин подчеркивал, что «для умов, глубже вникающих в существо государственных отношений, она не может представляться идеалом» (Чичерин Б.Н. Конституционный вопрос в России. // Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 63). Демократия, считал он, «способна отвечать наличным потребностям тех или других обществ, но, как общее явление, она может быть только преходящею ступенью исторического развития» (Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3-х чч. Ч. 3. Политика. М., 1898. С. 179).

По мнению Б.Н. Чичерина, «низшие слои не заключают в себе никаких неведомых сокровищ. Получив преобладание, они дают только поддержку тому, что ближе подходит к их уровню, т.е. полуобразованию». Поэтому демократия «ведет только к искажению парламентского правления. Ей главным образом следует приписать то разочарование в парламентских учреждениях, которое ныне постигло умы даже в просвещенной Европе» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 202, 208).

Б.Н. Чичерин писал, что, «как историческое явление, демократия совершила свой круговорот и выказала все, что в ней содержится. Нынешний век был периодом ее роста; будущий, без сомнения, представит нам картину ее упадка». «Высокой политической способности», по мнению Б.Н. Чичерина, демократия «никогда не достигнет, но она научается уже тому, что для правильного ведения государственных дел нужно подчиниться руководству высших классов; иначе конституционному порядку грозит падение» (Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 209, 265)



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | Вперед → | Последняя | Весь текст