Речь н. С. Хрущева на III съезде писателей СССР 22 мая 1959 г

РЕЧЬ Н.С. ХРУЩЕВА НА III СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ СССР

22 мая 1959 г.

Дорогие товарищи! Третий съезд писателей нашей страны собрался в необычайно радостное время великого всенародного подъема, который переживает наша Родина. Она вступила в период развернутого строительства коммунистического общества.

В приветствии Центрального Комитета партии, которое здесь только зачитали, высказаны самые искренние пожелания одному из передовых отрядов советской творческой интеллигенции, нашим писателям, инженерам душ человеческих.

Партия, советский народ высоко ценят большой и очень нужный стране труд писателей, композиторов, художников, работников кинематографии и других столь же замечательных отрядов советской творческой интеллигенции.

Они сделали и делают много, живут жизнью народа, имеют самого страстного и любящего их читателя — советских людей.

Но идеи советского народа так грандиозны и так прекрасны, что если бы вы, дорогие друзья, сделали во много раз больше, чем сделали, то и этого было мало, чтобы показать жизнь советского народа во всем ее великом размахе, созидательном творчестве, многообразии.

То, что сделал наш народ за годы Советской власти, потрясает мир.

Советская страна после XXI съезда партии(58) находится на самом хорошем – я не знаю, вы писатели, поэтому мне очень трудно подбирать слова, потому что вы писатели — творцы и критики, вы себя критикуете и своих собратьев, а мне уж спуска не дадите (аплодисменты), — но мы находимся на хорошем подъеме, на таком подъеме, что этот подъем нам-то голову не вскружит, а противникам страх нагоняет.

Это хорошо потому, что это говорит о торжестве идей, которым мы служим.

Победы, успехи не придут сами по себе, их нужно завоевать в упорном напряженном труде, борьбе.

Служение своему народу — самое высокое призвание писателя. Нет большей награды для человека, как быть в коллективе, трудиться с коллективом и сознавать, что ты трудишься на благо своего общества и близких людей, среди которых ты живешь.

Вы меня извините, но я бы хотел прочесть стихотворение моего ближайшего друга юности — это было не так давно, если измерять сотнями лет историю, но во всяком случае это стихотворение было написано около пятидесяти лет назад.

Почему я хочу прочесть? Не потому, что я вам хочу показать образ поэзии. Вы, я думаю, не такого плохого мнения обо мне, чтобы я пытал вас учить, как стихи писать! (Смех. Аплодисменты.)

Я хочу показать думы рабочего того времени. Они остаются и на сегодня мыслями рабочего того времени. Я думаю, мысли рабочего того времени, они остаются и на сегодня.

Так это скорее образец, я бы сказал, как надо писать стихотворение, а я бы хотел показать образец, о чем думал рабочий, культурный рабочий, мыслящий рабочий, стремящийся и пописывать. Я думаю, что эти стремления, эти желания сохранились и сегодня у рабочих, крестьян, тружеников советской страны.

Фамилия моего друга Махиня Пантилей. Он погиб трагически. Его убили петлюровцы.

Вот его слова. Это был оригинальный человек. Он не учился ни одной зимы в школе. Этот человек сам себе добывал знания. Он упорно учился, упорно читал, работая в шахте. И вот он написал это стихотворение. Это стихотворение было напечатано в журнале «Прикубанские степи», прогрессивном журнале, который издавался в Екатеринодаре(59).

Люблю за книгою подумать

Огня зажигать,

Чтобы в жизни нашей суетливой

Гореть, гореть и не сгорать.

Чтоб был порыв, чтобы были силы

Сердца людские зажигать

Бороться с тем, чтобы до могилы,

Чтоб жизнь напрасно не проспать.

Ведь долг мой поколенью

Хоть каплю оставить честного труда,

Чтоб там, за черной, загробной тенью

Не грызла совесть никогда.

Мне нравятся эти слова. (Аплодисменты.)

С точки зрения поэзии я не судья. И вы не будете очень строгими судьями. Это был начинающий человек. Возможно, если бы это было сегодня, он показал бы свой талант, но его жизнь была оборвана. Но так понимал этот рабочий поэт смысл своей жизни, видел цель своего труда.

Это было в старой России, где человек был бесправен, где народ страдал под гнетом царизма. А какая прекрасная дорога открыта перед каждым из вас в великом деле творчества для народа.

Советскими писателями созданы многие хорошие произведения, многие произведения правдиво показывают картины жизни, зовут к борьбе. Но не будьте придирчивы, когда я говорю «многие». Я думаю, что вы согласитесь, и вы, наверное, все, даже хорошие писатели, не всегда довольны своими произведениями. Бывает так? Бывает. Поэтому я и говорю, что «многие».

Я читал некоторые произведения, которые являются удачными. Но за последнее время, к сожалению, я читал очень мало, не потому, что нет у меня потребности, нет желания. Нет, я читаю, наверное (не буду хвастать), но думаю, что не меньше вас, но я все время читаю донесения послов, ноты министров иностранных дел. (Продолжительные аплодисменты.)

Что сказал президент США, премьер-министр такой-то страны. Такой литературы я читаю много и не потому что она представляет для меня больший интерес, чем ваша (смех), а потому что ее невозможно не читать. (Аплодисменты.) Если я не прочту вашу литературу, то вы меня не осудите, а если не буду читать другую литературу, то это может нанести ущерб для нашей страны. (Продолжительные аплодисменты.)

Когда читаешь книгу, товарищи (это я уже свое настроение передаю), то некоторые книги волнуют, доставляют удовольствие, другие вызывают чувство гнева и возмущения против тех или иных явлений, которые отражены в этом произведении.

Третьи читаешь, — хочется прочесть, потому что говорили об этой книге другие, прочитавшие ее; хочется свое мнение составить; ты читаешь, а глаза смыкаются! Потрешь их, начинаешь опять — опять смыкаются! (Смех. Аплодисменты.)

Чтобы прочесть ее, берешь другой раз булавку и делаешь сам себе уколы, чтобы этим подбодрить себя и все-таки до конца прочитать и составить свое мнение.

Кто виноват? Автор скажет: читатель! А читатель говорит: писатель!

Кто же судья? Судья — народ! Потому что, если мне не нравится или другому не нравится, это полдела; ведь разные характеры у людей.

Я когда-то читал Рубакина, когда-то я много читал, и я уважал этого писателя. У него есть книга «Среди книг», так он разбирает психологию читателя и говорит, что некоторые читатели даже боятся объемистых книг; если она даже хороша по содержанию, все-таки он как глянет, так сразу отскакивает от этой книги.

Это я хочу и несколько сам извиниться и найти какое-то объяснение для писателя, написавшего книгу, чтобы прочитать которую, мне пришлось себя поддерживать уколами. Может быть, и я отношусь к тем читателям, о которых в данном случае говорил так метко и хорошо Рубакин.

Я считаю, что это, видимо, и естественно! Потому что если бы все писали ровно, то не было бы и плохих книг, не было бы и талантливых книг. Видимо, это тоже своего рода закономерность: лучшие книги, лучшие писатели, средние и худшие книги, и это не только у начинающих — это не всегда; и если у начинающих, то это еще более понятно, а вот другой раз неначинающий мучает себя и мучает читателя. Это уж обидно! (Смех. Аплодисменты.)

В некоторых литературных кругах в ходе словечко, после XX съезда оно появилось, когда мы действительно вскрыли недостатки, и смело вскрыли. Я думаю, что сейчас уже прошло несколько лет, и теперь и в партии люди, которые недопонимали необходимость резкой критики, беспощадного вскрытия недостатков, с тем, чтобы, как говорится, забить осиновый кол во вчерашние неправильные действия и сказать, что к этим делам нет возврата в партии и в стране… (Аплодисменты.)

Не все верно поняли эти решения и в ЦК. Вы помните, как потом это произошло и вылилось организационно в антипартийную группу, которую я не буду перечислять, вы ее знаете, но корни расхождений были именно по этому вопросу. Начало начал было в этом, а все остальное уже присовокуплялось.

Так вот кличку лакировщиков хотят прилепить к тем писателям, которые показывают жизнеутверждающую силу нового, коммунистического. Я не буду всех, кого называют лакировщиками, защищать, да это было бы невозможно, и мне это не нужно. Хорошая критика нужна и для хорошего писателя. Это для людей, которые любит ходить в баню. Все равно, что самом) париться и веничком себя хлестать, а если сам себе не хочет это делать другой делает. И это не вредит, так как открывают поры, организм начинай дышать и жить становится легче. (Аплодисменты.)

Но тут возникает другой вопрос. Когда называют лакировщиками таких людей, которые берут в основу своих произведений показ положительных героев. Хорошее произведение, когда показывает положительного героя, но не все одобряется в этом герое — его видят таким, как он бывает в жизни. Это закономерно и правильно. Но все-таки воспитывать людей, воспитывать партию, прокладывать пути в будущее нашей борьбы, на каких-то героях надо воспитывать? И, видимо, на положительных. Поэтому я за то, чтобы лакировку снять у лакировщиков, но сердце у них — здоровое, крепкое, так как они опираются на реальные конкретные вещи и хотят служить партии, быть на ее вооружении. (Аплодисменты.)

Но если есть лакировщики, видимо, есть и нелакировщики. Кто они такие? Это те, кто говорит, что «надо вскрывать», «надо обнажать» беспощадно и т.д.

Дорогие друзья, если кто обнажает и у кого рука не дрогнет, когда обнажает и сам вскрывает обнажившееся — это партия, это ЦК, это съезды партии! (Аплодисменты.)

Кто нас за язык тянул делать доклад на XX съезде партии и вскрывать недостатки? Кто нас толкал на то, чтобы провести целый ряд пленумов ЦК, где беспощадно вскрывать недостатки и прокладывать пути к новому? Никто. Если мы такие лакировщики, мы могли бы лаком покрыть все и не называть старое вредным. Но мы хотели, чтобы приковать внимание людей к недостаткам старого, надо обнажить все, показать, вскрыть, чтобы аромат этой затхлости ударил бы на обоняние, на слух, на зрение — на все чувства человеческие, чтобы вызвать отвращение к тому, что осуждено и открыть дорогу к новому, чтобы идти по ленинскому пути вперед к коммунизму. (Аплодисменты.)

Я не буду называть фамилий нелакировщиков. Но хотелось бы сказать, что на кляче далеко не уедешь. На кляче не только из болота не выедешь, но и по ровной дороге она не возьмет.

Вы извините меня, может быть, за допущение нелитературных выражений, но я читал и видел, что, когда ваш брат пишет, он не стесняется, когда нужно, и я думаю, что это правильно. (Аплодисменты.)

Ведь смотря по тому, как посмотреть на человека, если взять одного человека и взять общество — тоже с какой стороны вы хотите рассмотреть. Если взять даже самого лучшего человека, если посмотреть его качества и дать оценку — что такое лучшее? Здесь понятия разные. Но если я возьму все отправные данные об этом человеке — они говорят — хорошие. Но если вы захотите этого человека описать, а не войдете к нему с парадного, а зайдете в его клозет, вы не покажете этого человека. У вас будет клозетная точка зрения, или кочка зрения, или кучка зрения. (Аплодисменты.)

Если, товарищи, описывать наше советское общество: советское общество — оно очень большое, огромное, оно состоит из миллионов людей. Вы найдете здесь и идеально, кристально чистых людей, но найдете и отъявленных убийц, жуликов — все это вы найдете. Мы живем в переходное время от социализма к коммунизму, и мы страдаем очень многим из того, что осталось нам в наследство от старого прошлого — это естественно. Не сразу рождается коммунистический человек. Какой он? Его еще никто не знает и вы его не выдумали, его нельзя выдумать. Он будет создаваться в процессе и завершении этого перехода. И что такое завершение? Это не будет границей, каким-то [п]лугом, показывающим, что мы уже закончили. Это очень длительный, сложный процесс.

Так вот эти люди, которых показали наши писатели, которые подняли бой против лакировщиков, — каких героев они взяли, как они представляют наше общество?

Я и раньше говорил о Дудинцеве. Три года прошло после того, как за границей говорили, что это лучшее произведение, которое дата русская литература, — кто его читает? Кому оно нужно? Именно там был собран такой букет. И не все там было соврано. Я его читал и читал без булавок. Но все так было плохо сказано. Когда мы беседовали с Анастасом Ивановичем (он раньше прочел), ты, говорит, прочти, там некоторые вещи он пишет так как будто бы он подслушал тебя. Это были типичные явления, и он их ловко подметил. Но Дудинцев никогда не был врагом и противником советского строя. (Аплодисменты.)

Я его никогда не видел — этого человека, хотя хотел видеть — все некогда. Хотел бы Дудинцева принять, а принимаешь какого-то посла — так получается! Жизнь наша имеет свои законы, а положение обязывает меня к определенным действиям.

В чем же недостатки нашей литературы? (Я говорю не о Дудинцеве, а о других таких вопросах.)

Они подошли к нашему советскому обществу с уборной общественной нашего общества, с клозетов, они хотели помочь, но когда они нарисовали картину, эта картина сразу привлекла врагов наших, то друзья стали нашатырным спиртом пользоваться, потому что такое зловоние, которого не переносит их организм. Тут и началась борьба.

Так все-таки за кого же я? Я за тех писателей и за то направление, которое берет положительные факты, на этом поднимает пафос труда, зажигает людей, зовет их и указывает путь. По пути как бы обрубливает от положительного героя все, что является прошлым, что надо отрубить. Я думаю, что это правильно будет — такой поход. Во всяком случае, я этого придерживаюсь, и так этот вопрос понимаю. Поэтому я так и отношусь к так называемым лакировщикам. (Аплодисменты.)

Так что в какой-то степени, я хоть и не писатель, но в эту группу хочу себя зачислять. (Аплодисменты.)

Я бы хотел сказать еще несколько слов — это тоже к прошлому.

Сейчас есть еще остатки прошлого в вашей среде, но они носят другой характер. Вернее это уже следствие, так сказать, зарубцевание, если можно так сказать, ран, которые были вскрыты.

Против ревизионистов — мы их так окрестили, тех, кто сделал наскоки на линию партии с точки своего зрения.

Драка началась. И с ними боролись все писатели. Но в разной степени и разными приемами. Были такие автоматчики, если можно такими фронтовыми словами выразиться, которые сразу ринулись на ДОТ противника. Это хорошее качество — я так считаю.

Теперь, когда кончился бой и когда уже веют ангелы примирения, оппортунизм повержен, ревизионизм разбит, и те, которые хотели с этой точки зрения рассматривать наше общество, они сами хотят с этой точки уйти и хотят забыть, что они ее занимали, я считаю, что надо облегчить товарищам на этот путь вернуться, не поминать злыми словами, не подчеркивать не указывать пальцами. (Аплодисменты.)

Помочь вернуться к общему делу, поминать не надо, но и забывать тоже не следует. (Аплодисменты.)

На всякий случай узелки завязать и в карман положить с тем, чтобы когда нужно будет вытащить и посмотреть, сколько там узелков и к кому эти узелки относятся.

Но теперь есть такое явление — мы видим и чувствуем это в ЦК — некоторые хотели бы теперь напасть на этих автоматчиков от литературы и от партии, так сказать, в ряды литературных деятелей, что прежде они выступали, они такие-то.

Нет уж, голубчики, это неправильно. Например, кто борется? Если это «автоматчики» в пылу азарта — а это бывает, когда драка начинается, в детстве кто из вас не участвовал в драке, когда сходятся в драке стороны, а я видел драку русскую, когда орловцы идут против курских, это было настоящее сражение, даже занимали места посмотреть на эту драку, какие берут: орловские и курские! — вы простите за такое упрощение, но ведь бывает и так в пылу борьбы, когда дерутся активные группы, то в той и другой группе есть и менее активные и они хотят участвовать. А в чем их участие выражается? Они хотят разнимать и берут одних и тянут в одну сторону, а других — в другую. А те, которые чувствуют, что их тянут, они локтями наносят им удар. И когда кончилась драка, те, которые хотели разнимать, говорят, что вот он и меня толкнул локтем.

— А что ты делал?

— А я разнимал, тянул…

Кого же ты тянул?

— Да вот его за руку и ему давал возможность наносить удар другому.

— Раз ты ему давал возможность наносить удар другому, то он правильно сделал, что дал тебе наотмашь удар. (Аплодисменты.)

Если в этой драке, а это драка была принципиальной и политической дракой, и мы всегда, как говорится, благословляем тех бойцов, которые идут на это святое дело, и сами участвовали и будем участвовать в этих боях, они неизбежны, потому что идет политическая, классовая борьба и нейтральных нет и не может быть. А если ты и нейтральный, то отойди дальше, потому что тебе попадет от того и другого, когда идет борьба. (Аплодисменты.)

Поэтому, дорогие товарищи, те, которые начали борьбу против генеральной линии партии, а потом они сложили так (жест) ручки и поставили так голову, как рисуют святых на иконах — и фамилии их известны — говорят, что их били, мы говорим, что правильно вас били, но мало вас били, если вы так говорите. (Аплодисменты.)

К чему я выступаю? К разжиганию страстей или к примирению? Я думаю, что и призывать не нужно, потому что примирение наступило.

Горький хорошо сказал: «В драке враг не сдается, его уничтожают»(60). Это правильно сказано, это классовая политика, мы ее поддерживаем. Поэтому не к этому примирению призываю. К этому примирению призывать — это капитулировать, это не наша линия, не коммунистическая, не политическая.

Но, товарищи, есть правило: лежачего не бьют. И если они осознали, что поступали неправильно, то окажите им помощь, подайте руку. (Аплодисменты.) Я думаю, что, может быть, по этому вопросу хватит, довольно. Я бы хотел сказать опять же, что надо более чутко подходить к товарищам, которые имели несчастье для себя дать черту запутать себя. Нет людей неисправимых. Вы знаете благородство Феликса Дзержинского, его метод воспитания преступников, даже уголовных, не только политических противников другой раз людей, которые просто ошибались, находясь в рядах той же партии.

Поэтому надо подходить чутко, всегда видеть человека и видеть свою конечную цель в борьбе за коммунизм. Поэтому не уничтожать надо, а воспитывать и перевоспитывать человека. И главное заключается в том, чтобы не ослаблять свои силы, а путем критики, драки стремиться к сплочению сил коммунистических сил и сил, которые идут с коммунистической партией в борьбе за построение коммунизма. (Аплодисменты.)

Я хотел бы, товарищи, сейчас вам прочесть одно небольшое письмо, которое я получил в Сочи. Таким образом, я нашел нового друга и товарища. Кто он такой, я фамилии называть не стану, потому что это не нужно делать. Пройдет какой-то период времени, этот человек встанет на твердые ноги и тогда, может быть, будет смысл, если это будет нужно, назвать его фамилию. Пока же я прочту письмо, которое я получил от вора, который был осужден на 15 лет.

«Председателю Совета Министров СССР товарищу ХРУЩЕВУ Н.С.

Я с 12 лет занимаюсь кражами, за что был осужден 4 раза. В последний раз судился в 1956 г. на срок 6 лет. Наказание отбыл. По освобождении вернулся к семье и устроился на работу плотником. Зарабатывал 500— 600 руб. в месяц, платил за квартиру 200 руб. Я не смог обеспечить семью, задолжал за квартиру 400 руб. и 200 руб. в конторе. 25 марта с.г. бросил семью в составе: дочери 4 лет, матери, жены. Жена находится в родильном доме с новорожденным. Я уехал с мыслью о легкой жизни, но начать старую преступную жизнь я не могу. Не могу и вернуться к семье, так как бросил ее без денег и в долгах.

За эти 5 дней, как я уехал, я не совершил ни одного преступления. Я не боюсь ответственности, но прошу Вас ответить советом, как мне быть. Я буду ждать каждый день в течение… времени, как только хватит сил, буду ждать беседы с Вами. Если сочтете нужным меня арестовать, я с этим согласен». К сему — подпись.

Это было в Сочи. Я послал человека из моей охраны, потому что он указал, где он живет: подите и позовите его (я назвал фамилию).

Я вспомнил, что у меня был в свое время генерал с вашей фамилией (фамилия звучная).

Если бы вы посмотрели. Человек возраста 30—31 год, хорошего телосложения, приятной наружности, и довольно сообразительный человек; в беседе он показал себя разумным человеком и приятным.

Я говорю: «Садитесь!»

Он мне рассказывал, я с ним провел беседу.

— Вот, — говорит, — поймите мое положение. Я мог бы работать грузчиком, ведь я сильный человек, но меня не пускают: я же вор! Другие грузчики зарабатывают, и я бы не меньше зарабатывал, но я вор, меня не пускают! Я в бригаде сейчас работаю — другие зарабатывают больше, чем я. Но я вор! На меня смотрят как на вора, поэтому мне дают самую неквалифицированную работу. И я зарабатываю меньше всех. Что мне делать? Мне квартиры не дают, я живу на частной квартире. Я бы платил гроши, если бы жил на государственной квартире, но я плачу частнику 200 руб. У меня и другие расходы. Помогите мне! Я Вам обещаю, что буду честным человеком, я докажу это!

Очень хороший человек. Может быть, тут мой оппортунизм либеральный сказался в отношении к этому человеку (смех); и я поверил ему, что, если он меня надует, я говорю: бог с ним. (Аплодисменты.)

Я говорю: «Что Вы хотите от меня? Чем я Вам могу помочь?»

— Ну, — говорит, — помогите мне, чтобы я мог семью прокормить, это прежде всего! Я хочу вернуться к жене, к ребенку, к матери.

Я говорю: хорошо! Я, например, могу так Вам помочь: я позвоню секретарю городского партийного комитета, попрошу его, чтобы обратили внимание на Вас, устроили Вас на работу, помогли бы Вам приобрести квалификацию, чтобы Вы могли зарабатывать такие средства, которых бы хватило Вам на содержание вашей семьи. Но Вы уж постарайтесь!

Потом я попрошу, чтобы Вам дали бы кредит… Вору кредит! (Смех. Аплодисменты.) Это только в наших советских условиях, товарищи, может появиться такая мысль! (Аплодисменты.)… Чтобы Вам дали кредит, чтобы Вы построили себе собственный домик. Нужно же человеку устроить жизнь! Или же я попрошу, если есть возможность, чтобы Вам дали квартиру, и тогда вы будете платить. Вы знаете, у нас квартплата символическая, так сказать, а не плата; этих средств не хватает, наверное, и на швейцара в этом доме…

Он говорит: это было бы очень хорошо. Я Вас будут благодарить! Он видит, что я с ним по-человечески разговариваю, и говорит:

— Знаете, товарищ Хрущев, мне бы очень хотелось с Вами сфотографироваться! (Смех. Аплодисменты.)

Я говорю: это вообще возможно! Почему нет? Садитесь поближе, чтобы фотографу было лучше.

Мы сели, нас сфотографировали.

Говорю: я вам эту фотографию пришлю.

И он эту фотографию уже получил. (Аплодисменты.)

Он тогда говорит: разрешите к Вам обратиться с последней просьбой.

Я говорю: пожалуйста!

— Я должен вернуться домой — у меня ни копейки! (Смех.)

И это логично!

— Хорошо! — я говорю. — Я Вам помогу, чтобы Вы приехали с подарками к жене своей.

Жена-то лежит в родильном доме. Она не знает, что он бросил и сбежал. И сейчас он вернулся. Я попросил узнать, как он ведет себя. Работает он грузчиком, зарабатывает 1200 руб. в месяц.

«Живу, — говорит, — хорошо, спасибо за помощь!» (Аплодисменты.)

Товарищи, вот вам человек. Это — живой, конкретный человек. Но к этому человеку смотря как подойти. Он пишет письмо и можно подумать: : аферист, жулик, 15 лет отсидел, потом убежал с работы, опять принялся за воровство, а теперь ко мне обратился. Это был бы один подход. Он привел бы к тому, что человек повысит свою квалификацию вора в тюрьме, и все! А нам нужен человек для нашего дела. Может ли быть этот человек активным участником коммунистического строительства? Может!

Мне трудно соревноваться в описании таких случаев со всем известным автором «Педагогической поэмы» Макаренко — он показал благородство человека, веру в человека и у него прекрасно показано, как эта вера была сторицей оправдана теми, к кому было проявлено доверие — к этим уголовникам! (Аплодисменты.)

Некоторые могут искать в моем выступлении грубую аналогию, но я думаю, что вы правильно меня поймете, что это не относится к тому, что я говорил перед этим. Я говорю только о том, что вы — писатели, вы сталкиваетесь с людьми. Люди! Люди! Люди!

У нас, к сожалению, есть и убийцы. Иностранец сказал бы: как же так – у них строится коммунизм, а я видел, что убийцы у них есть. Но ведь это не характерно для нашего общества! А если говорить о том, будут ли убийцы, когда будет построено у нас коммунистическое общество, я, например, как коммунист, не даю гарантии, что не будет. Ведь всякое преступление — это отклонение от норм психической системы. Могут быть заболевания психики, психические расстройства в коммунистическом обществе у отдельных людей? Видимо, могут. Значит, могут быть и поступки, которые свойственны человеку, который не имеет нормальной психики. Но не по этим же мы психопатам будем судить о коммунистическом обществе и будем говорить, что Хрущев, мол, на съезде сказал, что и при коммунизме могут быть убийцы! Долой коммунизм! (Смех, аплодисменты.)

Это было бы также подтверждение того, что есть у нас люди сейчас, которые борются с коммунизмом и с нашими идеями и у которых не в норме психическое их состояние. (Аплодисменты.)

Я был бы очень рад и впредь поддерживать с этим человеком связь. У меня большая уверенность, что он может стать крепко честным человеком!

Дорогие товарищи, здесь выступали писатели. К сожалению, мы не имели возможности слушать вас здесь, так как не было просто физической возможности, но кое-что мы прочитали, а кое-что, считая себя вашими должниками, еще прочтем из ваших выступлений. Но я думаю, что вряд ли в моем выступлении надо заниматься разбором ваших произведений. Во-первых, я не литературный критик и не обязан разбирать ваши литературные произведения.

Вы сами-то неохотно друг друга критикуете. Так что же вы хотите — это неприятное занятие возложить на мои плечи? Нет уж, сами пишете — сами и разбирайте (аплодисменты), потому что обычно когда разбирают произведения, то одного надо хвалить, другого — корить, других посредине поставить. Вроде я пришел бы с двумя мешками: в одном мешке — сладкие конфеты, а в другом — горькие пилюли, и я начал бы раздавать одному конфету, другому пилюлю. Вы уж сами кушайте сладкие конфеты или принимай горькие пилюли, когда это нужно и когда это следует. Это было бы бол правильно.

Но что неизбежно для вас? Если я могу отойти от этого в своем выступлении, то вы не имеете права отходить от критики своих собратьев Я произведений. Критиковать — это значит оттачивать, совершенствовать мастерство.

Я не буду вам назиданий давать — вы сами хорошо знаете эти вопросы. Но мы хотим и народ ждет от вас новых произведений — хороших, зовущих на борьбу, зовущих на победу произведений.

Я человек неспокойного характера, и вы, видимо, это знаете. Я не люблю жвачку. Активность должна быть в литературе, страстность. Это импонирует человеку. Должна быть борьба. Если бы человек был пассивным, мы не могли бы продвигаться вперед, только в борьбе мы можем продвигаться. Если в этой борьбе проявляется страстность, мы можем двигаться вперед и побеждать. Потому что флегматик (может быть, я не прав), я не думаю, чтобы флегматик написал произведение, которое дышало бы страстью. (Смех.) Иди это возможно? Я не знаю, я не со многими близко знаком и конкретных примеров у меня нет, но думается, что вряд ли это возможно.

Мы гордимся замечательными писателями старшего поколения и гордимся молодежью, которая вступает в строй. Я хотел бы сказать некоторые свои замечания по вопросам молодежи для начинающих писателей.

Без начинающих писателей нет движения в литературе. Это смена. Все начинают с чего-то маленького, а потом развивается в большое, а потом обнаруживается талант и проч[ее]. Это всем известно.

Но у нас в советской стране есть недостаток, которого не было в старой царской России, потому что условия были разные. Там были очень суровые условия, для человека вообще и тем более для писателя как мыслящего человека, который не мирится с недостатками, который сам возмущается и выражает свое возмущение в своих произведениях. Следовательно, он может миллионы возмущать и звать к преодолению этих недостатков. Но это люди писали в старое время, они были вынуждены жить в определенных условиях. У нас условия изменились и, конечно, нельзя возвращаться к старому. Я думаю, что вы меня правильно поймете. Я не зову назад, долой Советскую власть! Да здравствуют помещики-капиталисты! Думаю, что никто так меня не поймет. Но я хочу развить мысль. Мы другой раз слишком тепличные условия создаем для наших молодых, для начинающих писателей. (Аплодисменты.)

Я уже признанный вроде кукурузник. (Аплодисменты.)

Давайте я какой-то пример приведу и какую-то аналогию между начинающими писателями и кукурузой. (Смех, аплодисменты.)

Есть любители кукурузы, их много, южане — грузины, украинцы, армяне и русские южане любят особенно молочно-восковой спелости. Тот, кто не кушал, тот не знает, что это за пища! (Аплодисменты.)

Так вот люди, которые привыкли к этому блюду, желая его вырастить поскорее, начинают проращивать кукурузу в горшочках на окнах, если других возможностей нет, а потом выставляют. Я видел даже в колхозах, когда начали привлекать к кукурузе. И был у меня один агроном — приятель. Он знал, что я интересуюсь кукурузой, он вырастил кукурузу в теплице и высадил. Я приехал на поле и вижу, что эта кукуруза поднялась на 20—30 см. Я ему сказал: дорогой друг, что же ты сделал? Эта кукуруза вырастет, а эта кукуруза пропадет, а та вырастет и даст хорошие плоды.

Почему? Потому что, когда он ее растил в тепличных условиях, она поднялась к свету, но она хиленькая вышла, желтенькая, а эта зеленая, здоровая, как от загара человеческая кожа, человека, который растет под солнцем. И, конечно, это растение не может выдержать всех перипетий, которые на пути этого растения встретятся, на его жизненном пути.

В какой-то степени наши начинающие молодые писатели, которые еле-еле нацарапают какое-то стихотворение или какой-то рассказик, как уже начинают шуметь, что появилась новая звезда… (аплодисменты), новый писатель. А он и сам-то, когда написал, себя писателем не называл, он себя поэтом не считает, он только что пробовал силы. Смотрите, каждый хочет увидеть алмаз на три аршина через землю. И получается так, что этот новый человек, который только-только что начинает, а его уже на первый план выдвигают, вот уже поэт, который даст образцы, которых ждет человечество. Сейчас же его принимают в Союз писателей, дают ему все. Если он в провинции, вызывают его, дают ему квартиру — вот новая звезда, а она в провинции.

Товарищи, что может быть глупее и смехотворнее!

Вот Михаил Александрович (его нет) Шолохов, он живет в своей станице Вешенки. А столичным писателям нужно с ним потягаться на литературном поприще! (Аплодисменты.)

Вопрос заключается не в том, кто где живет, а в том, кто что может и на что способен. Это главное! (Аплодисменты.)

Что получается с этим человеком? Раз вы ему квартиру дали, членский билет — у вас есть членство Союза писателей? (с мест. Есть,) — значит, билет ему дали, признали писателем, а он до этого работал трактористом, он работал в забое или был конструктором, ведь он не родился писателем, а до этого он кем-то был, не сразу стал писателем, он трудился, вот он получил книжку и признание своего таланта, а написать больше не может, даже, может быть, так, как написал, что тогда делать? Пойти за штурвал? Негоже. Пойти в забой — негоже. Куда же он идет?

Он идет в Литературный фонд, идет к кормушке. (Аплодисменты.) Его там подкармливают. Он начинает выражать недовольство — мало дают. Это естественно. Если даете, то дайте больше. (Смех.) Если признали, что талант, дали свидетельство, так давайте!

Я несколько игриво выражаюсь. Я не хочу делать трагедии, но я хочу показать, что это является отступлением от норм, которых нам надо придерживаться. (Аплодисменты.)

Надо поддерживать молодежь, как поддерживали старые писатели, Горький.

Я читал письмо Коцюбинского, читал его переписку с Горьким. Пусть мне помогут украинские писатели Микола Бажан, А.Е. Корнейчук, М.Ф. Рыльский, но ведь до самой смерти работал Коцюбинский в какой-то канцелярии, переписывал какие-то бумаги.

Но писал он хорошо. Кормушки не было. Литфонда не было. Жил он трудно, правильно. Не надо эти трудности искусственно создавать, но не губите талант.

Почему нужно для того, чтобы написать о рабочем, поехать туда, где живут рабочие, и там смотреть, как он ходит и дышит. Неужели там вместе с ним нельзя жить? (Аплодисменты.) И тогда и время не надо тратить.

Совсем я не думаю тем самым вносить предложение в Моссовет, чтобы все квартиры у писателей в Москве отобрать, а их расселить по Советскому Союзу — в шахтах, рудниках, на заводах. Это было бы глупо. Но зачем вам людей, которые рождаются в своей среде, которые выросли в своей среде, которые питаются соками своей среды, зачем вам их вырывать и пересаживать в искусственные условия? Он знает лучше других свою окружающую среду и он, как растение, если вы это растение вырвете из почвы, а основные его корни останутся, то мочковина, которая является основным каналом, через который получает пищу растение, останется вместе с корнями, и растение начинает жить после двух-трех лет в новых условиях. Потребуется 2-3 года новому растению, чтобы оно вырастило в себе корневую мочковину чтобы оно росло в своей красе.

Так же и с человеком бывает, когда вы его выхватываете, ему нужно или укорениться, или засохнуть. Это неправильно.

Я не называю фамилий моих друзей украинских писателей. Но я думаю, что они поймут, что речь идет о них. Кое-что вы услышите из сказанного, но не волнуйтесь, я не назову ваших имен! Но в душе вы сознаетесь, что был такой случай, когда я приехал на Украину. Пришли ко мне товарищи — писатели, хорошие товарищи. Поговорили. Они мне говорят: товарищ Хрущев, мы хотели бы вас попросить?

— О чем?

— Замечательная у нас поэтесса появилась, крестьянка.

— Ну что же, это хорошо. Появилась одна, очевидно, объявится в дальнейшем сотня. Ну и что же?

— В деревне живет.

— А что вы хотите?

— Квартиру в Киеве.

А поэтесса эта почти неграмотная. Пишет эта поэтесса о колхозной жизни. Несомненно талантливый человек, но она пишет о вещах, которые она чувствует, она их видит и описывает и довольно неплохо это делает, неплохо рифмует. Я им говорю:

— Возьмете вы этого человека из колхоза, посадите на Крещатике на гранитную мостовую, что она сможет писать? Засохнет и трех дней не проживет. Чтобы что-то написать она опять вынуждена будет поехать в колхоз.

Но мои друзья меня не послушали, в Союз писателей приняли, а окончилось трагично, потому что человек этот оказался мало культурным. Пришли немцы, и она стала писать хорошие стихи в пользу немцев. (Смех.)

Это был человек совершенно незрелый, некультурный. Она умела рифмовать. Но это еще не поэт. (Аплодисменты.)

Я думаю, товарищи, что вы меня правильно понимаете и согласитесь с нашей точкой зрения, что надо воспитывать начинающую молодежь, независимо от возраста начинающую, но не надо создавать искусственные тепличные условия. Человек никогда не научится плавать, если его все время будете держать на веревке в воде. Надо, чтобы плавая, он испытывал свои силы, что он ко дну не пойдет, а если начнет идти ко дну, то надо ему тогда подать руку и опять заставить плавать самостоятельно. Пусть сами молодые писатели набираются сил и не на помочах, не на подтяжках в кормушке вашего Литфонда, на собственных талантах, на собственных силах. (Аплодисменты.)

Товарищи, о произведениях и ошибочных произведениях.

Тут я не могу найти более хлестких и четких выражений, чем те, которые сказал т. Соболев в 1934 г., на первом съезде(61), когда он сказал, что правительство для писателей все дало, кроме одного: не дало права писать плохо!

Я по характеру своему, видимо, проявил либерализм, видимо, некоторые, кого я критиковал, тоже оказали на меня воздействие, поэтому я сказал бы несколько примиренчески: не только плохо, а писать неверно, потому что могут быть и не совсем на высоком уровне написаны произведения, но неверно писать, т.е. с неправильными исходными и неправильным направлением, этого никак нельзя позволить! Почему? Потому что это брак!

Вы скажете: нет производства без брака! Это верно. Но когда слесарь делает брак какой-то детали, то стоимость затрат — это только стоимость труда и материала. Также и другие. Но если вы делаете брак — это не брак вашего труда, т.е. вашего времени и вашего таланта; нет, эта бракованная продукция будет жить и будет прокладывать дорогу даже тем, кто еще не научился на ногах твердо держаться и разбираться в художественных произведениях. И поэтому этот человек видит, что написал писатель, а вы знаете какое уважение воспитала наша партия к писателям, к художественным произведениям, к печатному слову. Поэтому этот брак будет восприниматься как нечто настоящее, что нужно изучать, что нужно зубрить.

Вы понимаете, какой вред он наносит нашему обществу, нашему коммунистическому обществу!

Вы скажете — а гарантия какая?

Да, конечно, с гарантией трудно, потому что писатель ведь несознательно это делает, а в результате сложившихся условий или неверно наметив себе исходные.

Чтобы этого не допустить, нужно больше товарищеских читок, товарищеской критики и прислушиваться и учитывать эту критику! Вы скажете:

— Тогда, мол, вы уж критикуйте, и контролируйте, и не печатайте!

Но, товарищи, что печатать и что не печатать — в этом очень трудно разобраться. А вообще, чтобы не было ошибок, тогда уж лучше совсем ничего не печатать. Тогда уж будет тот умный, который все запрещает.

Но это была бы глупость! (Аплодисменты.)

Поэтому, товарищи, вы не валите на плечи правительства решать эти вопросы; а вы берите их сами решать, по-товарищески. Но если эта критика — настоящая критика, литературная критика, то нужно, чтобы тут ни сват, ни брат… чтобы она действительно служила одному главному: творчеству литературному. Я думаю, тогда бы вы были значительно сильнее.

Я согласен с выступлением Твардовского, который критиковал с позиций, что лучше мало. Это верно. Дайте одну книгу, но хорошую. Вот Островский написал две книги. Вот это книга — «Как закалялась сталь». Он умер, но, видимо, книга эта будет жить в веках.

Я не буду других называть. У нас есть много других хороших книг. К этому и нужно стремиться, чтобы действительно были хорошие книги.

Я ударился немного в поэзию. Здесь нет тов. Левитана, но я просил бы, чтобы он меня извинил — я ему не конкурент. Но когда-то я любил стихи, когда учился в школе, всегда учил стихов больше, чем учительница задавала. И в душу мне запало одно стихотворение, которое я учил в церковно-приходской школе, — Некрасова. Я хочу его прочесть, так как в какой-то степени оно перекликается с нашим сегодняшним днем.

Я забыл название этого стихотворения, но прекрасно помню на память его содержание. Это из поэмы «Дедушка». Смотрите, какие слова у него!

А написано стихотворение по случаю того, что он видел или прочитал по поводу того, на что способен русский человек, когда ему дают свободу и волю на земле. Он рассказывает о раскольниках, высланных в Сибирь, которым дали там волю и землю. Он рассказывает об этих людях (если вы даже это читали, я заставлю вас еще раз прослушать этот отрывок). (Читает.)

Видите, какие слова: «Воля и труд человека — дивное диво творят». Вот как хорошо Некрасов сказал о человеке. Как рассказал о том, что если воля дана человеку, на что он способен

Но когда Некрасов писал это, масштабы у него были не наши, а что бы сказал Некрасов, если бы жил в наше время? Сейчас, когда за три-четыре года мы подняли целинных земель 36 млн га? (Аплодисменты.) Если тогда было чудо великое, то сейчас у нас уже сверхчудо! Вот в какую эпоху мы живем!

Но мы преклоняемся перед гением Некрасова, который даже в таком малом проявлении видел и понимал, на что способен русский человек, если ему дать волю и землю.

Мы в наше время доказали это не только зрячим, но и слепым нашим противникам. Это видят сейчас все!

Я расскажу вам такой случай. Два дня назад на одном приеме я беседовал с послами. Разговаривали о Женеве, о работе наших министров. И меня посол Западной Германии спросил: «Как, Вы предполагаете, решится вопрос о Германии в Женеве?»(62) Я говорю: «Это уже вы мне скажите, как посол германского правительства, что вы думаете, а я, как бы вы ни думали, считаю, что надо подписывать мирный договор с двумя Германиями». Он отвечает: Это невозможно!» «А если вы считаете, что невозможно, мы пока подпишем договор с Германской Демократической Республикой и подождем того времени, когда для вас это станет возможным и вы подпишете!» (Аплодисменты.)

Он мне сказал: «Нет, этого не будет».

Я говорю:

— Вы не говорите нет. Не торопитесь, обождите.

Тогда один посол, который представляет свою страну в нашем государстве (но этот посол когда-то был гражданином Советского Союза, он и его папаша имели здесь фабрику, а вернулся он к нам послом другой страны, прекрасно говорит по-русски), говорит ему по-русски:

— Знаете, господин посол, не советую Вам спешить со словом «нет». Я тридцать лет тому назад сказал, что Советская власть не укрепится, и Вы видите, что я, оказывается, прогорел.

Даже вот такие люди, которые по своему классовому положению были и остались нашими противниками — мы им живую рану нанесли, собственность их отняли, — даже этих людей мы сделали зрячими, так что они начинают своих коллег по классу поправлять. Не спеши, говорит, может быть, другое придется сказать.

А мы с вами коммунисты. Вы скажете, что не все мы коммунисты, но я сейчас могу позволить себе сказать, что, когда с этой трибуны выступает оратор — рабочий, писатель, служащий, ученый, по речи его не узнаешь, коммунист он или не коммунист. Это и есть живая демонстрация слияния дум нашей партии с думами всего нашего великого Советского Союза! (Аплодисменты.)

Товарищи, а это самая великая награда для нашей партии. Это великая награда ленинскому учению, что сейчас учение нашей партии, программа нашей партии стала уже не научным документом, а бытовым документом, бытовыми взглядами и пониманием всего нашего народа! (Аплодисменты.)

Поэтому те преобразования, которые сейчас совершаются на нашей земле под руководством нашей партии, нашим народом, — это такое дело, что я не знаю, я не берусь подобрать слова, чтобы дать правильное краткое характерное название этому времени и этим делам.

Но, товарищи, награда нам еще и потому, что не только наш народ, а сейчас как никогда высок авторитет нашей страны, высок авторитет нашей политики, международной политики среди стран всего мира. А политика нашего правительства вытекает из политики и учения нашей Коммунистической партии. Это, следовательно, признание того, что Коммунистическая партия, ее учение является всепобеждающим учением. Это большое дело, и каждый из нас должен сделать все, чтобы укрепить это еще больше своими делами.

Товарищи! Видите, как я сам себя люблю, но вы не будете строгими судьями.

И еще я хочу вас немножко понудить и выслушать слова, которые мне нравятся. Вы скажете, что Хрущев за старых поэтов, видимо, это уж возраст такой, это возрастное. Тут не только возраст, а старых поэтов я не только читал, я учил их на память, с детства выучил на память, а сейчас читаю, но уже память не та стала, видно, в этом может сознаться не каждый сатирик, а вы можете тоже в этом сознаться, а если кто не дошел до этого возраста, потом поймете.

Я хотел бы сказать, привести несколько слов из Никитина. Как он говорил о Родине. Я только две строчки приведу.

Уж и есть за что, Русь могучая,

Полюбить тебя, назвать матерью,

Стать за честь твою против недруга,

За тебя в бою сложить голову.

Неплохие слова! Он о Родине говорил. Если Никитин в свое время называл матерью, а мы помним, что Русь не всякому была матерью, — я это беру не только по национальному составу бывшей России, но и по классовому характеру, — уж если Никитин называл Русь матерью, так что же мы должны сказать о нашем Великом Советском Союзе, который действительно стал матерью всем народам и братьями стал народы Великого Советского Союза! (Аплодисменты.)

А этим опять мы обязаны Ленину, мы обязаны нашей партии, мы обязаны нашему советскому строю, мы обязаны этим усилиям нашего народ. Беречь это надо с тем, чтобы нам двигаться вперед к новой заветной цели – построению коммунистического общества. (Аплодисменты.)

Новое время и по-новому сказано, опять же о нашем народе — я не буду читать, тов. Твардовский, вашего стихотворения, которое называется «Почти полвека», оно было опубликовано, кажется, в начале декабря в «Правде», я считаю, что оно перекликается с душевными переживаниями каждого человека, который любит свою Родину, любит Советское государство и гордится его достижениями. (Аплодисменты.)

Товарищи, хотел бы закончить следующим: товарищи, мы ведем сейчас большим фронтом наступление на все, что мешает нашему движению в коммунистическое строительство. Наше общество организовано, если можно выразиться военным языком, в роты, батальоны, полки, дивизии, корпуса, армии, фронты. Мы широким фронтом ведем наступление. Но, товарищи, многие из вас участвовали в войнах и многие из вас имеют раны и прочие воспоминания о великих битвах, которые были с фашизмом в Великой отечественной войне.

Без артиллерии невозможно пехоте пробивать укрепления противника, и вы всегда знаете, что перед наступлением готовилась артиллерия. Тут маршал сидит, я могу что-нибудь напутать, может быть, я уже забыл, а с товарищем Малиновским мы много пережили во время войны, когда он был командующим фронтом, а я был членом Военного Совета — по два боевых комплекта выпускали при артиллерийской подготовке к наступлению, Роман Яковлевич? (Р.Я. Малиновский. Выпускали.)



Страницы: 1 | 2 | Весь текст